Steps towards

Когда Акутагава поднял голову, его глаза были пустыми. Такой совершенный, безразличный холод, что ночь казалась живее. Ленты Рашомон зашевелились. Они не бросались — мягко, почти ласково обвились вокруг горла, скользнули по коже лёгким, сухим шелестом. Ацуши вздрогнул, запоздало осознавая угрозу. — А-Акутагава… Голос сорвался, растворился. Но Рюноске не слушал. Не смотрел. А потом земля исчезла из-под ног, и Ацуши понял, что падает. Холодная вода ударила в лицо, сомкнулась вокруг, и мир затих — резко, бесконечно глухо. Первые секунды он ещё видел свет, ещё различал дрожащие отсветы фонарей, ещё искал взглядом — Акутагава должен был там быть, стоять на краю, смотреть вниз. А потом лёгкий толчок в горло — едва уловимый, как последний вдох перед прыжком, и что-то решилось окончательно. Рашомон потянул глубже. Теперь это была не просто хватка, это был груз — сильный, неотвратимый, сжимающийся кольцами тёмных лент, уносящий туда, где ил скользил под пальцами, где вода становлась вязкой, тёмной, как нефть. Отсюда свет почти не достаёт. Ацуши поднял голову. Вверх, в чернильную глубину, туда, где далеко-далеко, едва различимо, словно через мутное стекло, застыла одинокая, блеклая тень. Неподвижная. Словно статуя на чужой могиле. Ужас сжимал грудь сильнее, чем хватка лент. Ощущение было слишком знакомым. Его тело постепенно сдавалось, легкие жгло, а в голове невольно вспыхнули сцены из прошлого. Приют. Болотистая вода старого канала. Ледяной взгляд директора, опускающего его вниз. Та же боль, тот же страх. Те же пальцы, вцепившиеся в его шею, — только теперь это были не руки, а скользкие, хищные ленты, от которых невозможно избавиться. Ацуши дернулся, но запоздало, инстинктивно — не чтобы спастись, а потому что тело помнило, как когда-то уже пыталось вырваться. И на короткий миг он забывает, где он на самом деле. Пирс исчезает. Ему снова восемь. Никто не придёт. Никто не спасёт. Темнота сомкнулась со всех сторон. Давление нарастало, тянуло вниз, в зыбкий песок. Там, где не было ни света, ни воздуха. Где он остался совсем один. Но затем, резко, словно решение было принято в последнюю секунду, хватка ослабла. Ленты вырвали его наверх — в другой мир, холодный, полный воздуха, острого, как ножи. Он вдохнул резко, захлебнулся, закашлялся, ощущая, как горло раздирает огнем. А затем его грубо бросили на пирс. Ацуши ударился о доски, мокрый, дрожащий. Он вцепился в них когтями, будто боялся, что его снова утянут вниз. В голове гремел шум воды, перемешанный с голосами прошлого. Он всхлипнул, но не смог заплакать — страх сжимал его слишком крепко, оставляя внутри только ощущение беспросветного, немого ужаса. Акутагава стоял над ним, и впервые за все время Ацуши не мог прочитать его выражение. Его силуэт, темный на фоне фонарей, казался почти нереальным, но стоило поднять взгляд выше — и серые глаза, обычно холодные, прожигали, обнажая не только ярость, но и что-то еще. Что-то изломанное. Ленты Рашомон, еще минуту назад готовые стать его удавкой, теперь замерли, словно не решаясь снова коснуться его. А затем Акутагава опустился на колени, и его пальцы, все еще ледяные, сомкнулись на плечах Ацуши. Хватка была жесткой, но не с той слепой злостью, как раньше. — Я все еще жду правильного ответа, Джинко, — его голос был низким, охрипшим, срывающимся на кончиках слов. Ацуши попытался отвернуться, но пальцы резко вплелись в его волосы, заставляя смотреть прямо в серые, затуманенные глаза. — Ты меня слышишь? — тихо, опасно. — Я больше не позволю тебе уйти. Ни к Чуе, ни к кому-то еще. “Никогда”. Слово прозвучало чуть тише, почти дрогнуло, и в тот же миг хватка на его волосах ослабла — совсем ненадолго, едва заметно, но Ацуши это почувствовал. Грудная клетка горела, дыхание сбивалось, в висках пульсировала оглушающая боль. Голова кружилась, пространство вокруг расплывалось, и ему пришлось моргнуть несколько раз, чтобы снова сфокусироваться на лице Акутагавы. Его глаза больше не казались пустыми. Они пронзали его, тонули в нем, требовали чего-то, чего он не мог сказать вслух. Ацуши вздрогнул, но не от страха. Теперь, когда он видел его так близко, он понял: это не ненависть. Не попытка убить. Это крик о помощи, на единственном языке, который Акутагава пока что знал— на языке насилия. “Если я не помогу ему… кто тогда?” Ацуши почувствовал, как что-то дрожит в его груди. Почти неосознанно, вслушиваясь в собственные мысли, он кивнул. — Хорошо… хорошо, я согласен… Голос предательски дрожал. Но не только от страха. Ацуши не успел осознать, что именно изменилось, но почувствовал, как ослабла хватка, как дрогнули пальцы, еще мгновение назад сжимавшие его запястья с силой капкана. И прежде чем он успел что-то сказать, Акутагава резко притянул его к себе. Это движение было таким же внезапным, как и все, что происходило этой ночью. Но в нем не было ярости — только лихорадочная жадность, почти болезненное отчаяние. Ацуши замер, сбитый с толку, но не отстранился. Руки Акутагавы сжимались на его спине — не больно, но настойчиво, будто он пытался убедиться, что Ацуши не исчезнет, не растает, не ускользнет сквозь пальцы, как иллюзия. Он не говорил ни слова, только дышал часто и неглубоко, а сердце его стучало в ребра быстрыми, резкими ударами, будто испуганная птичка, загнанная в ловушку. И когда напряжение, наконец, чуть дрогнуло, Ацуши услышал это — тихий, едва уловимый вздох, который, быть может, и не должен был сорваться с губ брюнета. Глухой, надломленный звук, в котором эхом отдавались усталость, напряжение, слабость. Облегчение. Акутагава медленно встал. Несколько секунд он просто смотрел сверху вниз на Ацуши, будто пытался что-то осознать, понять, как ему быть. Как будто сам не ожидал, что оборотень согласится. — Вставай, — коротко бросил он, протягивая руку и, не дожидаясь ответа, потянул его вверх. Ацуши дернулся, стараясь подчиниться, но тело, обессиленное, мокрое, гудящее от пережитого, ему не подчинялось. Мир перед глазами качнулся, и он едва не потерял равновесие, но Акутагава не дал ему упасть. Его пальцы крепко сжимали запястье, не позволяя Ацуши снова осесть на мокрые доски пирса. — Я провожу тебя до дома, — голос брюнета прозвучал глухо, но безапелляционно, не оставляя ни малейшей возможности для споров. — Не обязательно… — попытался возразить Ацуши, но осекся под взглядом свинцовых глаз. — Ты выглядишь так, словно упадешь при первом же шаге, — сухо заметил Акутагава, голос его уже не был таким жестким, но в нем все еще читалось напряжение. — Ты пойдешь со мной. Ацуши не стал спорить. Он молча кивнул, понимая, что у него попросту нет сил на возражения, а отказ лишь вызовет новый приступ злости у брюнета. Они двинулись по пустынным улицам, освещенным редкими фонарями. Дома казались темными, безжизненными, и воздух после воды был сухим, неприятным. Ацуши чувствовал, что пальцы брюнета все еще обхватывают его запястье — не грубо, но слишком цепко, будто он боялся, что Ацуши вырвется, если Акутагава ослабит хватку. Оба молчали. Ацуши не смотрел на Акутагаву, но краем глаза замечал: тот держится прямо, взгляд направлен вперед, лицо непроницаемо. Только иногда его пальцы чуть сильнее сжимались на запястье блондина, словно он проверял — здесь ли оборотень. И каждый раз, когда Ацуши чуть менял положение, Акутагава вздрагивал — едва заметно. Ацуши заметил, что мафиози слишком ушел в себя, когда они пропустили первый поворот к Агентству. Он хотел что-то сказать, но не сразу решился — надеялся, что тот сам спохватится. Но вот они миновали ещё один поворот, и дальше идти уже точно бессмысленно. Ацуши осторожно коснулся его плеча свободной рукой, слегка сжимая ткань пальто, и замедлил шаг. — Акутагава, нам нужно чуть вернуться. Агентство в той стороне, — его голос звучал приглушенно, немного осипший после всего пережитого. Брюнет на секунду замер, будто только сейчас осознал, где они находятся. Серые глаза недовольно сузились, когда он окинул взглядом улицу, отмечая свою ошибку. — Вы совсем ушли в себя, — тихо заметил Ацуши, внимательно следя за его выражением. — Хотите спросить о чём-то?.. Акутагава бросил на него быстрый, оценивающий взгляд, в котором мелькнуло сомнение. Казалось, он действительно хотел что-то узнать, но сама легкость, с которой Ацуши это понял, его раздражала. — Все в порядке. Спрашивайте, — оборотень выдохнул, едва заметно улыбаясь. Улыбка вышла вымученной, но не натянутой — скорее мягкой, усталой, искренней. — Это… совершенно не имеет смысла, — наконец произнес Акутагава, в его голосе звучало недовольство, но не только. Он смотрел на Ацуши с легким прищуром, словно стараясь уловить подвох. — Ты все еще часть Агентства. Но ты пришел в Мафию вместе с Накахарой. Он переговорил за тебя с боссом, создал наилучшие условия — получше, чем у многих в Мафии. И после всего этого ты оказался… с Черными Ящерами. Не в Исполнительном отделе. Почему? — Потому что с самого начала мы договорились именно об этом. О вашем отделе. Я никогда не собирался работать вместе с Чуей-саном. — Почему?.. — повторил Акутагава, его голос звучал уже не так твердо, как обычно. В нем скользнула едва уловимая нотка напряжения. Ацуши слегка вздохнул, будто возвращаясь к далекому моменту в своих воспоминаниях. Говоря дальше, он не сразу посмотрел на Акутагаву, взгляд его стал чуть расфокусированным. — Потому что… после инцидента с Аменодозен я волновался за Вас, — он говорил тише, словно не был уверен, что стоит это озвучивать. — Я слышал, что Вы чувствуете себя плохо. Что Вам, возможно, одиноко. Больше, чем раньше. — Слышал?.. — Акутагава прищурился. — Да. От Чуи-сана, — Ацуши чуть наклонил голову, слабо улыбнувшись. — Мы встретились в парке случайно, он спросил, как я себя чувствую… спросил про чай из хризантем. Но разговор поначалу не клеился, потому что в тот момент я думал о Вас. Он произнес это не сразу, словно на мгновение задумался, не стоит ли оставить часть слов при себе. — Вот так… так всё и началось. С Вас, — его голос дрогнул на последнем слове, но не от страха или сомнения. Это было слишком искренне. В глазах Акутагавы мелькнула тень недоверия. Он сжал губы, чуть приподнял подбородок, словно пытаясь сохранить дистанцию, но взгляд оставался напряженным. — То есть, ты связался с ним из-за меня? — его голос был почти обычным, но в нем чувствовалась неуверенность, которой Акутагава, возможно, сам не осознавал. — Да. Мы подружились на фоне того, что Вы важны. Для нас обоих. Он это сказал, и тут же ощутил, как в воздухе что-то изменилось. Акутагава смотрел на него так, будто не знал, верить или нет. Что-то в его взгляде дрогнуло, но он быстро отвел глаза, хмыкнув с совершенно нечитаемой интонацией. Его шаги стали чуть быстрее, словно он хотел поскорее оставить этот разговор позади. Ацуши молча шел следом, стараясь не отставать. Время от времени он бросал на напарника осторожные взгляды, но тот не оборачивался, будто полностью погрузился в свои мысли. “Это было… необычно.” — Ацуши невольно прикусил губу. До этого момента Акутагава лишь однажды спросил его о чем-то личном. Тогда он хотел знать, зачем Ацуши сражается — и даже этот вопрос был завязан на Дазае. А теперь… теперь оказалось, что он думал о другом. О том, почему Ацуши выбрал быть рядом с ним, а не с Чуей. Позднее осознание сдавило грудь. Ацуши вдруг понял, что за своими собственными эмоциями он слишком долго не замечал перемен в Рюноске. Намеренно отгородился от него, перестал вслушиваться в его голос, следить за выражением лица, ощущать его настроение — так, как раньше. Потому что так было легче. Но теперь, когда они наконец снова шли рядом, когда они разговаривали— не считая того, что Акутагава чуть не убил его, — в голове Ацуши начало складываться то, что он упорно не хотел видеть. Последний месяц брюнет действительно вел себя странно. Если бы это произошло раньше, Ацуши бы заметил. Тогда даже едва уловимые перемены в его поведении казались чем-то значимым. Даже тогда, когда Акутагава и Хигучи застали его на пирсе. В тот момент что-то сразу показалось неправильным, но Ацуши не успел осознать, что именно. Все в поведении брюнета казалось нелогичным. Он сказал Хигучи, что ее чувства взаимны — и тут же оставил ее одну, ринувшись к Ацуши, едва заметив, что тот говорит с Чуей. После брифинга, с которого Ацуши сбежал. После побоища на складе, которое он устроил. Каждый раз Акутагава находил его. Подходил ближе. И каждый раз Ацуши был слишком поглощен страхом, чтобы задуматься, насколько это не похоже на прежнего Акутагаву. С каких пор вообще?.. Но это началось не месяц назад. Ацуши просто никогда не понимал причин. Никогда не спрашивал. Почему Акутагава подхватил его на Моби Дике, когда Ацуши уже падал с высоты в тысячи метров? Почему тогда, когда их Способности сцепились друг с другом, он вместо того, чтобы воспользоваться этим и добить Ацуши, спокойно сказал: «Пойдем, Джинко» и повел к ближайшему укрытию? Почему… почему он спас его на корабле? Ацуши невольно вспомнил слова, которые его заставляли повторять снова и снова. Наставник любил это определение — определение безумия — словно в нем содержалась великая истина, способная объяснить весь мир. Он заставлял Ацуши твердить его всякий раз, когда приходило время выходить из подвала. “Безумие — это повторение одного и того же, снова и снова, в надежде на другой результат.” Разве не это делал Акутагава? Он нападал, снова и снова. Давил, угрожал, принуждал, словно верил, что если сделать это достаточно раз, что-то изменится. Но ведь ничего не менялось. Сколько раз он пытался убить Ацуши? Сколько раз спасал? Сколько раз бросал слова, которые должны были оттолкнуть, и в следующую секунду сам подходил ближе? Сколько раз Ацуши позволял этому происходить, думая, что в следующий раз всё будет иначе? Если бы Гин не вмешалась… Если бы они не столкнулись лицом к лицу сейчас… “Поговори с ним. Пока он не убил тебя. Или себя. Снова.” Снова. Гин понимала. Она видела, насколько плохо всё обстоит. И Ацуши знал, что она права. Но разве не он сам позволил этому случиться? Он знал, что с Акутагавой что-то не так. Знал, что тот зашёл слишком далеко. Видел, что Цепной Пес Мафии держится на одном упрямстве, на одной злости, и снова закрыл на это глаза. Просто не хотел в это лезть. Просто устал. Просто… Он не был рядом, когда тот в этом нуждался. И теперь всё скатилось до того, что Акутагава выбил из него свидание, едва не утопив на дне бухты. Каким тогда будет следующее «снова» ?.. Ацуши чувствовал, как неприятное, вязкое чувство поднимается в груди, оставляя за собой тяжесть. Он ведь тоже надеялся на другой результат… Когда они подошли к дому, Ацуши осторожно попытался вытащить свою руку, но Акутагава все еще держал его. Лишь когда они остановились у входа, брюнет, кажется, осознал, что до сих пор не отпустил оборотня, и медленно разжал пальцы. Ацуши не отстранился сразу. Так же, как тогда, в баре, он задержал касание, чтобы это ощущалось плавно, естественно. — Прими горячую ванну, — бросил Акутагава, не глядя на него. — Выпей лекарства. Ты весь дрожишь. Завтра вечером у нас планы, и ты мне нужен в нормальном состоянии, а не больной и бесполезный. Слишком грубо. На какое-то мгновение у Ацуши в груди вскипело злое, горячее раздражение. Он едва не сжал зубы, глядя на Акутагаву. Грубый. Безразличный. Снова делает вид, что ничего не произошло, что его самого не колотит изнутри так же, как Ацуши от холода. — Это… жестоко, Акутагава. — Его голос прозвучал тише, чем хотелось бы, но все же достаточно четко. — Вы только что чуть не утопили меня, а теперь говорите, чтобы я не простудился. Акутагава не ответил. Его лицо оставалось таким же бесстрастным, но Ацуши видел, как его губы чуть приоткрылись, будто он сдерживался, чтобы что-то не сказать. — Вы определенно нашли бы общий язык с моим Наставником, — сказал Ацуши, чувствуя, как в голос проскальзывает что-то, похожее на усталое принятие. Безнадежность. — Он тоже считал, что это хороший метод заставить меня быть послушным. Акутагава вздрогнул. Не резко — едва заметное движение плеч, как будто на него вдруг дохнуло холодом. Губы чуть дрогнули, дыхание сорвалось. Он не ожидал этих слов. Или не ожидал, что они заденут его так сильно. На долю секунды на его лице мелькнуло что-то чужое. Почти паника. В следующее мгновение он уже отвел взгляд, резко выдохнул, будто силой загоняя эмоции обратно вглубь себя. Лицо снова стало бесстрастным, но Ацуши видел: этот удар пришелся глубже, чем он сам того хотел. Между ними снова повисла тишина. Ацуши посмотрел на Акутагаву — теперь уже с усталой горечью, но без обвинений. Затем отвернулся к двери. — Спокойной ночи, Акутагава, — сказал он тише, мягче. — Увидимся завтра. Брюнет несколько мгновений стоял молча. Затем развернулся, и, не прощаясь, направился прочь. Его глаза оставались холодными, но теперь Ацуши не мог отделаться от ощущения, что в них больше пустоты, чем должно быть.

***

Гин тяжело вздохнула, вспоминая, как несколько часов назад накричала на Ацуши. Она не хотела выдавать детективу адрес его ночной работы — стиснула зубы, прежде чем назвать улицу, и тут же пожалела об этом. Но другого выхода не было. Это был единственный способ хоть как-то помочь Рюноске, который последний месяц выглядел всё хуже и хуже. Но теперь, глядя на него, Гин впервые задумалась, правильно ли она поступила. Брат сидел за столом с чашкой чая в руках, и на его лице застыла странная, откровенно мягкая улыбка. Такой она не видела у него никогда. — Нечасто ты выглядишь таким довольным, — осторожно заметила она, нарушая тишину. Акутагава вздрогнул и обернулся. Гин стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Глаза чуть прищурены, взгляд внимательный, изучающий. Она смотрела на брата с интересом — и с лёгкой настороженностью. — Ты сегодня в хорошем настроении, — продолжила она. — Да, — ответил он тихо. Почти нежно. — Очень. Гин нахмурилась. Это очень прозвучало странно. Не просто как радость. Скорее, как наслаждение чем-то… запретным. — Как миссия? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Акутагава отвёл взгляд, поднёс чашку к губам, сделал неторопливый глоток. Гин видела, как он намеренно тянет момент, как обдумывает, что сказать. — Прекрасно, — наконец, ответил он. Легко, непринуждённо. — Хотя… возможно, я её провалил. Гин приподняла бровь. — Я оставил связанного преступника на пирсе, — добавил он с едва заметной усмешкой. — Знаешь, совсем забыл о нём. — Ты забыл… что? — Гин выпрямилась, не веря своим ушам. — Это неважно, — отмахнулся он, и на губах мелькнула лёгкая улыбка. А потом он рассмеялся. Не зло. Не в истеричной безысходности. Просто так — звонко, легко. Как нормальный человек. У Гин внутри что-то сжалось. Она не помнила, когда в последний раз слышала от него такой смех. Ей даже хотелось порадоваться, но что-то в этом было неправильным. Как будто этот смех принадлежал не её брату. — Завтра кто-нибудь найдёт его и притащит в наш офис. Или в полицию. Неважно, — добавил Рюноске спокойно. И снова сделал глоток чая, будто говорил о чём-то совершенно обыденном. Гин не смогла сдержаться: — Рюноске… — она говорила осторожно, внимательно всматриваясь в его лицо. — Всё в порядке? Акутагава посмотрел на неё, на мгновение задержал взгляд. — Да, — ответил он. — Всё отлично. И снова улыбнулся. Гин не поверила. Она заметила, как пальцы брата чуть крепче сжались на чашке. — Но знаешь, Гин… — его голос стал ниже, глубже, почти ласковым. — Я впервые в жизни уверен, что всё делаю правильно. Гин нахмурилась ещё сильнее. — Уверен? Рюноске кивнул. В его взгляде мелькнул странный огонь, не то одержимость, не то удовлетворение. — Да. Этот кошак больше никуда от меня не денется. По спине Гин пробежал холодок. Она хотела что-то сказать, но замерла, увидев, как брат задумчиво провёл пальцем по краю чашки, словно обводя границы того, что он считал своим. Акутагава думал. Он снова и снова прокручивал в голове воспоминания этого вечера. Как впервые за долгое время смог удержать Ацуши. Заставить его остаться. Не добровольно — но ведь результат важнее, верно? Ирония не ускользала от него. Он знал, что сделал то же самое, что когда-то делал с ним Дазай. Подавил чужую волю, используя страх, манипуляции и силу. Именно так его пытались сломать в юности. Именно так пытались сломать Ацуши. Он достаточно внимательно читал досье оборотня, прежде чем начать его выслеживать, загнать до смерти на «Моби Дике». Разве это не забавно? Рюноске усмехнулся. Он прекрасно понимал: рано или поздно Ацуши возненавидит его за это. Ненависть — единственный возможный исход. Единственная эмоция, которая в итоге останется между ними. Но это будет потом. Сейчас это его не волновало. «Это будет потом,» — подумал он, делая ещё один глоток чая. А сейчас важно только одно. Ацуши не сбежал. Он остался. А завтра… Завтра будет только то, чего хочет Рюноске. Акутагава медленно водил пальцем по краю чашки, следя, как чай внутри едва заметно колышется от этого движения. Ему казалось, что мысли в голове тоже плещутся, сталкиваются друг с другом, но не успокаиваются. Напротив — с каждой секундой становились тяжелее. Там, где он стоял перед Ацуши. Там, где впервые за долгое время знал — всё идёт так, как нужно. Но теперь, сидя в тихой кухне, он чувствовал… что-то другое. Пустоту? Нет. Раздражение. Как будто момент, ради которого он столько бился, ускользнул, оставив только его призрачный след. Пусть сегодня всё прошло не идеально… Завтра он всё исправит. Завтра он сделает это правильно. Взгляд Акутагавы скользнул по столу, затем замер на телефоне. Нужно поговорить с Хигучи. Положить конец её ненужным попыткам быть рядом. Не потому, что он чувствовал хоть что-то по этому поводу — просто ему это мешало. Отвлекало. «У меня слишком большие планы на Джинко». Чай был горьким. Он сделал глоток — и тут же замер. В груди словно что-то сжалось. Пирс. Ацуши перед ним. На коленях. Дрожащий. Беспомощный. Напуганный до ужаса. Неспособный ни вырваться, ни сопротивляться. Картина, запечатлённая в его голове, вызвала странную смесь эмоций. Триумф. Глубинное, тёмное удовлетворение. И нечто ещё, лежащее на границе между воспоминанием и недосказанной возможностью. “Если бы он плакал.” Если бы его губы дрогнули, если бы дыхание сорвалось, если бы он закрыл лицо ладонями, не в силах больше сдерживать рыдания. Если бы слёзы катились по его щекам, смешиваясь с каплями воды. Если бы он смотрел снизу вверх — большими, испуганными глазами, — и, срывающимся голосом, в котором всё ещё теплилась надежда, умолял: “Акутагава, пожалуйста.” Акутагава медленно выдохнул. От этих мыслей внутри что-то разгоралось — чувство, от которого становилось одновременно холодно и жарко. Он почти физически ощущал, как эта деталь завершала картину. Это было бы… правильно. Идеально. Брюнет резко поставил чашку на стол, вдыхая глубже, чем нужно. Почему? Почему сейчас он ощущал себя так, будто вот-вот разлетится на части? Всё же идёт по плану. Его плану. “Завтра.” Завтра он начнёт по-настоящему. Сегодня — только прелюдия. Но всё же… Рядом с Ацуши это было иначе. Там, в тишине ночного города, когда Ацуши шёл рядом с ним — всё ещё мокрый, холодный после воды, измотанный, но такой живой — что-то в Акутагаве ощущалось неправильно. Непривычно. Словно воздух вокруг стал мягче, словно его собственная злость не могла до конца заполнить грудь, как обычно. Ему не хватало злости, не хватало привычной жесткости, которая удерживала его в равновесии. И это было пугающе. Сейчас, сидя в одиночестве, он почти ненавидел себя за этот момент слабости. Как будто не он держал, а его держали. Как будто не он загонял в угол, а сам стоял на его грани. Как будто рядом с Ацуши он был не сильнее, а… Хрупче. Акутагава глубоко вдохнул, чувствуя, как пальцы слабо дрожат. «Нет», — думал он, пытаясь вернуться в реальность. — «Не так». Его мысли скакали, сменяя друг друга с пугающей скоростью. Он понимал, что что-то не так, что он не так должен себя чувствовать. Он должен был ощущать силу. Удовлетворение. Должен был знать, что добился своего. Но внутри всё ещё тянуло холодом. И пока он не избавится от этого, пока это не исчезнет, он не сможет по-настоящему наслаждаться победой. Что-то нужно изменить. Ацуши нужно сломать правильно. Как следует. Завтра. Завтра он начнет. Сегодня это можно сделать иначе. Оставив остывающий чай на столе, Акутагава пошел в ванную. Привычным движением включил душ на полную, позволяя горячей воде приятно обволакивать его тело. Эти ощущения, эти мысли — они не были новыми. Он уже ловил себя на подобном, после того случая на пирсе. После того, как наконец понял, чего он действительно хочет, чего хотел все это время от беспросветно глупого и пугливого кошака. Когда позже, той же ночью, позвонил Хигучи. Когда трахал ее с неожиданной для него самого страстью, и, закрывая глаза, думал о совершенно другом человеке, а потом заталкивал эти мысли обратно на задворки сознания. Когда кончал в нее, едва сдерживаясь, чтобы не назвать другим, таким знакомым, таким приторно-сладким именем. Внизу живота все будто пылало, обжигая жаждой прикосновений. Казалось, в таком состоянии хватило бы пару движений рукой, чтобы довести себя до разрядки. Какой он в постели, этот кошак? Мягкий? Теплый? С пушистыми ушками, которые можно погладить, приласкать. С длинным хвостом, за который можно потянуть, насаживая поглубже на себя. С мягкими волосами, в которые можно вплести пальцы, заставляя прижаться поближе, чтобы тот не смог отстраниться, когда брюнет протолкнет свой член вовнутрь, присовывая по самое основание, заставляя оборотня принять Рюноске в себе— полностью, без остатка. Пальцы брюнета скользнули ниже, обхватывая возбужденный член и наяривая его — быстро, алчно. Без ненужных прелюдий. Какой он внутри? Ацуши? Наверняка узкий, тугой. Податливый. Умеющий терпеть боль — но далеко не такую, какую причинит ему Акутагава, вколачиваясь в него грубо, в агрессивном темпе. Он заставит его плакать, рыдать от боли и удовольствия. Извиваться под ним, беспомощно хватая воздух в редких мгновениях между жалкими, покорными всхлипами и стонами. Глупый кошак. Он должен, наконец, почувствовать, кому он принадлежит. Почувствовать, как Рюноске доходит до последней грани, как его тежелый, разбухший от невыносимого напряжения член изливается внутри, заполняя Ацуши под завязку. Почувствовать, как его животик вспучивается, едва вмещая семя Акутагавы, когда тот кончает вовнутрь блондина, снова и снова. Громкие, влажные шлепки. Сдавленные вскрики. Севший от изнеможения, слабый голос, зовущий Рюноске по имени, а затем срывающийся на жалобный, тонкий стон, когда брюнет ускоряется, опустошая себя в последний раз. Разрядка накрыла Акутагаву, словно яркая, взрывная волна, сотканная из похоти и эмоций. Он едва сдержал вскрик, в изнеможении облокачиваясь на мокрую плитку позади. — Ацу… Собственный голос, приглушенный шумом воды, прозвучал почти так же нежно и жалобно, как голос оборотня в голове Рюноске.