Steps towards

Дверь в офис с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что с потолка осыпалась пыль. Разговоры мгновенно стихли. Все взгляды разом обратились к вошедшему, и в следующую секунду воздух в комнате сгустился, стал вязким, удушающим, давящим, как перед самым разрушительным ударом бури. — У меня, блядь, мало времени, — голос Чуи был холодным и резким, словно лезвие, рассекшее натянутую тишину. — Так что все заткнулись и слушают. В тот же миг гравитация обрушилась на комнату с сокрушительной силой. Металл столов застонал, пол треснул паутиной мелких расколов. Люди рухнули на колени, едва хватая воздуха. Даже те, кто несколько секунд назад сидел с самодовольными ухмылками, теперь прижимались к полу, пытаясь хоть как-то справиться с давлением. Даже Акутагава. Он на мгновение застыл, в шоке осознавая, что не может устоять. Что вынужден подчиниться. Гнев обжёг его изнутри, но он заставил себя поднять голову. Встретиться взглядом с старшим мафиози. Тот смотрел на него сверху вниз, и в глазах у него полыхало не просто раздражение — чистая, выжигающая изнутри ярость. — Ты, мать твою, в своём уме, Акутагава? — его голос был опасно ровным. Акутагава с трудом взял себя в руки, его мышцы были напряжены, руки упёрлись в пол, но он не позволил себе выглядеть сломленным. — О чём ты? Чуя сощурился, его губы искривились в презрительной усмешке. — О том, что твоя тупая шлюха… — он резко развернулся к Хигучи, и та вздрогнула, но не посмела поднять голову, только сильнее стиснула пальцы на коленях. — Решила, что может прилюдно унижать того, кто находится под моим покровительством. Он сделал медленный шаг вперёд, его сапоги глухо стукнули по полу. Воздух сгустился ещё сильнее, гравитация давила, будто в следующий момент она окончательно сломает всех, кто сейчас стоял перед ним на коленях. — Я в курсе, — в его голосе звенела сталь, — того, как она бросила в грязь чёртову папку, сделав вид, что это случайность. Чуя резко метнул взгляд к Акутагаве, и теперь в этих голубых глазах не было ничего, кроме ярости. — Ты вообще помнишь, кто тут командует? Ты забыл, какое место я занимаю в Мафии, а какое занимаешь ты?! Акутагава встретил его взгляд, и в его глазах зажглось что-то колючее, упрямое, но не вызывающее. Он был зол, но молчал. Держал себя в руках. Хотя его плечи были напряжены, а пальцы судорожно сжались в ткань одежды. Но Чую это не волновало. — Я дал этому оборотню свою защиту. С первого же дня. При всех вас. — Он чуть наклонился вперёд, его голос стал тише, но от этого ещё опаснее. — А значит, любое неуважение к нему — это неуважение ко мне. Способность, давившая на всех, вдруг отступила. Воздух, будто прорвавшись через сдавленное горло, резко наполнил лёгкие тех, кто ещё секунду назад не мог нормально дышать. Кроме Акутагавы. На него гравитация всё ещё давила, словно невидимая рука сжимала его горло, заставляя ощутить, что всё это — не просто разговор. Чуя смерил его ледяным взглядом. В комнате стояла удушающая, напряжённая тишина, сквозь которую, казалось, можно было услышать, как колотятся сердца тех, кто всё ещё стоял на коленях. — Ты совершенно распустил свою команду, Акутагава. И, видимо, каждая блядина, которую ты трахаешь, — Чуя даже не изменил тон, произнося это так, будто говорил о погоде, — думает, что это даёт ей право игнорировать слова руководителя Исполнительного отдела. Он говорил медленно, ровно, каждый звук падал в комнату с отточенной, убийственной ясностью. — Как ты считаешь… чья это вина? Кому отвечать за такую блядскую самоуверенность? За такое неуважение, а, киддо? В комнате воцарилась мёртвая тишина. — У тебя есть два варианта, — продолжил он холодно. — Либо я доходчиво объясняю это твоей девке. Либо я объясняю это тебе. Потому что, кажется, ты не в состоянии держать своих шавок в узде. В следующее мгновение гравитация ударила с новой силой. Воздух стал вязким, тяжёлым, гнул людей к полу, как если бы само пространство подчинилось ярости Чуи. — Ну? Долго мне ждать, пока ты расчехлишься ответить? — усмехнулся он, смерив Акутагаву взглядом. Акутагава не двинулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но внутри всё сжалось в ледяной ком. “Какого черта?” Два дня назад он уехал на задание. Два дня. И теперь, стоя перед Накахарой, он понятия не имел, о чём идёт речь. Но Чуя смотрел на него. Не на Хигучи. На него. Значит, он должен был принять это на себя. — Я приму любое наказание, — ответил Акутагава. Спокойно. Ровно. Как лидер своей команды. Чуя окинул его долгим взглядом, в котором не было ни тени удовлетворения. — Поработаешь в Трущобах неделю. Низший ранг. Один. Я запрещаю использовать любые ресурсы Мафии, вкалывать будешь за двоих — за себя и свою шалаву. Детали обсудишь с Хироцу. Свободен, — сухо бросил он. Развернулся и вышел, даже не посмотрев назад. Дверь с грохотом захлопнулась. И давление исчезло. Будто кто-то вонзил нож в тугой узел напряжения и разрезал его — воздух в комнате стал вновь доступным, но от этого почему-то никому не стало легче. Акутагава медленно встал с колен, удерживая спину идеально прямой, но внутри него бушевал ураган. Он чувствовал, как напряжение скручивается в плотный ком, давит под рёбрами, заполняет лёгкие чёрным, едким гневом. Он перевёл взгляд на Хигучи. Она не смела поднять голову, но её плечи дрожали от остаточного страха. — Объяснись, — тихо, почти лениво бросил он. И эта леность была опаснее крика. Хигучи вздрогнула. — Я… Акутагава-сама… Это было недоразумение! — По существу. Он не повысил голос, но она тут же осеклась, лихорадочно сжав руки перед собой. — Я… я бросила папку в грязь вместо того, чтобы передать её Джинко, — голос её был тонким, надломленным. Акутагава закрыл глаза. Вдох. Выдох. Он медленно пересчитал удары сердца. Если дать гневу волю, его придётся направить на кого-то, а Хигучи была не целью — она была лишь причиной. Когда он снова посмотрел на неё, лицо его было пустым, как гладь застывшего озера. — Ты ослушалась приказа Чуи, — произнёс он медленно. Хигучи затряслась ещё сильнее. — Я… я не хотела… — Хватит, — оборвал её Акутагава. Глухо, ровно. Он не мигая смотрел на неё. Не позволял ни единого движения. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным удушающим напряжением. — Если у тебя есть время на оправдания, потрать его на работу. Хигучи дёрнулась, кивнула, вскочила на ноги и, не оглядываясь, почти выбежала из комнаты. Как только дверь за ней закрылась, кто-то в комнате тихо выдохнул. Но Акутагава остался стоять неподвижно. Ровно. Идеально. Он не дал себе ни единого движения, хотя всё внутри него требовало сломать что-то. Доску, стул, собственные кости, лишь бы выплеснуть нарастающее, жгучее бешенство. Чуя только что при всех напомнил ему, какое место он занимает в Мафии. И он сам только что дал себя унизить. Глухая, чёрная ярость полыхала в нём с новой силой. Тишину разорвал короткий, усмешливый звук. — Накахара реально перегибает, — лениво бросил Тачихара, хрустнув шеей. Акутагава медленно поднял на него взгляд. Тачихара сидел, закинув ногу на ногу, руки скрестил на груди. На его лице застыла издёвка, но под ней угадывалось нечто большее — злость, недовольство, подспудное раздражение, которое, видимо, копилось давно. — Что ты имеешь в виду? — голос Акутагавы был безупречно ровным. Тачихара снова фыркнул. — Твоя телка, — он кивнул в сторону двери, за которой скрылась Хигучи, — просто оступилась. Ошиблась. А её за это втоптали в грязь, как будто она какой-то враг организации, а не человек, который верно служит Мафии с первого дня. Он чуть подался вперёд, губы изогнулись в презрительной усмешке. — А этот чертов оборотень из Агентства с самого начала вёл себя так, будто ему всё можно. Будто он выше остальных. И за что? За какие заслуги? В воздухе повисло тяжёлое, холодное напряжение. Акутагава выдержал паузу, разглядывая Тачихару взглядом, от которого морозило даже в самом жарком аду. Затем отрывисто, с ледяной чёткостью бросил: — Объяснись. Тачихара усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Да просто со стороны очень похоже, что это он тут самый самоуверенный, — резко бросил он. — Потому что, как ни крути, он явно спит с Чуей. В комнате вновь воцарилась мёртвая тишина. Но теперь по-настоящему опасная. Акутагава не шелохнулся. Ни единого движения, ни единой эмоции. Тачихара это заметил. Но не остановился. — Ну а с чего бы ещё, да? — его голос был резким, колким. Почти обвиняющим. — С хера ли Накахара сразу взял его под своё крыло? Драный котяра порог переступить не успел, а уже получил и работу непыльную, и защиту, и хихоньки-хаханьки с Накахарой каждое утро. Стопудняк скачет на его члене за каждую чашку кофе. Няшечка, блядь, с ушками нахуй. Он откинулся на спинку стула, смерив Акутагаву внимательным взглядом. — Ты знаешь это. Мы все это знаем. — Теперь в его голосе сквозило нечто новое. Почти отвращение. — Просто никто не говорит Накахаре в лицо. Жизнь дорога. Хмыкнул, словно сам над собой. — А то ведь он за такое и убить может. Акутагава не шелохнулся. Его лицо оставалось безупречно ровным, взгляд — холодным и пустым, но внутри что-то рухнуло. Острые, обрывочные мысли врезались в сознание, путаясь, давя, отравляя его изнутри. Мысль — цепкая, липкая, уродливая, — впилась в него когтями, не давая дышать. Чем дольше он молчал, тем глубже она разрасталась, превращаясь из насмешливой сплетни в навязчивое знание. “Этот оборотень спит с Чуей.” Слова, которые он должен был бы отвергнуть сразу же. Слова, которые не имели смысла. Но вместо того чтобы рассыпаться в прах, они прочно вгрызлись в его сознание, заставляя перебирать в памяти каждую сцену, каждую деталь, которая теперь выглядела иначе. Каждое движение. Каждый жест. Чуя, стоящий рядом с Ацуши слишком близко, слишком защищающе. Чуя, молча прикрывающий его, вступающийся за него, даже если никто не просил. Чуя, спокойно кладущий руку на плечо блондина, чуть дольше, чем было бы уместно. Эти сцены всегда были на периферии сознания, разрозненными, бессвязными, не имеющими значения. Но теперь они выстроились в цепочку. Тот чертов вечер, когда он впервые увидел их вместе за пределами работы. Он был на свидании с Хигучи. Пустом, бессмысленном. Она говорила, смеялась, что-то рассказывала, а он… он увидел их. Чуя и Ацуши стояли на том же мосту. Акутагава не слышал, что именно сказал Чуя. Но он видел реакцию. Ацуши замер, его плечи дрогнули, а в глазах на миг отразилась такая боль, что даже Акутагава, привыкший к чужим страданиям, почувствовал что-то похожее на дискомфорт. А потом Чуя отвернулся, занявшись фотографированием пейзажей, а Ацуши развернулся и метнулся прочь. Блондин спешно пошел вниз, к реке, и его шаги были неровными, резкими, как у человека, который пытается сбежать не столько от кого-то, сколько от себя самого. Акутагава не должен был тогда останавливаться, подходить к краю перил, оставив Хигучи одну посреди моста. Не должен был смотреть. Но он смотрел. Он видел, как Ацуши плачет. Его плечи содрогались, он сжимал голову в ладонях, как будто пытался удержать самого себя от разрушения. Беззвучные рыдания рвали его изнутри, разрывали эту чертову блондинку на части прямо у него на глазах. Акутагава мог бы просто отвернуться. Сделать вид, что его это не касается. Что он равнодушен. Что ему плевать. Но он стоял и смотрел. Смотрел, и внутри него росло какое-то тёмное, липкое, бесформенное чувство. Оно цеплялось за кости, разливалось по венам, давило на грудь так, что дышать становилось трудно. Часть его хотела подойти. Не для утешения — нет. Не для жалости. Он хотел схватить этого глупого кошака за шкирку, встряхнуть, заставить говорить. Услышать, что случилось. Услышать его голос — этот дрожащий, сбивающийся голос, пропитанный эмоциями, которых у самого Акутагавы не было. Но он не сделал этого. Он заставил себя отвернуться. Ушел. А теперь его душила ярость. Он ошибся. Чуя — нет. Он видел, как рыжеволосый не сразу пошёл за оборотнем. Стоял наверху, сложив руки на груди, пристально наблюдая за его хрупкой, дрожащей фигурой внизу. А потом всё-таки спустился. Он видел, как Чуя сел рядом с оборотнем, не касаясь его, но слишком близко, неправильно близко. Он видел, как что-то сказал, и Ацуши содрогнулся ещё сильнее, вцепившись пальцами в свои волосы. Он видел, как Чуя, помедлив, всё-таки протянул руку, положил её ему на плече. И самое ужасное — он видел, что Ацуши не отстранился. Что он не вздрогнул, не отвернулся, не сказал ни слова. Что он прижался ближе. Всё складывалось. Каждая мелочь, каждый случайный взгляд, каждое прикосновение, даже то дурацкое видео с котами. Это не забота. Не просто покровительство. Это больше. Это другое. Ему казалось, что в голове звенит, что сердце колотится слишком сильно. Что всё это ложь, бред, но… это складывалось. И это. Это уничтожало его. Злость, бешенство, ненависть ко всему миру вдруг начали угасать, сменяясь чем-то медленным, липким, обволакивающим, как яд. “Тачихара был прав.” От этой мысли внутри всё выворачивало наизнанку. Ему хотелось разнести что-то к чертовой матери. Смести в пыль все вокруг. Но хуже всего было понимание. В отличие от Чуи, открыто защитившего оборотня даже от такой мелочи так жалкий поступок Хигучи, Акутагава был слаб. Слаб настолько, что не смог бы не то что защитить. Он не смог даже подойти. Подойти и спросить из-за чего Ацуши тогда плакал так, будто его мир рассыпался в пепел…

***

Гин сидела напротив брата, нервно сжимая в руках чашку чая. Пар поднимался тонкими завитками, но она даже не замечала этого. — Это слишком жестоко, — наконец сказала она. — Отправлять тебя в Трущобы… Акутагава не сразу ответил. Он сидел неподвижно, отстранённо, словно это не касалось его вовсе. Как будто это касалось кого-то другого. Но Гин знала брата. Она видела, как чуть сильнее сжались его пальцы на чашке. — Я видела, как это произошло, — продолжила она осторожно. — Тот случай с папкой… Акутагава неподвижно смотрел в одну точку. Он не видел. Он не был там. Двое суток на другой миссии. Двое суток, пока происходило что-то важное. Двое суток — и, вернувшись, он не успел ни спросить, ни увидеть, ни вообще понять, что случилось. И вот теперь — несколько часов на сборы, и он уже должен отправляться в Трущобы, наказанный за то, чего даже не видел. Гин смотрела на него, ожидая ответа. — Что ты думаешь? — тихо спросила она. Акутагава спокойно поднял голову. — Думаю, что Чуя был прав. Гин нахмурилась. — Но ты же даже… — Он не оставил ситуацию просто так, — перебил её Акутагава. В его голосе не было ни капли сомнения. — Он защитил того, за кого взял ответственность. При всех. Гин изумленно замерла, изучая его лицо. Акутагава медленно выдохнул. — Да, он использовал свой статус. Казалось, он размышляет вслух. Голос ровный, но в нём скользит что-то почти невесомое — не насмешка, не злость, а… принятие? Затем его губы изогнулись в едва заметной усмешке. — Но статус — это всего лишь инструмент. Он посмотрел на свои ладони. — Как и Способность. Гин наблюдала за братом, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Он сидел совершенно неподвижно, взгляд уставился в пустоту, словно его разум уже давно был где-то далеко. Обычно, когда его что-то раздражало, он хотя бы сжимал кулаки, двигал пальцами, прятал злобу в малейших движениях. Но сейчас… Сейчас не было даже этого. — Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросила она. Акутагава медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения, ни даже усталости. Только холодная, застывшая пустота. — Это несправедливо, — тихо произнёс он. Гин чуть нахмурилась, уже собираясь сказать что-то утешающее, что-то вроде «Чуя бывает несправедливым, но это ещё не худшее из возможных наказаний»… Но Акутагава договорил: — Это несправедливо, что я не увижу Джинко целую неделю. Гин почувствовала, как внутри всё похолодело. Ошиблась? Ослышалась? Но Акутагава не выглядел так, будто оговорился. Его голос оставался таким же ровным, таким же холодным, словно он говорил не о собственном наказании, не о неделе, которую проведёт в месте, откуда они с сестрой выбрались едва живыми в свое время… а о чём-то действительно важном. Не неделя в Трущобах, которые он ненавидел. Не тяжёлая, грязная работа за двоих в том проклятом месте, где прошло их убогое нищее детство. Не неделя в мире, где он ребенком видел смерть чаще, чем солнечный свет. Нет. Неделя. Без. Джинко. Вот что его беспокоило. Гин смотрела на брата, её пальцы медленно сжимали чашку. Она знала. Она замечала. Как его взгляд задерживался на оборотне дольше, чем нужно. Как он следил за каждым его движением, каждым жестом. Как неосознанно делал шаг вперёд каждый раз, когда тот пытался спрятаться. Как не замечал, что сам уже зашёл в этом слишком далеко. Но теперь… Теперь это было уже не просто тревожным. Это становилось чем-то другим. Чем-то похожим на ситуацию с Дазаем, но с одной критической разницей. В этот раз тот, кем он был увлечён, был слабее его самого. Не спаситель, не наставник, не кто-то, кому он стремился соответствовать. А просто странный, немного запуганный юноша, который пытался выжить в этом мире. По сравнению с её братом, с его маниакальной, стальной волей, этот парень был хрупок, как тонкий весенний лёд. И он не сможет сбегать вечно. Рано или поздно её брат получит то, что хочет. Гин сама об этом позаботилась. Совсем недавно. Она отвела взгляд, сделала глоток остывающего чая, не меняясь в лице. Это не имело значения. Главное — Рюноске станет легче.