Steps towards

Небо над портом густело, грозя пролиться дождём в любую минуту. В воздухе стояла тяжёлая, удушливая влажность, от которой одежда липла к коже, а вода внизу казалась вязкой, будто застывшей. День подходил к концу, но вместо облегчения в атмосфере витала лишь усталость. Чёрные Ящерицы собрались на пирсе, молча переговариваясь между собой в ожидании, когда можно будет разойтись. Кто-то выглядел хмурым, кто-то лениво тёр виски, пытаясь отогнать головную боль после долгого дня. Напряжение медленно оседало на плечах каждого, пока его не разорвал резкий голос: — Минутку тишины, пожалуйста! Хигучи стояла чуть впереди, её осанка была выпрямленной, голос — звонким, почти радостным. Но за этой радостью угадывалось нечто другое — что-то нарочито самоуверенное, с оттенком превосходства. — Завтра брифинга не будет, — объявила она, переводя взгляд с одного лица на другое. — Акутагава-семпай отправляется на другую миссию сегодня вечером. Несколько дней его не будет. Глухая тишина на миг зависла в воздухе. Несколько человек переглянулись, кто-то кивнул, принимая информацию. Большинство восприняли это как нечто само собой разумеющееся, но в глазах некоторых промелькнул лёгкий интерес — когда речь заходила об Акутагаве, равнодушных почти не оставалось. Хигучи, казалось, наслаждалась этой минутной паузой, будто намеренно подчёркивая, насколько высоко стоит её семпай. — Сейчас я раздам вам папки с информацией на ближайшие пару дней, — продолжила она. — Тот, кто получит свою, может идти домой. Изучите всё внимательно, чтобы завтра не было глупых вопросов. Она двинулась вдоль группы, плавно раздавая документы. Её движения были точными, уверенными, словно отрепетированными. Каждый раз, передавая папку, она задерживалась на мгновение — улыбалась своим, бросала короткий комментарий, насмешливо хмурила брови, если кто-то замешкался с ответом. Чёрные Ящерицы принимали папки с разной реакцией: кто-то кивал сдержанно, кто-то мрачно бросал взгляд в сторону, но никто не осмеливался выказать недовольство. Всё шло ровно, привычно, пока в поле зрения Хигучи не оказался последний человек, которому она ещё не вручила документ. Ацуши. Её улыбка стала чуть шире, взгляд — пристальнее. Какой-то странный блеск мелькнул в её глазах, когда она сделала шаг ближе. — Это для тебя, — сказала Хигучи, протягивая папку. Но вместо того, чтобы передать её в руки, она сделала вид, будто случайно уронила её. Глухой шлепок. Папка упала прямо в лужу у ног Ацуши. Вода мгновенно впиталась в бумагу, грязь разлилась по страницам, которые начали расслаиваться. Он смотрел на неё, не сразу понимая, что только что произошло. — Ой! — воскликнула Хигучи, притворно прикрыв рот рукой. Голос её звучал нарочито удивлённо, с оттенком фальшивого раскаяния. — Прости! Я думала, что у напарника Акутагавы-семпая должна быть достаточно хорошая реакция, чтобы подхватить папку. На фоне раздался короткий смешок. Ацуши дёрнул ушами. Затем ещё один — кто-то из членов команды тихо хихикнул, будто ждал продолжения. Хигучи не остановилась. — Как жаль, что ты такой неуклюжий, — добавила она, делая шаг назад, чтобы лучше рассмотреть его реакцию. Ацуши всё ещё молчал. Он смотрел вниз, на грязную мокрую папку. В груди что-то сжалось. Она… сделала это нарочно. Мысль пронзила сознание, и он вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, глухое, напоминающее рык. Он мог бы поверить в случайность, но Хигучи смотрела на него слишком прямо, слишком выжидающе. Команда наблюдала, кто-то скрыто ухмылялся. "Они ждут, что я просто подниму её и уйду." Ацуши медленно сжал руки в кулаки, когти впились в ладони. Он пытался дышать ровно, но воздух в лёгких стал тяжёлым. Ещё секунда — и его хвост дрогнул, выдавая напряжение. "Спокойно. Это просто бумага. Просто вода. Просто…" Но внутри всё кипело. Ацуши никогда не был из тех, кто реагирует на провокации. Он знал, каково это — быть объектом насмешек. Он столько раз терпел. Но что-то внутри изменилось. Он вспомнил, как Акутагава смотрел на него, когда он сбежал с пирса. Вспомнил, как Чуя сказал ему жить дальше. Как тот мир, который он едва начинал строить, снова начал рассыпаться. Как будто каждый день, каждое слово и каждая эмоция, которые он пытался удержать в себе, превращались в оседающий на сердце пепел. Нервы не выдержали. Щелчок. Белоснежная шерсть покрыла руки и ноги. Когти удлинились, впиваясь в мокрый асфальт. Мышцы напряглись, сдерживая импульс к движению. Уши нервно дёрнулись, улавливая каждый звук вокруг. И когда он поднял взгляд на Хигучи, его глаза вспыхнули кровавым пурпуром. Она не успела даже отшатнуться, как Ацуши шагнул вперёд и резко схватил её за горло. — Что ты… — её голос захлебнулся, превращаясь в сдавленный хрип, когда его когтистые пальцы сомкнулись на её шее. Он не дал ей времени осознать происходящее. Рывок — и её ноги соскользнули по мокрым доскам, оставляя на дереве хаотичные следы от каблуков. Её пальцы в панике схватили его запястье, но он даже не вздрогнул. Он тащил её к самому краю пирса, не обращая внимания на дрожащие удары по своей руке. Они не имели значения. Первый, кто осознал, что происходит, громко выдохнул. Потом ещё кто-то затаил дыхание. Но никто не вмешался. Хигучи судорожно дёрнулась, её каблуки с глухим стуком скользнули по мокрому дереву, но сцепление было слишком слабым. Её руки отчаянно метались в воздухе, пытаясь за что-то ухватиться, но вокруг не было ничего, кроме его холодного, чужого прикосновения. И тогда она поняла. Он действительно бросит её вниз. Ацуши не остановился. Не замедлился. Просто швырнул её в воду. Громкий всплеск прорезал застывшую тишину, а за ним послышались короткие судорожные вдохи тех, кто смотрел. Она ушла под воду, и секундное молчание тянулось, как бесконечность. Ацуши смотрел вниз, не моргая. Будто проверяя, осталось ли в ней ещё что-то живое. Её голова вынырнула на поверхность. Она захлебнулась, жадно хватая воздух, дёрнулась в воде, пытаясь выбраться. — Чёрт, помогите ей кто-нибудь! — кто-то первый сорвался с места, бросаясь к краю. Но большинство стояли, не двигаясь. Страх разлит в воздухе, в дрожащих взглядах, в сжатых пальцах. Страх не за неё. Страх перед ним. Перед этими звериными глазами, перед спокойной, безразличной яростью, с которой он только что отшвырнул её в воду. Ацуши развернулся, будто ничего не случилось. Он подошёл к луже, где валялась испорченная папка, поднял её одной когтистой рукой и лениво разжал пальцы. Мокрая бумага сразу начала рваться. Грязь размывала текст, склеивала страницы. Несколько секунд он просто смотрел. А потом резко сжал папку, расплющивая её в руке. Как будто именно это — не Хигучи, не испуганные взгляды, не страх, заполнивший пирс — действительно довело его до бешенства. Как будто мир вокруг трескался, а он упрямо сосредотачивался на единственной вещи, которую мог контролировать. "Когда всё стало так… ужасно?" Эта мысль пронеслась в его голове едва слышным эхом. Но он не пытался на неё ответить. Гин стояла в стороне, наблюдая. Она видела, как Ацуши с силой бросил Хигучи в воду, как те, кто ещё секунду назад смеялся над ним, замерли в напряжённом молчании. Видела его спину, напряжённые плечи, когтистые пальцы, сжимающие грязную, размывающуюся водой папку. А главное — она видела выражение его лица. Злоба ушла. Осталась только пустота. Этот взгляд не напоминал ей того мальчишку, которого она видела, когда он впервые появился в Мафии. Тогда он выглядел растерянным, настороженным, но всё равно цеплялся за каждое проявление доброты, даже если получал его не от самых добрых людей. Она видела, как он общался с её братом — как напряжённо следил за каждым его движением, как искал внимания в редких, холодных словах. Как хватался за малейшую возможность быть полезным. Сейчас перед ней стоял тот же Ацуши — но что-то в нём было надломлено. Гин подошла ближе, едва слышно ступая по мокрому дереву. В руках она держала свою папку. — Я могу поделиться с тобой, Накаджима-кун, — спокойно сказала она. Он обернулся. Его звериные глаза с узкими вертикальными зрачками остановились на её лице. Несколько секунд он молчал, затем медленно кивнул. — Спасибо, — сказал он. Голос мягкий, вежливый. Но в нём звучало что-то ещё. Не злоба, не ярость — призрачная, приглушённая грусть. Этот тон был ей знаком. Перед ней снова стоял тот самый Ацуши. Осторожный. Чуткий. Тот, кто болезненно реагирует на грубость, но обязательно отплатит за доброту, какой бы она ни была. Гин наклонилась чуть вперёд. — Если хочешь, — негромко предложила она, — можем сходить в кафе неподалёку. Выпьем чая, прочитаем брифинг вместе. Ацуши замер. Сейчас любое общение казалось ему непосильной задачей, желание остаться одному было почти инстинктивным. Но голос Гин звучал спокойно, ровно, без намёка на жалость. Он кивнул. — Хорошо, — ответил он тихо. Они дошли до небольшого кафе на соседней улице. Внутри было тихо, пахло свежей выпечкой и тёплым чаем с пряностями. В это время суток здесь почти не было посетителей — лишь пара человек за дальними столиками. Гин выбрала место у окна, и они сели друг напротив друга. — Здесь всегда спокойно, — сказала она, протягивая Ацуши чашку с чаем. Он принял её, коротко кивнув, но даже не посмотрел на напиток. Вместо этого молча открыл папку и углубился в чтение. Гин не стала ему мешать. Она наблюдала за ним поверх своей чашки, позволяя тишине уютно заполнить пространство между ними. Её спокойствие было естественным, неторопливым — таким, какого не хватало ему самому. Брифинг оказался простым. К тому моменту, как они дочитали его до конца, чай остыл, а напряжение, сковывавшее Ацуши после конфликта, незаметно ослабло. — Ну что, теперь ты точно не пропустишь ничего важного, — прокомментировала Гин, закрывая папку. — Спасибо, что помогла, — ответил Ацуши, впервые за вечер позволяя себе слабую улыбку. Он ещё не знал, что именно изменилось, но чувствовал, что рядом с Гин ему проще дышать. Она не смотрела на него с опаской, не бросала на него взгляды, полные презрения или насмешки. Она просто была рядом, и это само по себе казалось странной передышкой. — Как прошёл твой день? — спустя минуту спросил он, всё ещё немного рассеянно. — Обычный, — пожала плечами Гин. — Ничего интересного. Но… не так уж плохо. Разговор тёк ровно, плавно, без острых углов. Гин отвечала коротко, но с долей тепла, создавая у Ацуши ощущение, что никто не будет его поддевать, никто не ждёт от него оправданий или объяснений. Это было похоже на отдых. Но отдых всегда заканчивается. Когда чай был допит, а разговор естественным образом замедлился, Гин отставила чашку и вдруг чуть наклонилась вперёд. Ацуши уловил перемену сразу. Пространство между ними будто сжалось, воздух стал чуть тяжелее. Она взглянула прямо на него, и в этот момент ему показалось, что её серые глаза потемнели. Эта холодная, бесстрастная сталь… Он знал этот взгляд. Знал его слишком хорошо. Внутри что-то болезненно сжалось. — Ты мне должен, — произнесла Гин ровно, без лишних эмоций. Ацуши не сразу ответил. Он открыл рот, хотел привычно сказать что-то вроде «Да не за что» — и осёкся. Тишина между ними растянулась на несколько секунд, слишком долгих для обычного разговора. Его пальцы непроизвольно сжались на остывшей чашке, а взгляд замер на её лице, изучая детали. Она ждала. И он понял: всё это, её спокойствие, её поддержка, её безмятежный голос — всё это не было случайностью. Её мягкость была всего лишь тактикой. Она знала, что именно нужно сказать. Знала, что именно нужно сделать. Чтобы он почувствовал себя обязанным. Чтобы он не мог просто уйти, оставив её помощь без ответа. Ацуши выдохнул и, наконец, слабо улыбнулся — натянуто, едва заметно. — Понимаю, — тихо сказал он. — И что именно ты хочешь? Гин не отвела глаз. Её взгляд был прямым, почти пронизывающим — не угрожающим, не гневным, но таким, который невозможно игнорировать. — Когда мой брат вернётся через два дня, — начала она ровно, её голос звучал спокойно, но в этой спокойности ощущалась твёрдая, неколебимая сила, — ты подойдёшь к нему и поговоришь с ним так же, как сейчас говорил со мной. Ацуши непроизвольно напрягся. — Спросишь, как прошёл его день. Как он себя чувствует. И когда он начнёт орать, как обычно, ты не сбежишь от него. Подождёшь, пока он не успокоится. Рядом. Что-то в её словах заставило Ацуши задержать дыхание. Голос Гин не имел ничего общего с голосом её брата. В нём не было той резкой, нетерпеливой злобы, не было накипающего раздражения, которым Акутагава срывался на него раз за разом. Но несмотря на это… Это всё равно было похоже на него. Та же безоговорочная уверенность. Та же требовательность, будто другого варианта просто не существовало. Она не просила. Она утверждала. — Ты же понимаешь, что… — начал он, но Гин не дала ему договорить. — Ничего другого меня не устроит, — отрезала она. Её голос по-прежнему был ровным, но в нём появилось что-то такое, от чего внутри у Ацуши всё болезненно сжалось. — Это единственная просьба. — Зачем тебе это? — спросил он, но голос дрогнул. — У него уже есть с кем говорить о том, как прошёл его день. Есть с кем гулять. Есть кого целовать. Что ты вообще хочешь, чтобы я ему сказал?.. Гин смотрела так же спокойно, но в её глазах было что-то, от чего внутри всё сжималось. — Мне без разницы, что ты скажешь, — ответила она. — Дай, наконец, сказать ему. Он почувствовал, как в груди холодеет. Гин не дала ему ответить. — Поговори с ним, пока он не натворил чего-то, что уже не сможет исправить. Пока он не убил тебя. Или себя. Снова. Тишина повисла над столом, тяжёлая, давящая. Мир вокруг будто погрузился в глухую тишину. Ацуши смотрел на неё, но видел совсем другое. Он видел лезвие меча, окрашенное алой кровью. Чувствовал, как черные ленты скручивают его, сжимают в отчаянной хватке и тащит прочь от боля боя, а затем отшвыривают вниз, в безопасность. Видел взгляд Рюноске в последний раз, веря, что больше не увидит его никогда. Гин продолжала смотреть прямо на него, и в её взгляде не было ни капли сомнения. — Хорошо, — наконец сказал он, опустив взгляд. — Я попробую. — Не попробуешь, — спокойно поправила Гин. — Ты сделаешь это. Ацуши напрягся ещё сильнее. Она не давала ему шанса на отступление. — Хорошо, — выдавил он, чувствуя, как слова будто разрывают его изнутри. Гин больше ничего не сказала. Но её взгляд, холодный и бесстрастный, словно ледяная вода, прожигал его насквозь. И в этот момент он почувствовал то же самое, что чувствовал всякий раз, сталкиваясь с её братом. Ту же власть. Ту же безжалостную целеустремлённость, от которой всегда хотелось бежать. Но теперь — некуда.