Steps towards

В квартире было тихо. Тишина давила, тишина заполняла всё вокруг. Акутагава сидел на кухне, не двигаясь, пальцы обхватывали чашку с давно остывшим чаем. Он даже не помнил, когда заварил его — минуту назад? Час? Время словно расплывалось, теряло очертания. Мысли крутились по замкнутому кругу, снова и снова возвращаясь к сегодняшнему вечеру. К этим глазам, настороженным, напряжённым, отстранённым. К движению плеч, к короткому вздрагиванию, к лёгкому шагу назад. Ацуши отступал. Снова и снова. Отступал, будто каждый раз видел перед собой что-то опасное. Что-то пугающее. Что-то, чем был Акутагава. Он медленно моргнул, но перед глазами всё ещё стояло это выражение лица оборотня — замкнутое, закрытое, полное напряжённой готовности сбежать. Он видел его таким раньше. Видел этот страх в глазах Ацуши, когда тот стоял перед ним, дрожащий, сжимая пистолет так, что костяшки пальцев белели. Тогда это казалось закономерным — Акутагава действительно мог убить его. Но сейчас… Сейчас всё было по-другому. Не так. Неправильно. Что изменилось? Почему? Тишина вокруг становилась тяжелее, опутывала его, врастала в кожу. В какой-то момент он почувствовал, что не один. Гин стояла в дверях кухни. Не двигалась, просто смотрела. Он знал этот взгляд — не осуждающий, не любопытный, но настороженный. Как у человека, который боится, что любое резкое движение спровоцирует трещину в хрупком стекле. — Как прошёл день? Её голос был тихим, осторожным, но в этой осторожности чувствовалась забота. — Нормально, — выдохнул он. Это слово упало в тишину и утонуло в ней, как камень в чёрной воде. Гин не ответила, но не ушла. Он знал, что она чувствует. Видела. Она всегда видела. — Через два часа ночная работа, — сказал он, почти машинально, пытаясь заполнить тишину, отгородиться от её взгляда. — Где? — её голос был спокойным, но он чувствовал напряжение, скрытое под ним. Он назвал адрес, не глядя на неё. Гин молчала ещё несколько секунд, а потом плавно вышла из кухни. Спустя мгновение он услышал, как открылась балконная дверь, а потом — сдавленный, раздражённый голос. Он не мог разобрать слов, но знал: она звонила кому-то. Говорила короткими, резкими фразами. Гнев скрывался в её голосе, едва удерживаемый под контролем. Акутагава закрыл глаза. Он не хотел разбираться, кому она звонит. Не хотел думать. Не хотел вновь видеть перед собой тот взгляд, наполненный страхом. Но мысли возвращались. Тянули его вниз. «Как, чёрт возьми, дожить этот день. Как дотянуть до следующего.» В голове, несмотря на усталость, продолжали бешено крутиться мысли. Чуя. Он зациклился на этом имени, как на ядовитой занозе, которую невозможно вынуть. Это подозрение, брошенное Тачихарой перед тем, как он отправился отбывать наказание в Трущобах, теперь разрасталось внутри, отравляя всё остальное. Неужели Накахара действительно смог настроить Ацуши против него? Он сжал чашку крепче. Неужели Ацуши и правда встречается с этим рыжеволосым ублюдком? Неужели он мог смотреть в лицо Акутагаве, говорить, что будет рядом, — а потом, стоило тому отвернуться, сразу же строить настоящие, глубокие отношения с Накахарой? А что тогда было между ними? Жалость? Игры? Дазай тоже играл с ним. Эта мысль вонзилась в грудь, как ржавый нож. Как вообще вышло, что оборотень оказался на этих «совместных» миссиях Агентства и Мафии? Почему именно с Чёрными Ящерами? “В этом совершенно нет логики,” — думал Акутагава. “Если бы Чуя хотел привести оборотня ближе к Мафии только для себя, ему стоило бы перевести его не к Ящерам, а в Исполнительный отдел. Я как будто… нет. Не как будто. Я явно что-то упускаю. Что-то не так во всей этой ситуации.” Что-то не складывалось. Когда всё это вообще началось? Раньше Ацуши не вёл себя так. Даже когда Акутагава ворвался к нему домой среди ночи из-за этого идиотского видео, Ацуши не отступил, не сбежал, хотя и испугался. С дрожащим хвостом, с прижатыми к затылку ушками, но он все же спровадил Дазая подальше от брюнета, провёл его в свою комнату, накормил, предложил остаться. Говорил с ним мягко. Лез под руку со своими глупыми предложениями об «уроках общения». Не побоялся коснуться. Не побоялся… предложить свои жалкие… «извинения». А теперь избегал взглядов, отступал, стоило Акутагаве приблизиться хотя бы на шаг. Почему он не может просто поговорить, как раньше? Гин вернулась на кухню, но Акутагава едва заметил её присутствие. Её взгляд скользнул по нему — по его напряжённым пальцам, застывшим над столешницей, по опущенным плечам, по едва заметной дрожи, выдававшей состояние сильнее, чем любые слова. Он всегда был сдержан, всегда держался ровно, но сейчас даже он не мог спрятать, насколько глубоко его разрушает то, что он сейчас чувствовал. Она поставила перед ним новую чашку чая — свежезаваренного, горячего, с лёгким запахом мяты, будто что-то подобное могло хоть немного смягчить этот бесконечно серый вечер. — Если хочешь, можешь пропустить ночную работу. Я схожу вместо тебя, — ровно сказала она, не давая голосу сорваться. Акутагава медленно поднял глаза. В них была пустота. Не та, что бывает от усталости или недосыпа, а глубокая, неизбывная, словно трещина, изломавшая всё его существо. — Я пойду, — упрямо ответил он, качая головой. Гин не стала спорить. Просто посмотрела ещё мгновение — словно пыталась прочитать что-то в его лице — и молча вышла из комнаты. На балконе снова зазвучал её голос. Теперь она не кричала, но от этого злость, сквозившая в её словах, казалась ещё страшнее. Она говорила тихо, уверенно, отрезая каждую фразу как ножом, и даже сквозь закрытые двери было понятно, что её ненависть направлена на того, кто находился по ту сторону провода. Акутагава выдохнул и прикрыл лицо рукой. Чайная чашка обжигала ладонь, но он не убирал её, вцепившись, будто в последнюю точку опоры. Всё, что он хотел сейчас, — понять, как вернуть тупого кошака на его законное место.

***

Акутагава выдохнул сквозь стиснутые зубы, глядя вниз. Преступник на асфальте напоминал дохлую рыбу, выброшенную на берег, — жалко дёргался, хрипел сквозь кляп, но уже был никому не нужен. Бессмысленный, никчёмный. Такой же, как эта грёбаная ночная работа. Он ожидал чего-то большего. Хотел хотя бы на час, хотя бы на минуту заглушить это тупое, глухое давление внутри, но всё закончилось, даже не успев начаться. Ни малейшего удовлетворения, ни капли облегчения. Только затяжная пустота, от которой уже тошнило. Зачем он вообще вышел сегодня из дома? Акутагава оттолкнулся от асфальта и медленно подошёл к краю пирса. Облокотился на металлические перила, опустил голову, закрыл глаза. Солёный воздух бил в лицо, но не приносил ничего, кроме раздражения. Он хотел избавиться от этой невыносимой тяжести в груди, а в итоге только сильнее погряз в ней. Что теперь? Часы показывали полночь. Вся ночь впереди. Мысль мелькнула резко, будто заточка под рёбра. Позвонить Хигучи. Она согласится — разумеется, согласится. Она всегда соглашается. Ему даже не нужно будет думать — просто сказать первое, что в голову придёт. Сходить посмотреть на звёзды? Отлично. Загнать её в ближайший переулок и трахнуть, как последнюю шлюху? Тоже сойдёт. Акутагава скривился, в раздражении сжав пальцы на перилах. Вот только звёзды ему были неинтересны. И шлюха из Хигучи — так себе. Как же убого... Он выдохнул. Вот уж действительно, выбор на грани гениальности. Звёзды или переулок. Романтика или грязь. Как будто это вообще сейчас имело для него значение… Акутагава достал телефон и, не давая себе времени на раздумья, набрал номер. Пара длинных гудков. — Семпай? — голос Хигучи был бодрым, радостным, полным той привычной, почти приторной готовности подчиняться. Он едва успел открыть рот, но тут же замер. В нескольких метрах от него, в тусклом свете уличных фонарей, вырисовывался знакомый силуэт. Джинко. Оборотень стоял молча. Глаза — усталые, настороженные — встретились с его взглядом лишь на мгновение, прежде чем он быстро отвёл их в сторону, будто спешно разрывая эту едва возникшую связь. Всё произошло слишком быстро. Настолько, что Акутагава не сразу осознал, что видит его здесь, на причале, где не должно быть никого. В трубке снова послышался голос Хигучи — теперь тише, словно она звала его. Но он уже не слушал. Его пальцы резко нажали на кнопку сброса, и с глухим щелчком телефон захлопнулся. Ацуши всё ещё стоял на месте. Не приближался, не отходил. Будто и сам не знал, зачем оказался здесь. Эта нерешительность только сильнее раздражала. Акутагава чувствовал, как изнутри поднимается что-то горячее, острое, разрывающее. Весь этот день, вся эта ночь, вся эта пустота — и теперь вот это. Молчащий, уставший Ацуши, который смотрел на него так, словно они были случайными прохожими. Как будто не он, не Акутагава, тратил последний месяц на то, чтобы пытаться его понять. — Это невежливо, — тихо заметил Ацуши, не глядя на него. — Вот так бросать трубку. Ровный голос, без эмоций. Словно это он сейчас имел право указывать, что невежливо. Всё. — Это всё, что ты можешь сказать?! — голос вырвался резко, громче, чем он сам ожидал. Гнев рвал горло, пульсировал в висках, перекрывая разум. — После того, как ты ведёшь себя, как последняя скотина, и игнорируешь меня при всех?! Ацуши вздрогнул, но не ушёл, хотя казалось, что только это он и собирался сделать. — Я… — он начал было говорить, но тут же запнулся, будто сам не понимал, что хочет сказать. Акутагава шагнул вперёд. Злость разъедала изнутри, обжигала, скручивала. Его пальцы сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони, но удержаться, не сорваться, было невозможно. — Почему ты избегаешь меня?! — голос срывался, переходил в яростное шипение. — Почему ты… почему тебя больше нет рядом?! Ацуши поднял на него глаза. Всего на секунду. Но этого хватило. В этом взгляде мелькнуло что-то слишком знакомое, слишком обжигающее — боль. Настоящая, тихая, такая, которую не спрячешь. Но он всё-таки попытался. Опустил голову, отвёл взгляд, будто собирался просто переждать этот момент, чтобы не дать слабости выбраться наружу. — Я… не хотел, — тихо сказал он. — Это… — он резко выдохнул, словно слова были чем-то тяжелым, что не получалось вынести. — Всё не так просто. Акутагава усмехнулся — горько, зло, с почти физическим раздражением. — Ничего не так просто, — огрызнулся он. — Но ты даже не пытаешься объяснить, какого чёрта с тобой происходит! Ацуши молчал. Несколько метров между ними казались бесконечной пропастью. Тишину нарушал только глухой, мерный шёпот воды под пирсом. Когда Ацуши сделал слабый вдох и едва заметно пошевелился, внутри Акутагавы что-то взорвалось. Его взгляд упал на тонкие запястья оборотня, на руки, которые дрожали, как осиновый лист. Ленты Рашомон пришли в движение, почти инстинктивно, потянувшись к нему, будто сами знали, что делать. Ацуши заметил. Вздрогнул. Но не отступил. Всего один шаг — и Акутагава мог бы схватить его. Удержать. Заставить остаться. Но в последний момент что-то внутри оборвалось. Он резко стиснул зубы, пальцы судорожно сжались, и ленты дрогнули в воздухе, словно не желая подчиняться. А затем неохотно сложились за его спиной, оставляя только пустоту. Ацуши на секунду закрыл глаза, глубоко вдохнул, словно собираясь с силами. А потом — будто через силу — сделал несколько шагов вперёд. Осторожных. Напряжённых. По-кошачьи грациозных, но слишком выверенных, словно любое неверное движение могло нарушить хрупкий баланс. Теперь он стоял на расстоянии вытянутой руки. Акутагава видел его побледневшее лицо, чуть прикушенную нижнюю губу. Руки дрожали. Ацуши попытался спрятать их за спиной, но Акутагава заметил. Это мелкое движение, эта попытка заставить себя оставаться на месте, несмотря на страх, была словно удар под рёбра. И почему-то именно это разозлило его сильнее всего. Ацуши заговорил первым. — Как… Вы себя чувствуете? Голос был тихим. Почти нормальным. Почти как раньше. Он поднял глаза, и в этом взгляде было что-то разбитое, что-то невыносимо усталое. — Как прошёл день? Акутагава застыл, едва слышно втягивая воздух. Он не ожидал этого вопроса. Секунда ушла на то, чтобы собрать мысли воедино, нащупать привычную броню. — С каких пор это тебя заботит? — голос прозвучал отрывисто, резко, с той холодной отстранённостью, которая давно стала защитной маской. Он даже не повернулся к Ацуши. Оборотень вздохнул, отвёл взгляд, но после короткой паузы всё-таки заговорил снова: — Сегодняшняя миссия… Всё прошло так, как Вы планировали? — Если бы ты не выделывался, всё прошло бы идеально, — раздражённо бросил Акутагава. Ацуши молча облокотился спиной на перила, скрестил руки на груди. — Как-то незаметно, чтобы наши «уроки общения» дали хоть какой-то результат, — вымученно усмехнулся он. — Это странно. Вы специально сейчас… Он не договорил. На какое-то мгновение между ними воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь шёпотом воды под пирсом. Акутагава молчал. Но его взгляд выдавал раздражение, смешанное с чем-то ещё. С недоверием? — Что ты хочешь этим сказать, Джинко? — наконец бросил он, сжав челюсти. Ацуши отвёл взгляд, устремив его куда-то вдаль, на мерцающую линию горизонта. Когда он заговорил, голос его был тихим, почти ровным, но в этой безэмоциональности скрывалось что-то слишком личное: — Зачем Вы мне грубите? Ведь… судя по тому, как Вы выглядели на стеклянном мосту и даже на пирсе, Вы уже умеете нормально общаться. Умеете быть спокойным и внимательным. Не только с Гин, но и с другими людьми. Слова, мягкие по тону, ударили резко и неожиданно. — Я видел Вас в тот день. — Продолжил Ацуши. — И Ваши фото… у Хигучи. Когда заходил на аккаунт Чуи. Акутагава моргнул, как будто на секунду теряя нить разговора, а потом резко отвернулся, будто пряча что-то в своём лице. Когда он заговорил, голос звучал ровно, но было в нём что-то чужое, напряжённое: — Ты ещё и фото мои разглядывал? — его голос прозвучал резко, почти обрывая тишину. Ацуши вздрогнул, но не отвёл взгляда. — Странно, что ты видел только эти фото. Мы с Хигучи встречаемся уже месяц и много где побывали после работы. Ацуши напрягся. Эти слова ударили так резко, что он на секунду застыл, будто не был к ним готов. — Месяц?.. — глухо повторил он. В голосе не было ни злости, ни возмущения. Только растерянность. Будто внутри что-то оборвалось. Пальцы дрогнули, он непроизвольно сжал ткань на своём рукаве, словно пытаясь за что-то зацепиться. Акутагава не смотрел на него. Он снова отвернулся, уперевшись взглядом в воду, но его пальцы, незаметно для него самого, сжались чуть сильнее. Тишина между ними растянулась, вязкая, тяжёлая, наполненная только шумом воды, ударяющейся о причал. Ацуши всё ещё не мог поднять взгляд, боясь, что Акутагава скажет что-то ещё. Что-то, что окончательно собьёт его с ног. Наконец, Ацуши выдавил: — Это прекрасно, что Вы больше не одиноки. Это… хорошее начало. Его голос звучал ровно, даже слишком ровно, как будто он старался убедить себя в том, что говорит. Акутагава смотрел на водную гладь, не двигаясь, но пальцы его невольно сжались. Что за жалкое, фальшивое утешение. Ацуши чуть сильнее сжал ткань своей куртки. Вся эта сцена была невыносимой, и он больше не хотел, не мог в ней участвовать. — Мне… пора идти, — наконец тихо сказал он, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. — К Чуе, — резко бросил Акутагава. Это не был вопрос. Ацуши замер. Его губы чуть дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но вместо этого просто кивнул, избегая взгляда Акутагавы. — Да. К Чуе. А к кому ещё? — его голос был тихим, отстранённым. В нём звучала какая-то обречённость, будто он уже давно смирился с тем, что другого выхода у него нет. — Он единственный, кто рад меня видеть. Эти слова ударили по Акутагаве сильнее, чем он ожидал. Боль пронзила его насквозь, будто кто-то сжал в руках его грудную клетку и начал медленно сдавливать. Единственный? Это была ложь. Это не могло быть правдой. — Единственный? — переспросил он, в его голосе зазвучала грубая насмешка, но в глазах полыхнуло нечто опасное. — Накахара — это твоё “спасение”? Или ты просто трусливо прячешься за его спиной? Ацуши вздрогнул, его плечи напряглись, но он быстро взял себя в руки. — Что Вы хотите этим сказать? — спросил он, стараясь не выдать раздражение, но его голос был тихим, почти шёпотом. Акутагава чуть качнул головой, его губы тронула усмешка — злая, холодная, но в ней не было ни капли удовлетворения. — Хочешь, чтобы я сказал прямо? — бросил он, сужая глаза. — Тебе проще сбежать к нему, чем стоять здесь и смотреть мне в глаза. Ацуши отступил на шаг. Его взгляд снова начал скользить в сторону, как будто он собирался уйти. Акутагава почувствовал, как что-то внутри него рвётся. Он не думал. Просто сорвался. — Не смей. Это было сказано негромко, но в его голосе звучал такой холодный приказ, что Ацуши замер, ошеломлённый. Их взгляды встретились. В глазах Акутагавы бушевал гнев, но за ним скрывалось нечто, что он яростно пытался подавить. Что-то уязвимое, почти невыносимое. Ацуши не двигался, его дыхание было неровным. Всё, что происходило сейчас между ними, походило на что-то слишком опасное, слишком хрупкое. — Отвечай, — резко бросил Акутагава. — Почему ты считаешь, что можешь просто оставить всё так, как есть? Ацуши вздрогнул. Его звериные ушки чуть прижались к голове, хвост дёрнулся. — Потому что… — начал он, но голос предательски дрожал. Он сглотнул, заставляя себя продолжить: — Потому что я не хочу больше мешать Вам. Мне стоит порадоваться за Вас и пожелать удачи с Хигучи-сан, а не навязывать свои попытки помочь, когда Вы того никогда и не просили. Когда это не было нужно никому, кроме меня. Акутагава замер. Слова Ацуши повисли в воздухе, будто удар, от которого на секунду перехватило дыхание. Что-то внутри сжалось так резко, что он едва не поморщился. Он не хотел слышать это. Не хотел осознавать, что Ацуши действительно в это верит. Его губы дрогнули, но он быстро взял себя в руки. Холодный, напряжённый взгляд вновь упёрся в оборотня. — И это всё? — его голос был странно тихим, но в нём чувствовалось что-то опасное, неустойчивое. Ацуши промолчал. Его взгляд снова начал метаться в сторону, будто он искал путь к отступлению. “Нет. Не смей.” — Ты не спросишь меня, как проходили те свидания? — продолжил Акутагава уже жёстче, срываясь на злое шипение. — Что я чувствовал при этом? Ты просто увидел пару фото, пару встреч, дофантазировал хрен пойми чего и решил, что всё правильно понял?! Ацуши стоял, сжав пальцы на холодном металлическом поручне причала. Он не хотел смотреть на него. Не мог. Взгляд упорно был направлен на воду, где тускло отражались огни дальнего города. Если он посмотрит сейчас в глаза Акутагаве — всё рухнет. Его дыхание сбилось. В груди что-то неприятно сжималось, но он заставил себя выпрямиться. Голос, когда он заговорил, был ровным. — Как прошли те свидания, Акутагава? — тихо спросил он, стараясь звучать нейтрально. — Каково оно было? Акутагава прищурился, словно удивившись, что Ацуши всё же задал этот вопрос. Хотя, скорее, его удивило то, как долго оборотень пытался этого избежать. Он сделал паузу, подбирая слово, но в этой паузе чувствовалось что-то неправильное, смазанное — будто он не хотел говорить, но уже не мог остановиться. — Никак, — наконец произнёс он. Ацуши слегка повернул голову, не скрывая лёгкого удивления. — Это напоминало любую заурядную миссию, когда нужно работать под прикрытием и сливаться с толпой, — добавил Акутагава. Его голос звучал ровно, но в этой ровности было что-то пустое, механическое, будто он озвучивал заранее подготовленный отчёт. — Места были красивыми. В некоторые из них я бы сходил ещё раз. Он чуть поморщился, словно что-то вспоминая. — Хигучи выглядела счастливой. Она фотографировала каждую секунду. Это не оставляло никакой возможности… расслабиться, — последние слова прозвучали с холодной иронией. Холодная насмешка проскользнула в его голосе, но Ацуши слышал другое. Что-то сломанное, раздражённое. Он молча кивнул. Пальцы сильнее сжались на металлическом поручне, так что костяшки побелели. Ему казалось, что он тонет в этом разговоре, что усталость вдавливает его в землю, лишая сил даже на бегство. — Я тоже видел тебя. В тот день. На мосту. Ацуши замер, как зверь, почуявший ловушку. В глазах мелькнуло что-то испуганное, но не в привычном смысле — это был не страх перед опасностью, а отчаяние человека, которого заставляют выслушивать то, чего он не хочет знать. Он медленно повернулся, глядя на Акутагаву так, словно надеялся, что ослышался. — Видели… меня? Акутагава склонил голову, изучая его реакцию. — Да. Тебя с Накахарой, — его голос прозвучал коротко, резко, будто Акутагава не хотел произносить это вслух. — Вас сложно не заметить. Ацуши смотрел на него вымученно, будто пытаясь удержать что-то внутри, но зная, что не сможет. Акутагава заметил. И добил. — Судя по тому, что я видел, твоё свидание с Накахарой прошло не лучшим образом, — он выдержал паузу, прежде чем добавить: — Что он сказал тебе такого, что ты полчаса рыдал под мостом? Его тон был колючим, резким, с язвительной насмешкой — но под этой насмешкой клокотало что-то совсем другое. Обида. Злость. Тупая, жгучая боль, которую он не успел — или не смог — подавить. Ацуши смотрел на Акутагаву почти пустым взглядом, в котором всё же читалось удивление, граничащее с непониманием — словно он не мог поверить, что этот разговор вообще происходит. Он сделал глубокий вдох, выдохнул и тихо, медленно произнёс: — Пфф… Так Вы… увидели вырванную из контекста сцену и решили, что всё правильно поняли? В его голосе звучала усталость, но не та, что бывает после долгого дня, а та, что копилась неделями. Граница между безразличием и внутренней разбитостью стиралась, превращая его тон в нечто выцветшее, потухшее. — Чуя не говорил мне ничего плохого. Наоборот, он поддержал меня… потому что мне тогда было так… так плохо. — Ацуши чуть закусил губу, будто слова давались ему тяжелее, чем он рассчитывал. — И мы с ним не любовники. Не пара. Хотя знаю, что слухи ходят разные. Мы скорее… друзья по несчастью. Ацуши снова отвёл взгляд в сторону воды. Глаза его потемнели, а голос стал тише, будто он говорил больше сам с собой, чем с Акутагавой. — Скорее всего, он меня просто жалеет, — продолжил он. — Потому что прошёл через похожее. Но это лучше, чем когда со мной общались только из-за моей способности или вынужденного сотрудничества. Это больше, чем у меня вообще когда-либо было. Больше, чем я заслуживаю. Тонкий, почти неуловимый лед треснул где-то внутри. Его плечи опустились, в глазах разлилась та же безысходность, что была в голосе. Акутагава молчал, но молчание его было тяжёлым, давящим. Он внимательно смотрел на Ацуши, словно пытаясь уловить что-то между строк, что-то, что не было сказано вслух. А затем его голос прозвучал так осторожно, будто он проверял границы собственной смелости. — А как ты… чувствуешь себя на свиданиях с кем-то? Ацуши удивлённо приподнял брови, будто не понимая, к чему этот вопрос. Он слегка пожал плечами, затем откинулся назад, прислонившись спиной к прохладным металлическим перилам. — Без понятия. Я никогда ни с кем не ходил, — он усмехнулся. Глухо, коротко, почти безэмоционально. Эта усмешка звучала как признание собственной беспомощности. Акутагава отвёл взгляд. Это не было порывистым движением, но в нём ощущалось напряжение, будто ему было трудно продолжать этот разговор. Несколько мгновений он не произнёс ни слова, лишь ветер перебивал тишину. А потом: — Как насчёт того, чтобы пойти? Ацуши замер. Он медленно повернул голову, вглядываясь в лицо брюнета, будто ожидая, что тот скажет ещё что-то — объяснит, уточнит, хотя бы усмехнётся. Но Акутагава не двигался. Он смотрел вперёд, и по лицу его нельзя было ничего прочесть. Ацуши выдохнул, дрогнувшими пальцами сжимая край своей куртки. — Вы, должно быть, шутите, — наконец пробормотал он. Уголки его губ дрогнули, словно он пытался усмехнуться, но в голосе было слишком много отчаяния. — Как будто кто-то вообще захочет со мной встречаться. Голос Ацуши дрогнул, но он быстро опустил взгляд, будто стараясь скрыть это. Руки его бессильно скользнули вниз, вцепившись в край куртки. — Мой мир меньше, чем Вы думаете, — сказал он после короткой паузы. В словах не было ни обвинения, ни гнева — только усталость, глухая и вязкая, будто он говорил о чём-то давно решённом. — В нём всего пара человек. Он сделал неглубокий вдох, будто проверяя, стоит ли продолжать. — Если Вы решили, что я легко подпускаю людей ближе, просто потому что я обычно всем улыбаюсь… Ацуши медленно поднял глаза. Взгляд его был странным — в нём смешались горечь и разочарование, но не в Акутагаве, а в самом себе. — Мне жаль, что у Вас сложилось обо мне неверное впечатление. Он отвёл глаза прежде, чем успел заметить реакцию брюнета, уставившись на неспокойную воду за перилами. Но тишина, повисшая между ними, была слишком напряжённой, слишком глухой, будто что-то вот-вот должно было случиться. А затем пальцы сомкнулись на его запястье. Сначала мягко, почти осторожно, но хватка резко стала сильнее. Ацуши вздрогнул, но не успел вырваться — в следующий миг Акутагава рывком притянул его к себе, а затем с силой швырнул обратно — к холодным, промозглым перилам. Металл больно врезался в спину, из груди сорвался короткий, резкий вдох. — Эй! — выдохнул Ацуши, но слова застряли в горле, потому что Акутагава уже был рядом. Слишком близко. — Как такое возможно, чтобы ты был настолько безнадёжно тупым кошаком? — сдавленно произнёс он, голос его звучал низко, яростно, надрывно. Прежде чем Ацуши успел ответить, Акутагава резко поднял руку, пальцы жёстко коснулись подбородка, подняли лицо вверх, вынуждая смотреть прямо в глаза. Серебристо-серые, пронзающие, до боли внимательные. — Ты хоть миску с кормом по утрам находишь, а, Джинко? — Его голос скользнул тише, но от этого стал только опаснее. — Или ждёшь, пока тебя Чуя с руки покормит? Слова хлестнули, как пощечина. Но это не была та ярость, что Ацуши знал раньше — не холодная ненависть, не слепая злость из-за зависти или раненого самолюбия. В его голосе было что-то другое. Глубже, жестче, почти беспомощнее. Слова обжигали, но в них сквозило нечто иное. Отчаяние. — Каждый раз, когда я был с Хигучи, это было нормально только со стороны. Понимаешь? Голос Акутагавы дрожал от напряжения — не от слабости, а от чего-то, что выжигало его изнутри, от огня, который он слишком долго держал взаперти. Он резко оттолкнул Ацуши от перил, но не отпустил — пальцы вгрызлись в его запястье, так, будто Акутагава не знал, хочет он удержать или причинить боль. Слишком близко. Так, что его дыхание срывалось горячим, сбивчивым эхом в холодном воздухе. — Нормально, — повторил он глухо. Как будто пробовал слово на вкус, но оно было гнилым, разлагающимся, чем-то, что хотелось выплюнуть с кровью. Внезапный, жестокий рывок. Ацуши ударился спиной о металл, а перила жалобно застонали под его весом. — Но мне было отвратительно! Голос хлестнул, как удар плети, резкий, сломленный, до дрожи искренний. Акутагава смеялся — низко, глухо, безрадостно. — Потому что это было не то. Потому что она была не тем человеком. Ацуши затаил дыхание, его руки судорожно вцепились в металл, но он не мог отступить дальше, не мог сбежать. — Я заставлял себя. Акутагава почти выкрикнул это, будто каждое слово рвало его изнутри, полосовало на части. Он рассыпался. И больше не мог остановиться. — Заставлял сидеть рядом, заставлял слушать её тупую болтовню, заставлял позволять ей тянуть меня за собой. «Как марионетку. Как пустую оболочку. Как того, кем я никогда не был.» — И всё это ради чего?! Он резко разжал пальцы, словно сам не выносил того, что держит его, и Ацуши пошатнулся, едва устояв на ногах. Акутагава откинул голову назад, выдохнул, будто не хватало воздуха, а потом захохотал. Тихо. Сдавленно. Почти надрывно. — Чтобы убедиться, что это не работает. Он резко опустил голову, глаза пылали безумием, но улыбки не было. Только разбитость. Запоздалое осознание, что он сам загнал себя в эту клетку, а теперь та захлопнулась за его спиной. — Мне не нужен кто попало, Джинко. Голос стал низким, хриплым, странно тихим, будто он говорил это не Ацуши, а самому себе. — Не нужен тот, кого я не хочу по-настоящему. Рука Акутагавы сомкнулась на голре блондина точно, профессионально, без тени сомнения. Сила была рассчитана идеально - ровно настолько, чтобы оборотень почувствовал угрозу, но не задохнулся. Ацуши почти инстинктивно напрягся, готовясь к новой вспышке ярости. Но её не последовало. Голос Акутагавы прозвучал слишком ровно, слишком хладнокровно, слишком пусто. — Для особо тупых кошаков повторяю, — он чуть склонил голову набок, заглядывая ему в глаза. — Как насчёт того, чтобы пойти со мной на свидание? Ацуши моргнул, чувствуя, как мир вокруг внезапно исказился. Всего секунду назад он ожидал угроз, новых обвинений, гнева, но вместо этого услышал нечто абсурдное, невозможное, сказанное с убийственной серьёзностью. Но гораздо страшнее было не это. Он знал, что должен был испугаться, но вместо страха в груди росло мутное, глухое ощущение неправильности. Точно он смотрел на человека, который балансирует на краю пропасти, даже не замечая, что под ногами давно уже нет земли. — И над ответом лучше подумай, Джинко, — добавил брюнет, чуть склонившись ближе, его дыхание обжигало кожу, а пальцы едва ощутимо дрогнули на его шее. — Потому что за этот разговор я уже истратил весь свой недельный запас терпения. Но ты не терпел. Ты просто пытался убедить себя, что сможешь вытерпеть. Но ошибся. Ацуши чувствовал, как сердце стучит слишком быстро, слишком громко, но не от страха за самого себя. Он давно перестал бояться боли, но не мог вынести, когда боль причиняли себе другие. Особенно он. Рю. Тебе больно? Ацуши слышал эту боль в каждом выдохе, замечал в резкости движений, в том, как напрягались плечи, как вздрагивали пальцы, будто Акутагава сам не знал, хочет ли он удержать его или оттолкнуть. Он понимал, что должен сопротивляться, что должен возмутиться, что должен попытаться вырваться… Но он не мог. Потому что этот голос был не голосом человека, который хочет причинить ему боль. Это был голос человека, который уже не чувствует своей собственной. Который потерял себя и теперь просто идёт вперёд, потому что если остановится, то рухнет. — А как же Хигучи? — голос Ацуши звучал тихо, почти нежно. Он не хотел ранить его. Не хотел давить. Он просто не мог смотреть, как тот продолжает себя убивать. Акутагава застыл. Тишина накрыла их, вязкая и тяжёлая, точно штиль перед бурей. Его пальцы на мгновение ослабли, и Ацуши увидел, как дрогнули его плечи, как по лицу скользнула едва уловимая тень. Ошибся. Он сказал не то. — Неправильный ответ, — тихо произнёс Акутагава, и в его голосе не было ни ярости, ни сарказма, только ледяное, бесчувственное равнодушие, от которого внутри всё похолодело. Ацуши почувствовал, как от этого взгляда внутри что-то ломается. Боже. Но как тогда сказать правильно?