Steps towards

Дождь стучал по асфальту, заглушая городские звуки, сбивая их в единое, непрерывное шипение. Вода стекала по крышам, журчала в ливнёвках, расплывалась в лужах мутными разводами света. Капли накатывали волнами, смывая всё: грязь улиц, гул машин, приглушённые голоса. Мысли. Ацуши шёл медленно, почти бесшумно, не сбиваясь с шага. Его руки глубоко спрятаны в карманах, плечи чуть опущены. Взгляд устремлён вперёд, но не на что-то конкретное — он смотрел сквозь людей, вывески, огни, не различая их. Его ноги несли его сами, уверенно, словно знали путь лучше, чем он сам. Когда он остановился, сознание наконец догнало тело. На какое-то мгновение взгляд Ацуши стал осмысленным. Каменистый берег рядом с причалом. То самое место. Холодный ветер с залива бил в лицо, пропитывал воздух сыростью, но он почти не чувствовал этого. Вода тяжело ударялась о камни, а перед глазами вставало совсем другое: ледяная поверхность, пенистые брызги, дыхание, срывающееся в гортанный кашель. Мокрые пальцы, сжавшиеся на скользких камнях, дрожащие руки, которые не смогли удержать… Не смог спасти. Не смог быть равным. Как будто у него вообще когда-либо был шанс. Ацуши сел на холодные, влажные камни. Острота граней врезалась в кожу сквозь тонкую ткань одежды, но он не обращал на это внимания — так же, как не замечал пронизывающего холода и тяжёлых капель дождя, беспощадно хлещущих по плечам. Здесь, в этом месте, он мог позволить мыслям унести себя куда-то далеко, туда, где реальность казалось эфемерной тенью. Перед ним расстилалась тёмная, неспокойная вода. Волны вздымались и падали, разбиваясь о берег с глухим, мерным рокотом. Её движение было почти гипнотическим, но Ацуши смотрел в неё не так, как раньше. Теперь он видел в ней не только страх. Странное, ироничное положение. Он стал для Акутагавы одновременно тем, ради кого тот готов пожертвовать собой, и тем, кого он стремится уничтожить любой ценой. — Это прекрасно и ужасно одновременно, — выдохнул Ацуши, не замечая, что сказал это вслух. Быть настолько важным. Быть настолько ненавистным. Внутри него глухим эхом отдавалось осознание: всё действительно подходит к концу. Губы дрогнули в слабой, горькой улыбке. Дождь продолжал литься, холодными потоками стекая по камням, стекая по коже, смывая остатки тепла. Ацуши не двигался. Он сидел на краю берега, глядя в тёмную воду, отражавшую мертвенно-бледное небо. Он снова вспоминал его голос. Пустой, ровный, холодный, как будто они говорили о чём-то незначительном. Вспоминал, как гулко стучало сердце, когда их губы соприкоснулись. Как дыхание Акутагавы сбилось, как страсть в его взгляде за секунду сменилась ужасом — а затем, почти мгновенно, тем самым показным безразличием, за которым он привык прятать всё, что считал лишним. Ацуши знал этот взгляд. Знал, что он означает, что именно почувствовал Акутагава в ту короткую секунду между хрупким счастьем и падением в бездну собственных страхов. “Он думает, что моя смерть исправит всё.” Эта мысль вспыхнула в сознании болезненно-резко, слишком отчётливо. “Думает, что если не может выдержать — значит, нужно уничтожить. Изрезать на куски. Думает, что сможет вернуться к тому, кем был до того, как мы встретились.” Ацуши тяжело выдохнул, прикрыв глаза. Это было правдой. Горькой, неизбежной. Он видел, как Акутагава цепляется за эту иллюзию, будто это единственное, что может его спасти. Будто если сделать шаг назад, отбросить всё, стереть то, что пугает, — он снова станет тем, кем был раньше. Только вот… “Это так не работает.” Ацуши опустил голову. Его руки бессильно лежали на мокрой поверхности камней, капли дождя стекали по пальцам, собирались в прозрачные дорожки. “Это будет то же самое, что с Хигучи. Он будет заставлять себя нести тяжесть этого выбора до тех пор, пока не поймёт, что не выдерживает отвращения от собственных поступков. И не закатит из-за этого очередную истерику.” Губы Ацуши дрогнули. На его лице мелькнула слабая, пустая улыбка. «Значит, всё по кругу.» Он пытался донести до Рюноске правду. Говорил, что его смерть не принесёт облегчения, что боль не исчезнет, а станет ещё сильнее, разъедающей, неизбежной. Он знал, что это так. Знал, потому что сам жил с этой болью — терял, ошибался, винил себя, пытался исправить то, что было уже не спасти. Но Акутагава его не услышал. Или, что хуже, не захотел услышать. Ацуши закрыл глаза, чувствуя, как ливень холодными струями стекает по лицу, как вода проникает сквозь ткань, пробирая до самых костей. Дрожь в теле давно уже не имела значения — слишком мелкое ощущение на фоне того, что творилось внутри. Бесполезно. Он видел, как в глазах Акутагавы что-то дрогнуло, но знал, что это ничего не значит. Тот слишком упрям, слишком раздавлен собственными чувствами, слишком поглощён тем, что с ним происходит, чтобы разглядеть хоть что-то ещё. Как всегда. Как на корабле, когда он не слушал ни единого его слова. Как в любое другое столкновение, когда только загонял себя глубже в эту бездну, а потом злился, потому что не мог выбраться. Ацуши улыбнулся. Слабая, тёплая усмешка, не имеющая ничего общего с весельем. Скорее… с осознанием. “Я умру, а он останется один.” Он медленно провёл рукой по мокрым штанам, смотря на собственные пальцы, но будто не видя их. И это не имеет значения. Не важно, будет ли бой честным. Не важно, насколько сильной окажется Рашомон на этот раз. Всё было предрешено в тот момент, когда Рюноске произнёс это спокойно, уверенно, как что-то неизбежное. Ацуши сделал всё, что мог. Если даже в их поцелуе Акутагава не смог сдержать отвращения к самому себе, не выдержал этого мгновения близости, не выдержал того, что чувствовал рядом с ним — значит, всё кончено. “Он просто не хочет себя слышать. А если не хочет себя слышать — то тем более не услышит меня.” Ацуши смотрел на воду, позволяя этой мысли осесть в сознании, заполнить его полностью. «Может быть, моя смерть даст ему паузу. Покой. Может быть, он дождётся кого-то, кто спасёт его. Кого-то сильнее. Лучше. Кого он сможет любить больше, чем захочет убить.” Он моргнул, странно спокойно осознавая эту мысль. Чуя. Дазай. Гин. Даже Хигучи. Она ведь любит его, верно? Ацуши вдруг коротко, беззвучно рассмеялся. «Абсурдно. Подумать только… Я действительно желаю счастья тому, от чьей руки умру завтра.» Он провёл рукой по лицу, стирая капли дождя, смешанные с солёными следами слёз, которых он не заметил. “Наверное, я такой же псих, как он,” подумал он с грустью. Его взгляд вновь поднялся к небу, затянутому вязкими, темными облаками. “Мы действительно друг друга стоили…”

***

Ацуши вошёл в свою комнату, закрыв за собой дверь, и на мгновение просто замер. Почти, как вчера ночью, верно? Вода стекала с его волос, пропитывала ткань рубашки, капала с кончиков пальцев на пол, оставляя едва слышные, одинокие звуки в вязкой, удушливой тишине. Он огляделся. Комната встретила его безразличием. Все вещи были на своих местах — кровать аккуратно застелена, книги ровно выстроены на полке, на столе ни единой лишней детали. Ни следа присутствия, ни признаков жизни. Лишь влажный воздух, прелый запах дождя и слабый отблеск уличных фонарей на мутном стекле. Ацуши медленно провёл ладонью по вороту рубашки, стягивая её с плеча. Ткань липла к коже, холодила. Эта комната… она не была его домом. Дом — это тепло, ощущение, что тебя здесь ждут. Это свет в окне, знакомые шаги за стеной, голос, который зовёт по имени. Здесь же была только пустота. Она всегда была здесь. Просто раньше он её не замечал. Он тянул с себя насквозь мокрую одежду, выбрал чистые и сухие вещи на смену. Принял горячий душ, чтобы согреться и унять мелкую дрожь в теле. Затем медленно прошёл в кухню, включил чайник. Занять руки. Дать себе привычное действие. Он достал из шкафа мяту, бросил несколько листочков в чашку, добавил тонкий ломтик апельсина. Когда горячий чай согрел ладони, Ацуши сел за стол, опустил взгляд в его темноватую глубину и задумался. Что он хотел бы сделать перед смертью? Времени оставалось мало. Написать завещание? Разумно. Логично. Но что он мог завещать? Кому? Копеечная зарплата, которую он столько времени откладывал «на всякий случай», теперь могла пойти на другое. На подарки. Он подождёт до утра, пока откроются магазины, и потратит день на то, чтобы их купить. Завернуть в красивые, праздничные упаковки, перевязать цветными шёлковистыми лентами. Подписать — аккуратно, от руки, — с любовью для… Для Кьёки. Для Дазая… Для Чуи. Для Гин. Для… Ацуши сжал пальцы на чашке. Что-то внутри болезненно дёрнулось, словно тонкая нить, натянутая до предела. Для Рю. Мысль настигла его резко, ударив в самое слабое место, разрезая грудь изнутри. Он не должен был думать об этом. Всё бессмысленно. Всё закончится так, как Акутагава решил, и ничего не изменит этого. Но Ацуши не мог иначе. Он должен был сделать это. Этот жест. Это прощание. Не для того чтобы Рюноске что-то понял. Не для того чтобы тот вспомнил его, когда его уже не будет. Для себя. Чтобы сказать последнее «люблю», даже если оно останется без ответа. Ему даже не нужно было, чтобы этот подарок сохранили. Не нужно было, чтобы его приняли. Возможно, брюнет порвёт его на клочки. Выбросит, не взглянув дважды. Но это уже был его выбор. Ацуши свой сделал. Магазины откроются утром. Осталась одна ночь. Последняя ночь. Но она не казалась ни долгой, ни короткой — просто ещё одной. Такой же, как тысячи других до неё. Просто ещё одной его ночью среди грядущих тысяч чужих… Допив чай, Ацуши молча поднялся и начал прибирать комнату. Двигался медленно, но не потому, что хотел растянуть процесс. Просто руки время от времени замирали на полпути, пальцы слабели, и приходилось заставлять себя продолжать. Он складывал вещи в коробки, подбирая их так, чтобы потом было проще выбросить. Перекладывал, переставлял, поправлял мелкие детали, будто имело значение, как именно они лежат. На самом деле — не имело. Он это понимал, но продолжал работать механически, с ненужной, навязчивой аккуратностью. Когда всё было разложено, он без колебаний сгрёб всю одежду и выкинул в мусорный пакет. Оставил только то, что было на нём: чистое, чёрное. Когда он будет умирать, кровь будет менее заметна на тёмной ткани. Ацуши остановился, разглядывая свои руки. Кожа на пальцах покраснела от напряжения, но он ничего не чувствовал. Интересно, ощутит ли он хоть что-то втотмомент? Он опустил взгляд, выдохнул и заставил себя вернуться к делу. Часть коробок он не запаковывал. Может, кто-то решит оставить себе что-то из его вещей. Заварник в виде оранжевой хурмы, из которого он пил чай. Блокнот, в котором рисовал — там было еще полно пустых страниц с гладкой, кремово-белой бумагой. Он любил рисовать после работы, особенно в последнее время. Это помогало держать себя в руках. Может, кто-то заберёт его вазоны с цветами — фиалки, крокусы, папоротник, авокадо, комнатная роза. Будет ли кто-то их поливать? Он ставил их на подоконники, расставлял по всей комнате, заполняя пустоту живыми, зелёными пятнами. Радовался каждому бутону, иногда целовал листочки — ведь боже мой, до чего они были хорошенькие. Поливал их каждое утро, даже если опаздывал. Но теперь… Теперь они могли просто засохнуть. Как и всё остальное. Как и он сам. Может, их просто выбросят на свалку. Как выбросили когда-то его самого, едва обернув в пакет для мусора. Бросили, чтобы он медленно задыхался, бился под плотной плёнкой целлофана, пока кислород исчезал из лёгких, а холод вытягивал жизнь из тщедушного тельца. Не было никого, кто бы остановил это. Не было никого, кто бы сказал, что так не должно быть. Что кто-то рад тому, что Ацуши просто есть на этом свете. Его жизнь началась так. Так с чего бы она закончилась иначе? От него отказываются. Снова. И ему действительно хотелось, чтобы этот раз стал, наконец, последним. Ацуши поднялся из-за стола, неосознанно, словно тело двигалось само, а разум был где-то далеко. Он потянулся к полке, нащупал гладкую керамическую поверхность чайника. Тёплый, знакомый вес. Тот самый заварник, в котором он заваривал чай, когда приходила Кьёка. Тот самый, из которого пил сам, в одинокие вечера, грея руки о чашку, будто тепло могло проникнуть глубже кожи. В другой руке он держал маленький пакетик медовых конфеток, которые он принес с фестиваля. Взял по привычке, не задумываясь, зачем — он даже не особо хотел сладкого сейчас. Просто руки сами знали, что делать, а он позволял им действовать, потому что так было проще. Пальцы внезапно дрогнули, и чайник соскользнул вниз. На какой-то короткий миг Ацуши словно выпал из реальности, просто наблюдая, как керамика крутится в воздухе, как свет от лампы пробегает по её гладкой поверхности, как тонкая ручка сначала вздрагивает, а потом отлетает в сторону, ударившись о пол. Осколки разлетелись во все стороны. Звук разбитой посуды был резким, неожиданным, он разорвал вязкую тишину, как лезвие, а затем последовал второй звук — тихий, но почему-то ещё более болезненный. Маленькие золотистые конфеты высыпались следом, застучали по полу, закатились под стол, под шкаф. Они напоминали осколки янтаря, выброшенные на берег морскими волнами. Ацуши замер. Несколько секунд просто смотрел. На разбитую керамику. На рассыпанные леденцы. На хаос, который только что создал. А потом, бездумно, словно по инерции, опустился на колени. Разбитые вещи можно собрать. Но разве их можно вернуть? Он поднял один из осколков. Тёплый с одной стороны. Острый с другой. Как бритва. Как коготь. Как ледяной осколок, который вонзается прямо в грудь, но ты не сразу понимаешь, что он уже проткнул тебя насквозь. Пальцы скользнули по раздавленным конфетам. Липкая сладость прилипла к коже, словно свежая кровь. Разбитые вещи нужно собрать. А потом выбросить. Как странно. Ещё вчера ночью, перед тем как заснуть, он думал… Что хотел бы заварить чай для Рюноске. Пригласить его в гости. Просто… посидеть рядом. Как бы это было? Как бы Акутагава держал чашку, так же аккуратно, двумя пальцами, как всегда? Сказал бы что-то резкое, а потом, словно бы нехотя, сделал глоток? Какое бы выражение было у него на лице? Как бы звучал его голос? Но этого не случится. Ни сейчас. Ни в другую ночь. Никогда больше. Ацуши вдруг почувствовал, как внутри что-то надломилось. Тихо. Почти беззвучно. Как разбитая керамика. Он остался сидеть на полу, опустив взгляд на осколки. И не знал, зачем продолжает их собирать. Его дыхание сбивалось, мысли рвались в разные стороны, но в конечном итоге всё сводилось к одному. Это конец. Окончательный, безвозвратный. Никогда больше. Эта мысль била по нервам, оголяла их, как тонкую, дрожащую струну. Его пальцы дрогнули, и один из осколков, которые он всё ещё держал, соскользнул с ладони. Глухой, почти беззвучный удар. Ацуши вдруг понял, что не может дышать. Грудь стянуло судорогой, как будто вокруг неё затянулась невидимая петля, сжимаясь всё туже и туже. Его фиалковые глаза наполнились слезами. Ацуши попытался моргнуть, загнать их обратно, но ничего не вышло. Они стекали по щекам, горячие, обжигающие, падая на его дрожащие руки, на липкие крошки конфет, на осколки чайника, который он больше никогда не возьмёт в руки. Он вытер их ладонью, потом снова, но поток не прекращался. А затем что-то оборвалось внутри. Он дрогнул. И в следующий миг рухнул на пол, без сил, как сломанная кукла. Рыдания вырывались из его груди судорожными, глубокими толчками, сбивая дыхание, сотрясая всё тело. Он плакал так, как не плакал никогда. До дрожи. До боли в висках. До того, что воздух заходил в лёгкие рваными, отчаянными всхлипами, а перед глазами плыло от накатывающего головокружения. И где-то в этом безграничном отчаянии, в вязкой, чёрной бездне, разрывающей его изнутри, послышался тихий, сдавленный звук. Что-то между стоном и жалобным, дрожащим мявом. Бьякко. Она отзывалась на него, отражала его боль. Не кричала, не выла — только тонко, умоляюще всхлипывала внутри него, жалобно и пронзительно, будто тоже не могла больше выдержать. Она страдала, потому что страдал он. Боялась, потому что боялся он. Он чувствовал её не как силу, бурлящую в крови, а как дрожь, пробегающую по костям. Как боль, отдающуюся в каждом нерве. Как эхо своей собственной безысходности, загнанное глубоко внутрь, но теперь выплеснувшееся наружу. Горло сдавило. Сердце колотилось с такой болью, что казалось, ещё немного — и разорвётся. Ацуши задыхался. Бьякко — вместе с ним. Он не знал, сколько так сидел. Сколько времени растворялся в этой боли, в их общей, слитой воедино агонии. Но когда слёзы, наконец, иссякли, когда дыхание стало чуть ровнее, когда дрожь утихла… Бьякко тоже затихла. И он вдруг понял, что они остались совсем одни. Он всё ещё тяжело дышал. Каждый вдох был поверхностным, сбивчивым, словно грудную клетку сдавливали невидимые пальцы. “Мне нужно встать.” Эта мысль прозвучала тускло, глухо, без реального желания выполнить её. “Нужно…” Он попробовал пошевелиться, но мышцы отозвались ломотой и слабостью, будто он провёл в этом положении несколько часов. Его морозило. Тонкая, сдавленная дрожь пробегала по телу, цепляясь за плечи, за пальцы, за дыхание. Ацуши заставил себя подняться. С трудом, шатко, на ватных ногах, будто ходил по льду, который мог треснуть в любой момент. В комнате было темно и тихо. Слишком тихо. Как в пустом доме. Как в покинутом мире. “Мне просто нужно немного поспать.” Он забрался в кресло возле окна, свернулся клубком, обняв себя, накрылся пушистым хвостом, словно мех мог защитить его от холода, от усталости, от этой пустоты, что грызла изнутри. “Только немного. Только до утра.” Было только вязкое забытьё, тяжёлое, липкое, будто густой туман. Оно поглотило его целиком, не позволив по-настоящему заснуть, не дав возможности по-настоящему проснуться. Когда он снова открыл глаза, небо за окном начинало светлеть. Серый, холодный свет утреннего неба пролился на улицы, пробежал по крышам домов, задел голые ветки деревьев. Где-то вдалеке взвыла сирена, на перекрёстке загудела машина. Послышались первые шаги, голоса, стук дверей. Люди выходили из своих квартир, спешили по делам, кто-то зевал, поправляя шарф, кто-то заглядывал в телефон, кто-то с кем-то разговаривал. Жизнь продолжалась. Ацуши смотрел на это, но всё ещё не чувствовал ничего. В стекле отражалось его лицо — бледное, уставшее, с тёмными тенями под глазами. Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Как будто этот мир уже не имел к нему никакого отношения. Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как проснулся. Минуты, часы? Это не имело значения. “Мой последний рассвет.” Мысль была спокойной, печальной, без гнева, без отчаяния. Просто фактом. “Почему он кажется таким красивым сейчас?” Он провёл языком по пересохшим губам, втянул прохладный воздух, насыщенный утренней свежестью. “Не потому ли, что я больше его не увижу?” Его пальцы сжались на краю кресла. Он пытался запомнить этот свет, этот оттенок неба, эту мягкость облаков. Будто мог унести это с собой. Ацуши медленно поднялся. Тело всё ещё оставалось тяжёлым, напитанным усталостью и горечью прошедшей ночи, но движения его были ровными, отточенными, без дрожи в пальцах. Он прошёл к зеркалу и механически, бездумно начал приводить себя в порядок. Смочил руки прохладной водой, умываясь так тщательно, будто пытался стереть не только следы сна, но и саму ночь, её тяжесть, её неподъёмную безысходность. Пригладил волосы, собрал их аккуратно, методично, сворачивая в тугой узел на затылке. Он делал это медленно, не потому что хотел растянуть момент, а потому что ему вдруг показалось, что в этом есть смысл. Что раз это последний раз — каждое его движение теперь имеет вес. Когда пряди легли ровно, он потянулся к тонкому кандзаси. Металл был прохладным, блестящим в утреннем свете, украшенный цветами белой акации. Подарок Чуи. Тот самый, первый. Тот, что был сделан в дни, когда ни один из них ещё не знал, чем всё закончится. Когда он просто сидел в кафешке, слушал весёлый, размеренный голос рыжеволосого мафиози, и пил кофе, раздумывая над тем, есть ли в нём достаточно смелости, чтобы сделать первый настоящий шаг. Чтобы приблизиться. Чтобы наконец дотянуться до своей черноволосой катастрофы. Его пальцы задержались на гладкой поверхности металла. Он помнил тот день — как Чуя, полушутя, вручил ему заколку, как он тогда смутился, не зная, можно ли принять этот подарок, а Чуя только фыркнул: “Носи. Тебе пойдёт.” Как всё было просто тогда. Как он сам был простым тогда. Он действительно думал, что способен растопить лёд. Что если будет достаточно терпелив, достаточно добр, то сможет протянуть руку тому, кто никогда не знал, как это — просто взять её. Не терзая до крови. Не угрожая расправой. Он и правда верил в это. Раз за разом Ацуши разговаривал с Акутагавой о важности тепла, о том, что люди не могут существовать без него. Раз за разом он позволял себе обнимать брюнета, держать его за руку, даже когда тот сжимал его запястья до кровоподтеков. Как снова и снова тянулся, говорил, пытался что-то объяснить, пока Акутагава сжимал пальцы, загоняя ногти в ладонь, пока Рашомон рвалась вперёд, не встречая преграды. Ацуши не отступал, даже когда его били. Даже когда его топили. Он думал, что если просто не отпустит, если не даст себе озлобиться, если будет держаться за эту мысль — что он не такой, как Акутагава, что он не причинит вреда в ответ — то сможет дойти до конца. Он пытался научить Акутагаву чему-то важному, показывал, что можно по-другому, но в итоге сам оказался в его руках не как тот, кто приносит тепло, а как тот, кого просто искромсают в очередном приступе ненависти к этому миру и к себе самому. Тогда, когда Акутагава держал его под водой, Ацуши мог увидеть в этом только жестокость, но вместо этого увидел что-то другое, увидел того, кто боялся собственной слабости, и остался. И вот он здесь… Он бережно закрепил шпильку в волосах, провёл кончиками пальцев по гладкой поверхности металла, позволяя себе лишнюю секунду на то, чтобы запомнить это ощущение. Потом, всё так же молча, подошёл к комоду и открыл верхний ящик. Ацуши достал небольшое зеркало. Руки двигались автоматически, как будто тело уже не принадлежало ему. Провёл тушью по ресницам, провёл кисточкой по губам. Чуть больше цвета. Чуть больше жизни. На несколько минут дольше можно притворяться, что он ещё жив. Ему даже стало смешно. Тихо, горько. Лицо мёртвого, расписанное косметикой, чтобы казаться живым. Всё, что он сейчас делал, было таким же нелепым. Будет ли это иметь хоть какой-то смысл, когда кровь всё смоет? Когда останется только пустая оболочка, которую, возможно, даже не найдут вовремя? Он посмотрел в зеркало. Глаза были пустыми. Бездонными. Как чёрные дыры, в которых давно уже ничего не горело. Как будто в этом теле уже никого не осталось. Он не знал, почему вообще этим занимается. Кого волнует, как он будет выглядеть? Кого волнует, останется ли от него хоть что-то? Никого. У него не было семьи, не было дома, не было даже собственного угла, куда можно было бы вернуться. Некому будет провести его в последний путь. Некому будет даже закрыть ему глаза. Когда всё закончится, его просто выбросят. Так же, как когда-то выбросили из приюта. Так же, как бросали раз за разом. Скорее всего, его просто сожгут, как мусор, свалив в кучу с остальными бездомными. Он провёл пальцем по губам, смазывая цвет. Пальцы дрожали. Смех застрял где-то в горле. Но он продолжил. Закончил с волосами, с одеждой. Всё чётко, методично. Не для себя. Просто так должно быть. Просто так легче. Просто он не мог позволить себе уйти беспорядочно, бессмысленно, словно он даже не был человеком. Пусть даже он никогда им и не был. Рассветное золото на горизонте сменялось ясным, морозным серебром. Первый снег. Он опускался на улицы мягко, как будто и не падал, а просто возникал в воздухе. Тихий. Кристально-чистый. Идеальный. Чистый, слепяще белый, хрустящий, искрящийся в лучах утреннего солнца. Ацуши в последний раз окинул взглядом комнату, вышел и, по привычке, повернул ключ в замке. И тут же застыл. Зачем? Зачем запирать дверь, если он всё равно не вернётся? Он не вернётся. Мир перед глазами поплыл, как будто его затопило водой. Ноги резко ослабли. Он рухнул на колени, тяжело, безвольно, будто перед могилой. Ключи выскользнули из рук, с тихим звоном ударились о пол. Он не хочет умирать. Он не хочет уходить. Он не хочет прощаться. Он не хочет оставлять Акутагаву одного. Он не хочет… Ацуши рвано вдохнул, втягивая в лёгкие ледяной воздух. Ему нужно успокоиться. Просто встать и идти. Но он не мог заставить себя пошевелиться. Он хотел бы это остановить. Хотел бы, чтобы всё сложилось иначе. Хотел бы, чтобы сегодня был просто ещё один день — обычный, ничем не примечательный. Но это неважно. То, чего он хочет, никогда не имело значения. Не имеет и сейчас. Всегда было важно то, чего хочет он. Рюноске. Безнадёжно упрямый, сводящий с ума, непоколебимый в своих решениях. Тот, кто не признавал чужой воли. Тот, кто решал за них обоих. С самого начала, с первого столкновения, с первого взгляда. Он всегда был тем, кто шёл впереди. Кто брал на себя любое значимое решение — даже если это значило убить. Даже если это значило отпустить. Даже если это значило разрушить. Ацуши всегда чувствовал его силу. Даже когда падал. Даже когда был готов сдаться — перед врагом, перед ситуацией, перед самой жизнью. Каждый раз Рюноске поднимал его с колен. Не словами. Не утешением. Просто тем, что он был. Тем, как смотрел, как ждал от него чего-то большего, как просто отказывался позволить ему исчезнуть. “Ты остаёшься рядом не потому, что сам так решил. Ты останешься, потому что так решил он.” Голос Дазая всплыл в памяти — насмешливый, но слишком точно попадающий в суть. И ведь это правда. Он знал это всегда. Из них двоих — несмотря на всё, что разделяло их, несмотря на ненависть, что скрывала под собой нечто большее, несмотря на бесконечные битвы и кровь, оставленную друг на друге — тем, кто хотел жить, был Акутагава. Не Ацуши. Никогда не Ацуши. Он верил, что идёт за ним к жизни. Что Акутагава вытаскивает его из бездны, толкает вперёд, заставляет бороться. Но всё оказалось иначе. Всё это время он не шёл к жизни. Он шёл к смерти. К своей собственной смерти, которую ему уготовил тот, кто однажды отказался позволить ему исчезнуть. Акутагава спасал его — только для того, чтобы однажды убить. Он поднимал его, давал ему силы, вытягивал из бездны — но не для того, чтобы он жил. А для того, чтобы он умер от его руки. Ацуши сжал пальцы, чувствуя, как холод от пола проникает в ладони. Теперь всё стало на свои места. Он сам подошёл слишком близко. Повёлся, как бледный мотылёк на яркое, обжигающее пламя. Он ведь должен был знать, должен был понимать — это пламя убьёт его рано или поздно. Каким бы завораживающе прекрасным оно ни было. От таких, как Ацуши, в конце остаётся лишь пепел. А такие, как Акутагава, просто продолжают гореть дальше. Сжигать дотла кого-то другого. Сжигать себя. Ацуши медленно поднялся, пальцы дрогнули, но всё же подхватили ключи с пола. Он вставил их обратно в замочную скважину — не запер, но оставил там. Пусть так. Пусть остаются здесь. Ему они больше не понадобятся. Он натянул капюшон, спрятал ладони в карманы. Пальцы привычно нащупали наушники, и музыка разлилась по сознанию — ритмично, ярко, заполняя собой всё, вытесняя лишние мысли. Ему нельзя останавливаться. Он не может позволить себе просто стоять здесь, среди безмолвного, хрустящего снега, в пустом дворе, утопая в собственной боли. Ему нужно добраться до торгового центра. Накупить подарков. Упаковать их. Сделать всё так, как запланировал. Позвонить Чуе. Поговорить с ним в последний раз. Поблагодарить за всё. Сказать о том, что чувствовал, пока его сердце ещё билось. А потом… Потом сделать то, что должен.