Steps towards

Тишина в комнате стала почти осязаемой, тяжёлой, как влажный воздух перед грозой. За окном монотонно стучал дождь, его дробный ритм сливался с гулким эхом в груди — быстрым, болезненно сбивчивым. — У нас была сделка, Джинко, — голос Акутагавы прозвучал ровно, но в этой ровности скользила пугающая отстранённость. Тот самый голос. Холодный, бесчувственный, давящий, — именно его Ацуши слышал в их первую встречу, когда страх сковывал дыхание, когда каждый звук отдавался в теле судорожной дрожью. — Шесть месяцев, — продолжил Акутагава. — Я сдержал своё слово. — Вы… Вы серьёзно? — Ацуши вздрогнул, его голос сорвался на шёпот. В растерянности, в непонимании, в наивном, болезненном неверии. — Разве я выгляжу так, будто шучу? — в голосе Акутагавы не было ни тени сомнения. Только глухая отстранённость. Сухая, отрезающая попытки возразить. Он смотрел прямо на Ацуши, ровно, без колебаний, и в этом взгляде не было ни тепла, ни привычного раздражения, ни желания разорвать его на куски. Только пустота. И именно эта пустота пугала больше всего. Ацуши с трудом удерживал его взгляд, ощущая, как в груди разрастается глухая, удушающая боль. На мгновение ему показалось, что перед ним снова не тот человек, с которым он провёл этот вечер, не тот, с кем он говорил, спорил, чья близость только что была такой пугающе естественной. Перед ним стоял тот Акутагава, которого он встретил в их первую встречу. Чужой. Беспощадный. Убийца из Портовой Мафии, который сеял хаос и разрушение, не задумываясь о последствиях. “Я был слеп,” — подумал Ацуши, ощущая, как его дыхание перехватывает. — “Если я всерьёз думал, что могу до него достучаться. Даже если он… даже если я думал, что он чувствует что-то ко мне.” В его голове крутились мысли, которые он не хотел признавать. Возможно, это и не была любовь. Возможно, эта одержимость, эти резкие перепады от интимного, нежного прикосновения до яростных угроз убить — это всё, на что способен этот безумный мафиози. Всё, что от него осталось. — Зачем…? — его голос сорвался, и он отвёл взгляд. — Зачем Вам это, Рюноске? — Уговор, — сухо отрезал он, избегая смотреть на него. Голос прозвучал слишком ровно, словно заученная мантра. — Уговор… — повторил Ацуши с горькой усмешкой. — Вы действительно думаете, что это имеет значение? После всего… после вчерашнего? После того, как Вы позволили мне… Его голос дрогнул, но он продолжил: — Вы позволили мне коснуться Вас, поцеловать Вас. Вы действительно хотите стереть это? Превратить всё в пепел? Акутагава резко вдохнул, будто его загнали в угол. Он поднял на него взгляд, в котором читалась боль, гнев и что-то невыразимо тяжёлое. Его пальцы, до этого расслабленные, незаметно сжались в ткань плаща. — Это не важно, — резко бросил он. Он сказал это так твёрдо, что почти поверил сам. Но руки, которые он так старательно держал на коленях, всё же предательски дрогнули. “Всё, что я чувствовал, что я чувствую… это должно прекратиться.” Ацуши замер. Дыхание сбилось, стало неровным, рваным. Он прикусил губу, пытаясь взять себя в руки, но голос всё равно сорвался: — Моя смерть не утолит Вашу боль. Слова прозвучали тихо, но в них не было ни страха, ни мольбы — только отчаянная искренность. Он поднял взгляд, и в аметистово-золотых глазах сверкнула решимость, способная прожечь лёд. Акутагава уже отвернулся, но эти слова заставили его остановиться. Что-то дрогнуло в глубине его взгляда, тень сомнения промелькнула на холодном лице, едва заметно исказив его черты. — Я говорю это сейчас не потому, что хочу жить, — продолжил Ацуши. Голос дрожал, но он не отступал. — Я хочу, чтобы, наконец-то, жили Вы. Акутагава вздрогнул, как от удара. — Рюю, прошу… — голос Ацуши стал почти шёпотом, но в нём звучала вся тяжесть его чувств. — Давай просто пойдём домой. Вместе. Акутагава смотрел на него, лицо оставалось отстранённым, но Ацуши видел, что это не равнодушие — это защита. Последняя попытка сохранить дистанцию. — Я хочу поцеловать тебя ещё раз, — тихо сказал он, и в его голосе было что-то молитвенное, безусловное. — Обнять тебя. Угостить тебя медовыми конфетками, которые я принёс с фестиваля на прошлой неделе. Извиняться перед тобой… столько раз, сколько ты захочешь. Так, как ты захочешь. Он сделал короткую паузу, ловя сбившееся дыхание. Слёзы подступали к глазам, и он не мог их сдерживать. — Прошу… — его голос оборвался. Он опустил голову, словно сдаваясь перед этим моментом, перед собственными чувствами, перед правдой, от которой больше не мог убежать. Первый солёный след оставил прозрачную дорожку на щеке, капля дрогнула на ресницах и беззвучно упала на сцепленные пальцы. — Я люблю тебя. «Я люблю тебя». Впервые Ацуши отошёл от привычного, вежливого «Вы». Впервые позволил себе сказать это вслух — прямо, без колебаний, без попыток спрятаться за осторожными словами. На мгновение в комнате воцарилась абсолютная тишина. Только шум дождя за окном, ритмичный и непрерывный, был единственным напоминанием о внешнем мире. Акутагава закрыл глаза. Пальцы его едва заметно подрагивали, но он не позволил себе пошевелиться, не позволил отказаться от собственных слов. — Завтра, Джинко, — наконец произнёс он. Голос его был резким, отрывистым, но в нём звучала слабая, едва уловимая дрожь. — Мы всё закончим завтра. Он отвернулся, будто ставя точку, будто не оставляя больше пространства для возражений. Ацуши смотрел на него, и внутри всё клокотало от боли, бессилия, ярости. Он медленно поднялся, его дыхание было тяжёлым, неравномерным. И что теперь? Как его переубедить? Кричать? Злиться? Рыдать? Напасть на него прямо сейчас, говорить с ним на одном языке — смерти, насилия, боли? Оттащить этого несносного упрямца на пирс и топить до тех пор, пока не выбьет из него что-то более вменяемое, чем этот бред про поединок насмерть? Или… наконец-то смириться. С тем, что не всё в этом мире можно излечить любовью. Что бывает и так, что ты ничего не можешь сделать, если человек просто не хочет тебя слушать. На каком бы языке ты с ним ни говорил. — Завтра в полночь, — выдохнул Ацуши. Его голос был тихим, почти ровным, но в нём слышалось горькое принятие. — Я буду ждать тебя там, где мы встретились впервые. Он не стал больше ничего говорить. Не стал оглядываться. Просто развернулся и направился к выходу, оставляя за собой звенящую тишину. Акутагава не остановил его. Сидя в кресле, он смотрел, как Ацуши идёт прочь — медленно, твёрдо, будто каждый его шаг был заранее решён. Он смотрел до тех пор, пока фигура не скрылась за дверью, пока даже звук его шагов не растворился в вечернем гуле города. Рюноске медленно прикрыл глаза, запрокидывая голову на спинку кресла. В груди что-то саднило. Больное, глубокое ощущение, словно внутри разрасталась кровоточащая рана. Он медленно провёл пальцами по вискам, сжимая, пытаясь прогнать этот нарастающий гул в голове. «Я не могу отказаться». Эта мысль вспыхнула, пронзая его, будто раскалённое лезвие. Он не может не прийти на нужное место завтра в полночь. Он должен убить его. Он должен. Его пальцы сжались сильнее. Перед глазами вставал Ацуши. Робкий взгляд, нежное тепло, слишком мягкий голос, а потом — эти влажные, чувственные губы на его губах. Акутагава резко выдохнул, убирая руку, отталкивая это воспоминание прочь. «Я убью его, и всё закончится. Эти чувства, эта боль, эта слабость… всё исчезнет». Он должен это сделать. Но почему тогда эта мысль не приносила облегчения? Почему, наоборот, становилось только хуже? Он разомкнул губы, пытаясь вдохнуть глубже. — Это просто слабость… просто эмоции, — пробормотал он, заставляя себя заговорить вслух. Голос был тихим, но в нём скользнуло что-то похожее на отчаяние. — Я убью его, как сотни других… Но его голос дрогнул. Незаметно, почти неслышно, но он сам почувствовал это. — …я докажу, что сильнее этого. Сильнее этой боли. Сильнее этого чувства. Сильнее страха, что если он этого не сделает… То однажды Ацуши отвернётся от него сам. Точно так же, как когда-то отвернулся Дазай. Он провёл ладонью по лицу, тяжело дыша. — Это просто эмоции, — прошептал он. — Просто слабость. Это не должно его волновать. Он разберётся с этим, как со всем остальным. Как всегда. Как когда-то научился. “Ты жалок, Рюноске.Ты действительно сходишь с ума». Акутагава поднялся с кресла медленно, словно его тело стало вдвое тяжелее. Воздух в комнате сгустился, давя на грудь, не давая дышать. Слова, которые только что были произнесены, не исчезли — они застряли в стенах, в потолке, в его собственных рёбрах. Он подошёл к окну. За стеклом ночь раскололась на тысячи серебристых линий — ливень полосовал город, стирая его очертания, размывая всё вокруг. И тут вдруг в голову врезалась мысль, простая и мучительная: Ацуши сейчас промокнет до нитки, пока доберётся до дома. Акутагава замер. Он представил, как тот идёт по улицам, без зонта, с опущенной головой. Как капли стекают по его щекам, запутываются в светлых прядях. Как он дрожит от холода. Как он, возможно, на мгновение останавливается, обхватывая себя руками, прежде чем идти дальше. Это не должно было его волновать. Но это волновало. Он почти увидел себя, выходящим в этот дождь. Почти почувствовал, как догоняет Ацуши, хватает за запястье, тянет обратно. Почти услышал, как произносит: “Забудь всё. Боя не будет.” Но тут же— Нет. НЕТ. НЕТ!!! “Хватит!!!” — резануло в сознании, как приказ. Он резко отвернулся от окна, стиснув зубы. “С какой стати я вообще думаю об этом?! Завтра я убью его. Я хочу убить его.” Но правда была в том, что он бы скорее убил себя. Он знал это. Знал так же отчётливо, как знал, что сейчас дождь льёт стеной, а его отражение в стекле смотрит на него пустыми, потускневшими глазами. Ненависть к себе кипела внутри, жгла каленым железом по живому. ”Я ненавижу себя.” Он облокотился о стекло, лоб коснулся холодной поверхности. “За свою жестокость.” За то, что всё это время он видел в Ацуши только слабость. “За неправильные желания.” За то, что стоило ему однажды прикоснуться к нему, и эта слабость оказалась чем-то другим. За то, что теперь он не мог перестать думать об этом. “За свою слабость.” За то, что в этой комнате он почувствовал нечто большее, чем просто одержимость. За то, что одного поцелуя оказалось достаточно, чтобы внутри него вспыхнуло желание, не похожее ни на одну из его прежних страстей. Жгучее. Неудержимое. Такое, от которого хотелось либо сгореть, либо сжечь всё вокруг. За то, что хотел почувствовать своего Ацуши ещё. Сильнее. Глубже. Больнее. Хотел услышать его голос. Хотел слышать, как Ацуши умоляет его. Не о пощаде — нет. О другом. Хотел завалить этого кошака на ближайший офисный стол, насадить его на свой, болезненно стоящий колом член и трахать, пока брюнет не кончит столько раз, сколько будет нужно, чтобы наполнить Ацуши полностью. Пока он не накачает его своим семенем под завязку, так обильно и плотно, что оборотень не сможет нормально встать на свои тонкие кошачьи лапки. Сможет только жалобно, тонко стонать под ним, пока Рюноске хоть чуточку не утолит этот неправильный, ненормальный голод по близости и продержаться, чтобы довести блондина до дома, не присунув ему в ближайшем переулке. А дома… можно будет уже не сдерживаться. Но это ненормально. Это грязно. Это отвратительно. Злость, стыд, отчаяние, страх, желание — все это смешалось в жгучий, смертельный яд, захлестнувший Рюноске с головой. Ненависть к себе была настолько сильной, настолько всепоглощающей, что она испепеляла даже этот жар, который кто-то другой назвал бы страстной любовью. Где-то на самой грани сознания он знал. Эта жажда была чем-то большим. Более страшным. Более разрушительным. Более настоящим. Он не должен этого чувствовать. Он не должен был захотеть этого так сильно. “Убить его. Убить меня. Какая, к чёрту, разница?” Акутагава хрипло, сдавленно рассмеялся. В этом смехе не было ни радости, ни облегчения — только надломленная, истеричная пустота. Он поднял взгляд и встретился с собственным отражением в стекле. Глаза. Пустые, как ночь за окном. Пустые, как он сам. Но в этой темноте теплилась едва уловимая искра — болезненная, обречённая. Он смотрел на себя и не узнавал. — Я не должен был позволять себе слабости, — сорвалось с губ. Слабый, угасающий голос утонул в шуме дождя. — Я не должен был позволять себе… Ацуши… И даже если он подошёл слишком близко, я просто… я убью его. Точно. Это правильно. На этот раз я сделаю всё правильно… «Правильно?» Этот голос, наполненный привычной, ленивой насмешкой. Он узнал бы его даже в аду. — Дазай-сан?.. Он не видел его, но чувствовал — позади, рядом, прямо в его собственной голове. “Ты позволяешь этим эмоциям управлять тобой? Тебе было мало, что я оставил тебя? Хочешь, чтобы и он отвернулся?” Акутагава невольно сжал пальцы, чувствуя, как внутри поднимается паника. Нет. Нет, он не мог сейчас думать о нём. Дазай ушёл. Дазай его оставил. Дазай не имеет к этому никакого отношения. “Но ты же знаешь, что имеет.” — Заткнись, — выдохнул он, вцепившись пальцами в подлокотник кресла. Но голос не исчезал. “Когда ты убьёшь его, всё закончится.” Да. Конечно. Это ведь… это ведь логично, правда? Он судорожно втянул воздух и закрыл глаза, пытаясь ухватиться за эту мысль. — Я убью его, — прошептал он, и на этот раз в голосе не было ни сомнений, ни боли. Только тихая, болезненная уверенность. — Да. Это правильно. Дазай рассмеялся, и в этом смехе звучала издевка. «Ты правда так думаешь? Разве ты не понимаешь, что уже проиграл?» Но проиграл не Ацуши. Проиграл он. Акутагава резко выпрямился. Нет. Нет. Так думать нельзя. Завтра он убьёт его. Это не будет дуэлью, не будет боем. Ацуши просто… исчезнет. Как если бы его никогда не существовало. Как если бы его взгляд, его губы, его прикосновения никогда не прикасались к этой отвратительной, слабой части его самого, которую он должен уничтожить. Он должен. Но чем сильнее он пытался удержать эту мысль, тем громче в голове звучал голос Дазая, растягивая каждое слово: «Ты жалок, Рюноске». — Нет, — выдохнул он, но голос продолжал. “Ты не нужен ему, как и мне.” На этот раз голос звучал не насмешливо, а с отвращением. Как в тот день, когда Дазай ушёл. Как в тот момент, когда он лежал на палубе, истекая кровью в одиночестве, и понимал, что всё, ради чего он жил, рушится. Как сейчас. Его дыхание сбилось. Пальцы сжались так сильно, что побелели. Но он не мог позволить себе сорваться. — Завтра, — прошептал он снова. — Завтра всё закончится. “На этот раз я сделаю всё правильно.” Даже в его голове эти слова больше не принадлежали ему. Он закрыл глаза, и вдруг на него нахлынуло странное чувство… лёгкости. Как будто всё наконец встало на свои места. Как будто между ним и реальным миров вдруг появилось тонкое, хрупкое стекло, за которым все происходящее сливалось в какой-то неразборчивый, бесцветный гул - ненастоящий, эфемерный. Он стоял за этим стеклом. И чувствовал себя в безопасности. Это ведь даже не будет боем. Нет, бой — это что-то другое. Он видел слишком много сражений, слишком много смертей, чтобы спутать их с этим. Нет. Завтра он просто заберёт у Ацуши жизнь. Так, как забирал её у сотен других. И тогда всё закончится. Он открыл глаза и посмотрел в окно, но там уже не было ни города, ни дождя. Только темнота, в которой отражались его собственные, мёртвые глаза.