Steps towards

Мелодичный перезвон колокольчика тихо отозвался в воздухе, когда дверь закрылась за спиной. В магазине было тепло, свет мягко лился с потолка, отражаясь в лакированных витринах, в гладкой керамике, в тонких гранях стеклянных подвесок. Запах хвои, пряных специй, свежесваренного кофе смешивался с терпким ароматом бумаги и лака. Здесь всё было слишком уютным, слишком неторопливым, словно время замирало среди аккуратных стеллажей, уставленных крошечными омикудзи, деревянными коробочками с журавлями и карпами, ровными рядами чашек с тонкими узорами сакуры. Ацуши скользнул пальцами по холодному стеклу витрины, но взгляд его не задерживался ни на одной из вещей. Они были красивыми, изящными, каждая с историей — но всё это не имело значения. Он мог бы выбрать любую. Любую — и всё равно ошибиться. Он выдохнул, нащупал в кармане телефон, провёл пальцем по экрану, находя нужный контакт. Номер он знал наизусть, но всё равно секунду колебался, глядя на имя. Потом нажал вызов. — Чуя-сан, — голос его был мягким, тёплым, вежливым, но в этой безупречной сдержанности угадывалась едва уловимая нотка чего-то более личного. — Простите за беспокойство. Я сейчас выбираю для Вас сувенир и хотел бы узнать… чего бы Вам хотелось на память? Здесь море всего красивого, например… Он начал перечислять варианты: фурошики с узором хризантем, тантё-бассан — фигурку журавля с красной короной, символизирующего долголетие, фарфоровый набор для сакэ, чайную чашку с покрытием раку, тиснёную тетрадь с каллиграфической надписью. Что-то ещё. Затем спохватился и добавил, что может просто прислать фотографии, чтобы Чуя выбрал то, что ему больше понравится. На том конце провода было шумно. Глухие удары, хлопки выстрелов, короткие выкрики, звон металла. Кто-то резко вскрикнул, послышался глухой звук — что-то тяжёлое упало на пол. В этом хаосе, словно совершенно не считая его чем-то значительным, раздался голос Чуи, нетерпеливый, но по-прежнему спокойный: — Блондинка, давай обсудим позже. Ацуши закрыл глаза, коротко выдохнул и, сдержанно, ровно, но с неизбежной горечью в голосе произнёс: — Мне жаль… — и в этих словах не было жалобы, только принятая безысходность. — Но у меня есть только сегодня. Из всех людей, я не хочу сказать Вам, что мы поговорим позже… и больше никогда не заговорить. Гул перестрелки, суета, напряжённые команды растворились, оставляя за собой звенящую паузу. Ацуши слышал только его дыхание — чуть сбившееся, будто тот на мгновение растерялся, не сразу осознав смысл сказанных слов. — Подожди минуту, — голос Чуи прозвучал резко, почти зло. Раздались быстрые шаги, скрип двери, гулкое эхо — он явно отошёл подальше от боя. Когда он снова заговорил, его голос изменился. Без раздражения, без привычного нетерпения. Теперь в нём была сдержанная, тяжёлая осторожность. — Что, чёрт возьми, происходит, Ацуши? — Акутагава напомнил мне о нашей сделке, — Ацуши говорил спокойно, почти буднично, будто речь шла о чём-то малозначительном. — Бой насмерть в обмен на то, что он полгода не убивает людей. И срок… сегодня, в полночь. На том конце провода Чуя молчал. — Я надеялся, что он передумает, — продолжил Ацуши всё тем же ровным тоном, но в голосе его звучала смиренная горечь. — Но он упрямо стоит на своём. Так что… кому-то из нас двоих придётся умереть. Выдох в трубке был отрывистым, напряжённым. — И я не хочу, чтобы этим «кто-то» был он. — Ты издеваешься… — голос Чуи сорвался. — Ты, блядь, издеваешься?! Звук резкого выдоха, шагов, словно он метался из стороны в сторону, не зная, что сделать, куда себя деть. — Твою мать, Ацуши, я сейчас на другом конце планеты! — Чуя буквально прошипел сквозь зубы, и в этом шипении было столько бессильной ярости, что казалось, он вот-вот швырнёт телефон об стену. — Я не могу…! Ацуши мягко, примирительно выдохнул, будто успокаивал его, словно это Чуе, а не ему, требовалось сейчас взять себя в руки. — Понимаю. Поэтому Вы сейчас выберете подарок на память, а я отправлю его по почте. Заберёте, как приедете домой, Чуя-сан. На том конце смолкли даже дыхание, даже шаги. Гнетущая тишина разлилась в телефоне, словно бы связь прервалась, но Ацуши знал, что Чуя просто молчит. Он улыбнулся, почти по-доброму, и, зная, что это будет последнее, что он скажет, добавил: — Я буду скучать по Вам на той стороне, Чуя-сан. Когда-нибудь мы снова увидимся. А пока мне было бы приятно, если бы Вы иногда вспоминали о наших встречах. Он сделал короткую паузу, вдохнул, будто собираясь с духом. — Время, которое мы провели вместе, было для меня по-настоящему прекрасным. Спасибо Вам. За всё. Тишина. — Вы можете сейчас… попрощаться со мной? Она длилась чуть меньше минуты. Затем Чуя просто молча бросил трубку. Ацуши слышал, как телефон, с силой кинутый в стену, со скрежетом скользнул по полу, отлетев в угол. И снова — тишина. Ацуши медленно выдохнул, глядя на экран телефона. Вызов завершён. Чуя не перезванивал. Не писал. Он поймал себя на том, что ждет — ещё секунду, ещё две — но экран оставался тёмным. Абсолютно безразличным. Чуя не сказал ему ничего. Не попрощался. Только швырнул телефон о стену, психуя. Ацуши провёл языком по губам, чувствуя лёгкую сухость во рту. Он не злился. Не винил Чую. Всё это было понятно, даже логично. Но… больно. Наверное, это следовало считать признанием. Чуя не мог принять его выбор. Не мог вынести самого факта, что он прощается. Точно так же, как Акутагава не мог принять того, что чувствует. Только один заставил его драться, а второй просто… бросил трубку, когда они говорили в последний раз. Ацуши склонил голову, чуть глубже вдыхая терпкий запах хвои и пряных специй, будто пытаясь вернуть себя в настоящий момент. Здесь было тепло, спокойно. Свет фонариков мягко мерцал на витринах. Люди неторопливо рассматривали сувениры, наполняя магазин тихим, приглушённым шумом. Он провёл взглядом по полкам, словно впервые замечая их содержимое. Всё, что угодно. Фигурки древних божеств, драгоценные кристаллы, глянцевые открытки, старинные монеты с затёртыми узорами… Что бы он выбрал, если бы этот день был обычным? Взгляд зацепился за пиалы из светлого, молочно-белого оникса. Маленькие, гладкие, аккуратно вырезанные из камня, они выглядели безупречно. Упакованные в деревянную шкатулку с мягким бархатным нутром, они казались чем-то действительно особенным. Долговечным. Тёплым, несмотря на свою холодную гладкость. Ацуши едва заметно улыбнулся. “Надеюсь, ему понравится.” В конце концов, такие пиалы вполне подойдут не только для сакэ. Чуя найдёт им применение. Хотя бы так. Хотя бы что-то останется. Ацуши вышел из лавки, глубже вдыхая прохладный воздух. Холодный, влажный, он казался особенно свежим после тёплого, наполненного пряными ароматами магазина. Снег падал медленно, почти лениво, но, соприкоснувшись с землёй, тут же исчезал, оставляя после себя лишь едва заметную влагу на асфальте. День перевалил за середину. Время летело слишком быстро. У него оставался последний подарок. Самый важный. Он не торопился. Долго перебирал варианты, переходя из магазина в магазин, тщательно вглядываясь в витрины. Не хотелось брать что-то просто приличное, что-то, что годилось бы для кого угодно. Хотелось выбрать именно для него. Пусть что-то небольшое, пусть простое — но с настоящим смыслом. Хотелось подарить всё сразу. Кисти для каллиграфии с идеально сбалансированным весом. Чайную коробочку с золотым тиснением. Небольшую картину с натюрмортом, изображающим спелые персики и виноград — уютный, тёплый штрих, который мог бы просто быть на его кухне, создавая ощущение дома. Только… какое оно, ощущение дома для Акутагавы? Ацуши задумчиво смотрел на картину, но в голове пустовало. Он ни разу не был в его квартире. Хотя десятки раз поднимался по той же лестнице. Проходил мимо его двери, когда шёл к Чуе. Не знал, как там пахнет, какие там стены, какой там свет — тёплый, холодный? Что стоит на полках, чем заполнены шкафы, есть ли на столе что-то кроме оружия и документов? Почему так легко найти просто хороший подарок… но так сложно — что-то настоящее? То, что тронет его. То, что он не выкинет, не забудет, не оставит пылиться в дальнем углу. Поиск занял несколько часов. Когда он вышел с почты, вечерний город уже утопал в огнях, а воздух был холодным, свежим, полным гулких звуков чужих голосов и далёкого шума машин. Всё это казалось неправильным. Неуместным. Как будто мир забыл замереть в этот день. Как будто всё вокруг продолжало двигаться вперёд, не замечая, что для него время остановилось. Он дописал последние письма, украсил лентами последние посылки, и теперь оставалось только отправить. Очередь на почте тянулась бесконечно, и с каждой минутой Ацуши чувствовал, как окружающий мир теряет резкость. Голоса людей превращались в приглушённый гул, свет казался слишком тусклым, а пространство будто размывалось на границах. Он заполнял документы медленно, сосредоточенно, проверяя каждую букву, каждую цифру. Ошибаться было нельзя. Исправлять будет уже некому. Подарок для Акутагавы он упаковал с особенной бережностью. Долго подбирал упаковку. Ещё дольше — саму вещь. Он надеялся, что она передаст всё то, что он не мог сказать словами. Хотя… разве это имело смысл? Интересно, ему понравится? В другом времени, в другой жизни, он бы спросил это лично. В другой жизни у него был бы шанс увидеть реакцию. Узнать, сохранит ли Акутагава подарок или выбросит его, даже не открыв коробку. Говорят, на том свете находишь ответы на все вопросы. Если так, значит, скоро он узнает.

***

Ацуши пришёл вовремя. Он замер перед переулком, едва дыша, не сразу решаясь сделать последний шаг. Казалось бы, ничем не примечательное место. Узкие стены, резкий запах асфальта и старой грязи, едва различимый свет от далёкого фонаря. В этом городе сотни таких переулков. Тысячи. Но этот был единственным. Сколько раз он вспоминал его. Видел во снах, чувствовал под пальцами шершавый бетон, снова ощущал на губах вкус собственной крови. Сколько раз возвращался сюда мысленно, зная: в реальности он ступит сюда лишь однажды — когда придёт день закончить начатое. Ту самую первую битву. Она должна была стать последней. Если бы не вмешался Дазай, всё закончилось бы ещё тогда, в тот день. Но теперь он здесь. Наконец-то. В глубине переулка, в тени, что прятала его фигуру, Акутагава уже ждал его. Чёрное пальто сливалось с ночной мглой, а лицо оставалось в полутени. Ацуши сделал шаг вперёд. Снег хрустнул под его ногами. Рюноске медленно повернул голову. — Джинко. Холодный, ровный голос. Не Ацуши. И даже не кошак. Просто Джинко. Как будто ничего не изменилось. Как будто всё ещё были врагами по разные стороны баррикад, готовыми разорвать друг друга на части при первой же возможности. — Дазай-сана не будет? — Ацуши оглянулся, хотя и так знал ответ. В переулке, кроме них двоих, никого не было. — Дазай-сан здесь ни при чём. Это между нами. — Голос Акутагавы был ровным, почти бесцветным. — Это обязательно? Эта… дуэль? — Да. Я не могу позволить себе слабости. Убью тебя — и докажу, что сильнее. Ацуши кивнул. Он ожидал услышать это. Ожидал увидеть Акутагаву именно таким — холодным, решительным, полным привычной жестокости. Но что-то было не так. Этот голос… Не суровый, не злой, не горький. Просто пустой. Как будто говорил не он, а кто-то за него. Как будто он сам не понимал, почему его слова звучат так. — Любовь — это не слабость, Рю. Акутагава посмотрел на него — не резко, не с раздражением, а медленно, с запоздалой реакцией, словно не сразу понял, что Ацуши что-то сказал. — Я не люблю тебя, Джинко. Глухой, ровный, бесцветный тон. Так говорит человек, который просто хочет, чтобы разговор поскорее закончился. — Я люблю тебя, Рюноске. Ацуши не собирался этого говорить. Слова сорвались сами собой — просто потому, что в этом не было больше смысла, скажет ли он это вслух или просто подумает просебя. Акутагава не сдвинулся с места. Его пальцы не дрогнули, дыхание не сбилось, но Ацуши всё равно увидел. Что-то в его взгляде — не ответ, нет. Лишь пауза. Лишь слишком долгое молчание перед следующим словом. — Неважно. — Голос был почти шёпотом. Не потому, что он хотел сказать это тише, а потому что иначе не получилось. — Сражайся, как обещал. Ацуши тихо выдохнул. — Да… я знаю. Ацуши скользнул взглядом по лицу Акутагавы, отмечая, насколько тот был красив. Идеальные, почти хрупкие черты. Алебастровая кожа, ещё тоньше под этим светом, будто подсвеченная изнутри. Яркий морозный румянец на скулах. Глаза, напоминающие расплавленное серебро, обрамлённые густыми, угольно-чёрными ресницами. “Он выглядит так очаровательно. Не потому ли, что я вижу его в последний раз?..” — Хватит пялиться, — голос Акутагавы был бесцветным, словно чужой. И всё же в этой чуждости была странная мягкость. Тонкие пальцы чуть шевельнулись — и ночь вокруг него расцвела алыми нитями Рашомон. Они, как живые, развернулись в воздухе, мягкими изгибами повторяя движения его дыхания, пульсируя в такт биению его сердца. Глубокий, низкий звук наполнил пространство — не резкий, не угрожающий, а скорее тихий, ровный, словно эхо далёкого колокола. Красное сияние пробежало по узорам Демонической брони, легло на его кожу, проскользнуло по высоким скулам, залилось в глубокую тень ресниц. — Думаешь, сможешь победить, если вот так стоишь столбом? — его губы дрогнули в тени, словно в почти улыбке. — Нет, — Ацуши слегка улыбнулся в ответ. Легко, почти ласково. — Думаю, что ты будешь смотреться в гробу лучше меня. Рюноске нахмурился, но не успел ответить. Ацуши уже сорвался с места. Лёгкий вихрь снега поднялся под его мягкими звериными лапами, белым шлейфом струясь в ночном воздухе. Первые несколько ударов были пробными. Когти Лунного Зверя скользнули по угольно-чёрной ткани, оставляя на ней рваные борозды — ощутимые, но недостаточно глубокие, чтобы задеть плоть под ней. На мгновение переулок осветился росчерком алых искр. Рашомон ответила глухим стоном, мгновенно затянула раны. Обсидианово-черные ленты взметнулись вверх, рванулись вперёд — хлёсткие, беспощадные. Акутагава атаковал сразу. Не играл, не проверял реакцию, не бросал удары наотмашь, словно пощёчины на эмоциях. Он был слишком сосредоточен, непривычно спокоен. Увернулся быстро, но без спешки, и, отскочив на безопасное расстояние, снова направил лезвия Способности в сторону оборотня. Бил серьёзно. Точно. Насмерть. Но оборотень был быстрее. Он всегда был быстрее. Его тело двигалось, будто инстинкты работали на грани возможного. Неестественная ловкость, звериная реакция, хищная сила, ярость, что пульсировала в жилах, — он и Бьякко сейчас слились в одно целое. В единую сущность, что делила одну жизнь, одну судьбу на двоих. Одно сердце на двоих. Ацуши убрал когти в последнюю долю секунды. Позволил себе оцарапать бледную щеку — так, чтобы задеть лишь слегка, не оставив шрама на этом прекрасном лице. А затем почувствовал, как его рубашка становится мокрой, теплой, липкой от собственной крови, что хлынула из разорванного горла. Лазурное свечение Способности на мгновение вспыхнуло ярче, пытаясь затянуть смертельную рану, но Ацуши подавил этот импульс. Ни единой черты не осталось от Зверя — только человек, слабый, смертельно раненый, не пытающийся больше сопротивляться. Потому что для него этот бой не был про соперничество. Не про убийство или то, чья Способность лучше. Не про то, что выживет сильнейший. — Почему ты не сражаешься?! — рявкнул Акутагава. Его низкий голос прорезал тишину, словно острое лезвие. — Защищайся! Но Ацуши продолжал стоять, опираясь руками о стену позади себя. Его плечи слабо поднимались и опускались от легкого, рваного дыхания. Он чувствовал, как начинает кружится голова. Вдохнуть глубже, ухватить хоть немного кислорода — невозможно. Кровь уже стекала по уголку его сереющих губ, но он смотрел на Акутагаву — не с презрением, не с ненавистью. Его взгляд был невыносимо мягким, хотя тело цепенело от боли и холода. — Потому что… — голос блондина срывался, затихая. — Я не могу причинить тебе боль. А затем теплее, мягче: — Потому что люблю тебя, Рю. Даже сейчас. Акутагава не ответил. Он застыл напротив блондина, окруженный черными шипящими лентами. Насыщенно-красное свечение энергии окутывало его, словно темное заклинание. Рашемон скалилась, скрипела бритвенно-острыми клыками, готовая вцепиться в живую плоть, если Ацуши попробует двинуться навстречу. Но Ацуши не сделал ни шага. Его тело дрогнуло — ослабевшее, беззащитное. Колени подкосились, руки соскользнули со стены, смяв в ладонях грязный, холодный снег. Под пальцами чувствовалась влага, но не ледяная, не свежая. Теплая, липкая. Он вдруг понял, что снег вокруг перестал быть белым. Все заливала кровь. Она вырывалась из-под кожи пульсирующими всплесками, срывалась с губ густыми каплями, впитывалась в замерзшую землю, вырисовывая на ней темные, причудливые узоры. Звуки гасли. Отдалялись. Голос брюнета, хищное дыхание Способности, далекий шум города — все уходило. Силуэт Акутагавы становились все бледнее, призрачнее. Это снег скрывал его или сам Ацуши уже уходил туда, где никого нет? Так холодно. Одиноко. Страшно. Чуда не будет. Никто не придет. Не спасет. Ты чувствовал себя также, Рю? Там, на корабле. Когда ты умирал, думая, что я буду жить дальше. Без тебя. Но мир справедлив. Пусть ты в это и не верил. Видишь? Я умираю, думая о том, что взамен ты будешь жить дальше. Мы поменялись местами. Как ты того всегда и хотел… Когда блондин безвольно рухнул на алый снег, Акутагава еще некоторое время стоял напротив. Смотрел — молча, внимательно. Будто ждал, что это просто уловка. Что сейчас оборотень поднимется, зло зашипит что-то про доброту к миру и людям, бросится на него еще раз, отбивая очередной удар Рашемон. Назовет по имени — отчаянно, надрывно, в глупой попытке подойти ближе, спасти Рюноске от самого себя. Густая темнота зимнего вечера сползала на улицы города, размывая очертания зданий, поглощая звуки. Казалось, сам мир замер в ожидании. Слишком тихо. Рюноске сделал едва заметный шаг вперед. Рефлекторно, бессознательно. Остановился, сжав пальцы. Ленты Рашемон медленно опустились вниз, теряя остроту, застывая на ветру. Он смотрел на то, что осталось от противника— нет, от Ацуши, — и внутри что-то ломалось, медленно и мучительно, как трескается лед под весом человека, который слишком поздно понял, что шагнул не туда. Его охватило странное, давящее чувство. Ожидание — застывшее в воздухе. Как будто он что-то упустил. Как будто что-то еще должно было случиться. …Ничего. Акутагава выдохнул, едва слышно, подняв облачко пара в морозном воздухе. Он должен был убедиться. Просто подойти ближе, наклониться, положить пальцы на бледную кожу. Должен был сказать себе, что сделал это, что довел начатое до конца. Но вместо этого он медленно, словно против собственной воли, сделал еще один шаг вперед. — Ацуши… Голос сорвался, превратился в глухой, едва слышный выдох. Слишком тихо, чтобы мертвец мог его услышать. Слишком тихо, чтобы самому себе признаться, что он все еще ждет ответа. А затем он резко моргнул, чуть прикусил губу, словно осознав, что делает, — и отпрянул назад. «Проверить пульс, Рюноске. Разве не так делают нормальные люди?» Ему почудился голос. Дазай? Нет, не могло быть. «Что, боишься?» Рука дернулась. Он все еще мог это сделать. Но если он прикоснется к нему, если убедится — тогда это станет реальным. А он не хотел, чтобы это стало реальным. Ткань плаща взметнулась, и он сделал первый шаг прочь. А потом еще один. И еще. Сначала медленно, потом быстрее. Он уходил. Нет, бежал. Но ведь он победил. Так что не так, черт возьми? Победители не убегают, не бросаются за угол, чтобы, прижавшись спиной к стене, глотать воздух, словно тонущий, не в силах успокоить бешено колотящееся сердце. «Какой же ты жалкий, Рюноске». Дыхание сбилось. Он с силой ударил кулаком по стене. — Заткнись! Снег снова захрустел под ногами, растворяя следы крови, оставляя только темные пятна в белом мареве. Рюноске вышел к более оживленной улице, и мир… не изменился. Фонари, людские голоса, теплый свет витрин. Чей-то смех. Мир продолжал идти вперед. Как будто ничего не произошло. Он поймал на себе чей-то взгляд. Обычного прохожего. Тот секунду всматривался в его лицо, но потом отвел глаза. Потому что это не имело значения. Никто не знал, что у него на руках кровь. Никому не было дела. Как и ему самому. Правильно? Акутагава засмеялся. Тихо, глухо, надрывно. Болью отдалось в висках, в легких, в груди. Он вцепился в воротник пальто, стиснув зубы, не в силах остановить дрожь. “Ты даже не можешь смотреть.” — Заткнись… Шепот срывался, терялся в шуме улицы. Дазай был прав. Как всегда. Он действительно не смог посмотреть. И потому просто шел вперед. Куда — неважно. Только бы подальше. Акутагава шел по улице, лавируя между спешащими домой людьми. Они проходили мимо него, почти не глядя, точно он был пустым местом. Кто-то, случайно задев его плечом, бросил короткое извинение и тут же растворился в толпе. Холодный воздух обжигал легкие. Вдалеке мелькали огни рекламных щитов, слышался приглушенный гул голосов, звук шагов по мокрому асфальту. Город жил, двигался, дышал, как и прежде. Все было таким же. Мир не изменился. Миру не было дела до того, что Рюноске оставил очередной труп за спиной. Что тело какого-то оборотня медленно коченеет под тонкой вуалью серебристого снега. Но ведь… Должно же было что-то измениться? Верно? Иначе зачем это все — эта дуэль, эта ночь, все это… Страх… волнение… они постепенно растворялись в сознании Акутагавы, как чернила в воде. Еще мгновение назад его мысли были спутанными, рваными, но теперь все сглаживалось. Становилось проще. Спокойнее. Паника тоже ушла. Все, что осталось — это странная, давящая тишина внутри. Словно он сделал шаг в сторону от реальности. Звуки становились приглушенными, словно сквозь вату. Лица людей размытыми, проходящими мимо тенями. Мир был здесь, но уже не касался его. Так, наверное, должно быть. Ему просто нужно дойти до дома. Просто нужно подождать. Акутагава не знал, сколько именно. Может, несколько часов. Может, ночь. Может, дольше. Но рано или поздно должно стать легче. Он не мог ошибиться. Дверь квартиры открылась легко. Гул улицы остался по ту сторону, и тишина встретила его привычным спокойствием. Акутагава медленно снял пальто. Повесил его на крючок в прихожей, провел рукой по промокшим от снега лацканам. Капли воды скатывались вниз, оставляя на полу темные следы, но он не обращал на них внимания. В груди было странно тихо. Не пусто — пустота была чем-то резким, болезненным, ощутимым. А здесь… ничего. Он прошел в комнату, опустился на край кровати и выдохнул. Медленно, осознанно. Он ждал, что вот-вот станет легче. Должно стать. Просто нужно немного подождать. Сколько? Он не знал. Просто подождать. Отпустить мысли, не цепляться за ощущения. Ведь все правильно. Так и должно было быть. Именно этого он хотел. Именно к этому шел. Ацуши больше нет. Он исчез, он замолчал, он перестал приближаться, перестал трогать чужие границы, перестал обнимать, пить свой чай, улыбаться, целовать. Значит, теперь должно стать легче. Он опустил взгляд на руки — чистые, аккуратные. Следов крови не осталось. Коснувшийся его кожи снег смыл эти следы еще по дороге сюда, стек холодной водой по пальцам. Ничего не напоминало о произошедшем. Тогда почему в груди все еще что-то давило? Нет. Это пройдет. Он просто устал. Просто нужно подождать еще немного. Акутагава наклонился вперед, оперся локтями о колени и закрыл глаза. Вдох. Выдох. Медленно, ровно. Легче. Еще чуть-чуть, и станет легче. Просто подождать.