Steps towards

Месяц, заполненный тихими мыслями, пролетел для Ацуши, как в тумане. Всё, что он делал, казалось лишь отчаянной попыткой заполнить пустоту внутри. Засиживаясь допоздна в офисе или погружаясь в рутину, он работал до изнеможения. Но, возвращаясь домой, неизбежная тишина окутывала его, и гнетущая боль накатывала волнами, сильнее, чем прежде. С Акутагавой он больше не пересекался напрямую. Вместо этого, общение свелось к минимуму, и даже необходимость сотрудничать с Черными Ящерицами не нарушала хрупкую дистанцию, которую Ацуши выстроил между собой и всеми остальными. Он избегал не только Рюноске, но и любых моментов, которые могли напомнить о том, что он когда-то хотел быть его напарником. Работа стала механической: наблюдение, короткие отчёты, ничего лишнего. Коллеги, казалось, приняли его холодность как данность. Хигучи иногда бросала язвительные замечания, но они лишь скользили мимо, не оставляя следа. Только Чуя, с его пристальным взглядом и врождённой способностью видеть больше, чем ему хотелось, время от времени нарушал эту хрупкую изоляцию. Сегодня, как и в другие дни, Чуя появился на пирсе с видом человека, который держит мир под контролем, даже если на деле это была иллюзия. Короткий обмен репликами с Акутагавой, проверка отчётов — всё это заняло не больше минуты. Рюноске мрачно кивнул, явно раздражённый, но Чуя лишь махнул рукой, отворачиваясь. — Продолжай работать, — бросил он, небрежно уходя в сторону. Его шаги замедлились только тогда, когда он оказался рядом с Ацуши, который, словно статуя, стоял у самого края пирса, глядя вдаль. Вода отражала серое небо, и блондин казался таким же тусклым и выцветшим, как этот пейзаж. — Привет, малыш, — Чуя остановился рядом, скрестив руки на груди. В его голосе звучала привычная усмешка, но глаза выдавали усталость. — Как жизнь? Ацуши оторвался от размышлений и взглянул на него. Его слабая, почти вымученная улыбка больше напоминала тень эмоции. — Живу, — тихо ответил он, возвращая взгляд к серым волнам. — А вы? — Живу, как и ты, — усмехнулся Чуя, но без привычной резкости. — Если это вообще можно назвать жизнью. Повисла тишина. Только шум воды и отдалённые голоса нарушали её, но для Ацуши это не имело значения. Чуя, чуть наклонив голову, внимательно рассматривал его профиль, и, кажется, что-то искал в этом молчаливом юноше. Ацуши чуть заметно кивнул, но не ответил. Его руки крепко сжимали перила, будто это было единственное, что удерживало его в реальности. Чуя бросил взгляд на воду, затем на лицо Ацуши. Выражение рыжеволосого стало жёстче, но он всё равно говорил ровно: — Он так просто не даст тебе покоя, да? Ацуши вздрогнул, но не повернулся. Только его плечи чуть опустились, а голос прозвучал едва слышно: — Я пытаюсь… просто работать. Чуя фыркнул. — Хочешь сказать, что это помогает? Блондин молчал, глядя куда-то вдаль, словно надеясь, что ответ лежит там, за горизонтом. Но ответа не было. Только холодный ветер и глухой плеск волн. — Знаешь, малыш, — продолжил Чуя, поднимая взгляд к низкому небу. — Тот, кто делает вид, что ничего не чувствует, обычно сгорает первым. Ацуши впервые за всё это время посмотрел на него. Его глаза были тусклыми, уставшими, но где-то в их глубине мелькнуло что-то — то ли страх, то ли отчаяние. — Что мне делать? — его голос сорвался, и эти три слова прозвучали так, будто он едва осмеливался их произнести. Чуя помолчал, не спеша отвечать. В его взгляде было что-то суровое, почти грубое, но, как ни странно, это не ощущалось тяжёлым. Скорее — твёрдым, как якорь. — Живи, — сказал он наконец, чётко, как удар. — Живи, даже если это будет мучительно. Это больше, чем сделал он. Эти слова, словно расколовшиеся о камни, остались висеть в воздухе. Ацуши снова отвёл взгляд, но его руки разжались, будто груз стал чуть легче. Чуя посмотрел на него ещё раз, глубоко вздохнул и ушёл, оставив блондина одного. Тишина пирса вновь наполнилась шумом волн и ветра, но в ней всё ещё звучало отголоском: “Живи…”

***

Сегодняшняя встреча с мафией проходила не на привычном причале, а в душной комнате небольшого офиса неподалёку от Порта. Пространство оказалось слишком тесным для всех собравшихся, но Ацуши держался на расстоянии, остановившись в самом углу. Его руки слабо обхватили себя, а взгляд намеренно избегал лиц, особенно одного — того, чьё присутствие почти физически давило на него. Акутагава стоял перед командой, как всегда прямой и собранный, его голос звучал чётко и уверенно. Говоря о деталях задания, он время от времени останавливал взгляд на людях перед собой, его глаза быстро перескакивали с одного лица на другое. Когда взгляд зацепился за фигуру Ацуши в самом конце, он задержался на долю секунды, как будто сам этого не заметил. Его голос звучал низко, ровно, с идеальной чёткостью, как холодный клинок, пронзающий напряжённый воздух. Каждое слово ударяло ритмично, без колебаний, подчёркивая его уверенность и контроль. Ацуши слушал, но не слышал. В ушах звучал только голос Акутагавы, глубоко пробирающийся в сознание. Этот голос напоминал ему шёпот надвигающейся бури — властный, неизбежный, гипнотизирующий. Его слова терялись, заменяясь этим завораживающим ощущением. Он чувствовал, как этот голос тянет его куда-то, как заставляет ослабить хватку над собственным сознанием. Ему вдруг стало трудно дышать. Воздух казался плотным, как вода, а расстояние до выхода — бесконечным. Он медленно отвёл взгляд от пола, посмотрел на дверь и, не выдержав, развернулся и вышел. “Хватит. Я не могу это больше слушать…” Не поднимая глаз, Ацуши тихо развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась почти бесшумно. На выходе он поймал взгляд Хигучи: её осуждение было открытым, почти холодным. Акутагава продолжал говорить. Ни голос, ни осанка не дрогнули, как будто ничего не произошло. Но когда дверь за Ацуши закрылась, в его глазах промелькнуло что-то большее, чем раздражение. На мгновение его взгляд бросился к двери — острый, колючий, но вместе с тем странно… опустошённый. Впрочем, этого никто не заметил. Акутагава заставил себя вернуться к делу, скрыв тень эмоций за привычной маской. Снаружи Ацуши глубоко вдохнул, надеясь, что свежий воздух поможет ему успокоиться. Но голос Акутагавы всё ещё звучал в его голове. Он откинул голову назад, глядя в небо, покрытое серыми облаками, и закрыл глаза, пытаясь избавиться от этого ощущения. “Почему я вообще его слушал?” — в голове блеснула мысль, горькая, словно полынь. Он чувствовал, что теряет контроль над собой, и это пугало его больше всего. Ацуши стоял на краю пирса, окружённый тишиной, нарушаемой лишь плеском волн и порывами холодного ветра. Солнце давно село, оставив после себя только мрачное серое небо и слабый свет фонарей, освещавших пристань. Перед ним на перилах стояла чашка остывающего чая. Тонкие струйки пара едва поднимались в прохладный воздух, и слабый аромат цитрусовых смешивался с запахом соли. Он подпер щёку рукой, его взгляд устремлён вдаль, но глаза были пустыми. Всё, что он видел перед собой, словно размывалось в одно сплошное пятно. Ветер раскачивал его волосы, шевелил длинный хвост, который обвился вокруг ноги, чуть подрагивая — единственное, что выдавало его напряжение. Мысли, как волны, накатывали и отступали. Они тянули его назад, туда, куда он больше не хотел возвращаться. И, как всегда, все дороги вели к Акутагаве. Этот замкнутый круг из воспоминаний и вопросов разрывал его изнутри. Он тяжело выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из себя это чувство, но гнетущая тяжесть оставалась. Ацуши медленно сунул руку в карман и достал телефон. Экран осветил его лицо мягким голубоватым светом, подчеркнув усталость, тени под глазами и мерцающий блеск золотых глаз. Его пальцы замерли на экране, как будто боялись сделать следующий шаг. Несколько секунд он смотрел на телефон, не мигая, будто от этого зависел весь мир. Вдохнув глубже, чем обычно, он всё-таки открыл галерею. Фотографии. Их было немного, но каждая, как крючок, вонзалась в сердце. На первом снимке — закат на стеклянном мосту. Небо переливалось оттенками оранжевого, пурпурного и алого, словно нарочно старалось показать, как прекрасен этот момент. Но взгляд Ацуши притянули не краски неба, а фигуры на переднем плане — Акутагава и Хигучи. Акутагава стоял спокойно, с лёгким наклоном головы. Его профиль казался выточенным, а глаза были сосредоточены на чём-то вдали. В его позе читалась необычная мягкость, непривычная для него. Рядом стояла Хигучи — сияющая, с искренней радостью в глазах и лёгким волнением в улыбке. Ацуши почувствовал, как грудь сдавило. Он сжал телефон так сильно, что пальцы побелели. Неосознанно он начал прокручивать фотографии дальше. Следующий кадр, и ещё один. Закат, уличные огни, Хигучи с чашкой кофе, а рядом — Акутагава. На одном из снимков он смотрел прямо в камеру, его взгляд был спокойным, почти… тёплым? Ацуши напрягся, словно этот взгляд был обращён к нему, и тут же поймал себя на этой мысли. Под одной из фотографий Чуи он заметил комментарий: «Всё было идеально! Спасибо за лучший вечер в моей жизни!» Эти слова врезались в сознание. Ацуши поспешно выключил экран, опустил телефон и сжал перила пирса, как будто это могло помочь справиться с тем, что поднялось внутри. Ветер обжигал лицо, но слёзы уже начали подступать, и никакой холодный воздух не мог их остановить. Он закрыл глаза, но перед ним всё равно всплывали те самые снимки: Акутагава рядом с кем-то, кто выглядел таким счастливым, а он сам — таким, каким Ацуши никогда его не видел. Телефон снова загорелся в его руке. Словно на автомате, он разблокировал экран и начал сохранять фотографии. Одну за другой. Снимки, комментарии, всё. «Это поможет», — холодно сказал он себе, чувствуя, как сердце бьётся в горле. — «Каждый раз, когда мне захочется подойти к нему, заговорить, я буду смотреть на них. Они напомнят мне, где моё место». Он медленно вдохнул, но это не помогло. «Я ему не нужен. Всё, что я мог ему дать, я уже отдал. Теперь у него есть те, с кем он хочет быть рядом. Люди, которые делают его… счастливым». Каждое слово отдавалось болезненной рваной раной внутри. Ветер усилился, и волна накрыла деревянный настил пирса, брызги окатили его ноги. Ацуши даже не шелохнулся. Его взгляд был пустым, а хвост, обвившийся вокруг ноги, едва заметно дёрнулся. «Привыкай», — повторил он про себя, чувствуя, как внутри что-то ломается. — «Привыкай к тому, что тебя больше нет в его жизни. Привыкай». Его взгляд снова устремился на тёмную, неспокойную поверхность воды. Ветер развевал тонкие клубы пара, поднимающиеся из чашки. Аромат чая мягко обволакивал, но даже он не приносил утешения. Ацуши прикрыл глаза, проговаривая то, что за последние дни стало его мантрой: это часть реальности, которую он должен принять. Должен привыкнуть. Потому что иначе он просто не выдержит, если всё это повторится. Позади раздались шаги, негромкие, но слишком отчётливые в тишине пристани. Ацуши медленно обернулся, его взгляд с надеждой поднялся на того, кто подошёл. — Чуя-сан, вы сегодня ран… — начал он, но голос тут же оборвался. Вместо ожидаемого рыжеволосого ментора перед ним стоял Акутагава. Брюнет смотрел на него, его лицо сохраняло привычную холодную сдержанность, но при этом в глубине глаз вспыхнуло нечто резкое, как искра. Не раздражение — что-то сложнее. Ацуши застыл, а затем резко отвёл взгляд. Лишь на миг его затуманенные, красные от слёз глаза встретились с пронзительным взглядом Акутагавы, и этого мгновения было достаточно, чтобы между ними повисло тяжёлое, мучительное молчание. Акутагава шагнул ближе, не сводя взгляда с оборотня. Он заметил покрасневшие веки, дрожащие пальцы, которыми тот пытался спрятать телефон. Но больше всего его задело другое. — Ты… действительно подумал, что это Чуя? — голос брюнета был тихим, почти ровным, но в нём проскользнуло что-то ледяное. Ацуши дёрнулся, как будто его ударили. Он судорожно вдохнул, опустив голову ещё ниже. — Извините… — выдавил он хрипло, спрятав лицо рукой. Его голос звучал надломленно, почти шёпотом. — Ты сбежал с брифинга, — продолжал Акутагава, делая ещё один шаг вперёд. В его интонации не было привычной резкости. Он смотрел на Ацуши, и его собственные эмоции вдруг стали слишком сложными, чтобы их можно было выразить словами. Ацуши чувствовал это давление. Его сердце колотилось как бешеное, а паника накатывала волнами. — Извините, — повторил он, срываясь на шёпот, но даже не осмелился поднять голову. Его пальцы крепче сжали край перил, а хвост подрагивал, будто стремясь спрятаться от этого взгляда. Акутагава молчал, будто ждал чего-то. Его взгляд скользнул по напряжённой фигуре оборотня, по дрожащим плечам, по отчаянной попытке скрыть следы слёз. Он не понимал, почему это задело его так сильно. Почему он не мог просто развернуться и уйти, как делал всегда. — Джинко… — начал он, но не успел договорить. Ацуши резко развернулся и сорвался с места, будто не выдержав тяжести этой ситуации. Его способность активировалась мгновенно, движения стали размытыми. Он мчался прочь, даже не оглянувшись. — Джинко! — голос Акутагавы был резким, почти злым, но оборотень уже исчез вдали. Брюнет остался стоять на месте, глядя туда, где ещё секунду назад был Ацуши. Ветер растрепал его волосы, но он не обращал на это внимания. Его взгляд был напряжённым, но внутри него разгоралось странное, едкое чувство. Чувство, которое он так и не смог выразить словами. Остывшая чашка чая осталась сиротливо стоять на перилах, рядом с глубокими царапинами на асфальте, оставленными когтями. Акутагава стоял на краю пирса, не двигаясь. Его пальцы медленно сжались в кулаки, ногти впились в ладони так, что стала чувствоваться острая боль, но она не могла заглушить другое чувство. Он смотрел в темноту, туда, куда только что исчез Ацуши. Его сердце билось глухо и размеренно, но внутри разгоралась буря. Гнев, горечь, растерянность — всё смешалось воедино. — Снова… — он выдохнул так тихо, что ветер сразу же унес это слово. Он не знал, что именно ощущал сейчас сильнее — раздражение от того, что Ацуши снова убежал, или обиду из-за того, что тот даже не дал ему возможности сказать хоть что-то. Акутагава знал, что Ацуши будет избегать разговора. Оборотень всегда был тупым пугливым кошаком. Но почему-то на этот раз всё казалось другим. Он вспомнил, как Ацуши обернулся, заплаканный, разбитый. Едва подняв глаза, он произнёс чужое имя. Чуя-сан… Это отдалось в груди чем-то резким, болезненным. «Я пришёл сюда ради тебя. Ради того, чтобы хоть раз попытаться разобраться в этом хаосе, который ты оставляешь после себя.» Ацуши даже не взглянул на него по-настоящему. Он отвернулся так быстро, будто не мог выдержать его присутствия. И вместо того, чтобы объясниться, он просто… сбежал. Акутагава тяжело вздохнул, опустив взгляд, его кулаки разжались, но пальцы остались напряжёнными. “Почему я вообще пришёл?” Внутри разгоралось всё большее раздражение. И дело было не только в поступке Ацуши, а в самом себе. Он злился, что позволил этим эмоциям взять верх, что нарушил привычный порядок ради чего-то, что, как оказалось, было нужно только ему. Гнев жёг его изнутри, смешиваясь с горечью. Он наконец заставил себя сдвинуться с места и шагнул ближе к краю пирса. Его взгляд зацепился за перила, где всё ещё стояла чашка. Пар над ней почти исчез, но слабый аромат мяты и апельсина всё ещё витал в воздухе. Акутагава молча смотрел на чашку, оставленную на перилах. Маленькая, с серебряными звёздами, такая же нелепая, как и её хозяин. Джинко всегда таскал её с собой, словно это что-то значило. Сколько раз Акутагава видел, как он пьёт из неё свой чай — почти такой же сладкий, как сам оборотень. Три кубика сахара. Всегда три. Брюнет провёл пальцем по кромке фарфора, неосознанно задерживая дыхание. Эта вещь была личной. Той, к которой Ацуши прикасался каждый день. Сейчас она лежала в его руках — последняя материальная связь с тем, кто только что сбежал. Акутагава должен был разозлиться. На него. На себя. На этот дурацкий, уже холодный чай. Вместо этого он поднёс чашку к губам и сделал глоток. Что-то в этом действии было неправильным. Почти пугающим. Словно Ацуши всё ещё был рядом. Раздражение вспыхнуло с новой силой. Глупый, никчёмный Джинко. Сперва уходит посреди брифинга, потом смотрит на него с этим несчастным, заплаканным лицом, а после и вовсе сбегает, даже не сказав ни слова. “Когда всё стало так… ужасно, Джинко? Когда твоё присутствие перестало бесить, а отсутствие стало невыносимым?” Мафиози вглядывался в узоры на чашке, но видел перед собой только пустоту. Тягостное, удушающее чувство, которое он старался игнорировать, становилось всё сильнее. С каждым днём. С каждым шагом, что Ацуши делал в сторону от него. Глупый Джинко. Нужно будет вернуть ему эту убогую «котячью плошку». Но не сегодня. Сегодня Акутагава заберёт её с собой. Брюнет всё ещё сжимал чашку, когда позади него раздались осторожные шаги. — Акутагава-сама, — голос Хигучи был мягким, почти неуверенным. — Уже поздно… Может, прогуляемся к озеру? Свежий воздух поможет вам отвлечься. Он медленно поднял на неё взгляд, но в его серебряных глазах не отразилось ни одной эмоции. На какое-то мгновение он просто молчал, будто обдумывая, что именно она сказала, а затем, безразлично кивнув, сделал шаг вперёд. Прогулка должна была помочь. Он должен был отвлечься. Но стоило им углубиться в тихие улицы, как слова Хигучи начали звучать всё глуше, теряясь в вязкой пустоте его сознания. Она говорила о чём-то привычном, о заданиях, о делах, о том, как красиво озеро вечером, но всё это пролетало мимо. Акутагава не слушал. Каждый шаг эхом отдавался в его голове, словно гулкое напоминание о чём-то невыносимом. Ещё недавно он стоял на пирсе, ещё недавно смотрел в заплаканные глаза оборотня, ещё недавно… делал этот проклятый шаг навстречу. И всё ради чего? Чтобы услышать, как его путают с Чуей? Чтобы увидеть, как Ацуши шарахается от него, как от чего-то чужого и опасного? Чтобы снова наблюдать, как он сбегает, даже не пытаясь дать объяснение? В груди нарастала тяжесть — вязкая, неумолимая, такая, от которой не избавиться. Он шёл рядом с Хигучи, но был бесконечно далёк от неё. От всего. "Когда всё стало так ужасно, Джинко?.."