Steps towards

Акутагава открыл глаза. Свет резанул тускло, рассеянно — но всё равно слишком ярко. Он зажмурился, моргнул. Веки — свинцовые. Голова звенела, как будто где-то внутри кто-то безжалостно водил по рёбрам железным гвоздодёром. Он попытался вдохнуть — и грудная клетка в ответ сжалась сухой, рваной судорогой. Рёбра? Что-то было сломано. Или всё сразу. Где он? Что это за место? Он приоткрыл глаза. Потолок — белый, глянцевый. Больничный. Мягкий свет. Гудение аппаратуры. Всё знакомо. Всё одинаково. Всё — как всегда. Он не сразу вспомнил, что было до этого. Память — будто стекло под дождём: размытая, скользящая. Только отдельные пятна. Машина. Дорога. Он помнил, как смотрел в окно, даже не замечая улиц. Тень от ресниц на стекле, мутное отражение. Раздражающие голоса на заднем плане. Бессмысленные, монотонные слова. Никчёмное задание, как и все в последнее время. Убить какого-то посредника. Организовать засаду. Вырезать тех, кто приедет выручать товар. Допросить. Выбить имена. Убить снова. Сжечь тела. Оставить отчетность на Хироцу, позвонить боссу — узнать что дальше. Ничего нового. Ни удовлетворения, ни азарта. Ни даже скуки. Всё стало одинаковым. Люди, кровь, угрозы, взрывы. Он выполнял. Потому что так нужно. Потому что у него не осталось ничего, кроме Мафии, которая вышвырнет его назад на помойку, если он не будет выполнять свою работу. Он делал, что велено. Как давно — не помнил уже сам. Сейчас кажется, что всю жизнь. А потом — вспышка. Взрыв. Чей-то крик. Брюнет не успел осознать полностью. Только понял: неважно. Если сейчас — значит, сейчас. Если конец — пусть. Хигучи нужно прикрыть — она еще пригодится для следующей работы. Возможно, уже не с ним. Без разницы. И вот он — здесь. Снова… Знакомый голос вывел его из размышлений. — Ши-тян, ты слишком далеко. Встань ближе. Как ты собираешься меня защищать, стоя в другом конце комнаты? Хриплый, раздражённый. Узнаваемый. Накахара. Конечно. Он тоже выжил. Он всегда выживает. Акутагава не пошевелился. Только медленно прикрыл глаза. Ни усталость, ни боль — скорее отвращение. К себе, к телу, к факту: снова здесь. Снова в этом бесконечной петле. Он хотел бы спросить: зачем. Но даже на это не хватило сил. Акутагава снова открыл глаза, перевёл взгляд — медленно, с усилием. В ногах, у его кровати — Хигучи. Сидит тихо, чуть подавшись вперёд. Выглядит неплохо — жива, при исполнении. Значит, может работать дальше. Это все, что от нее требуется. А рядом со второй койкой, ближе к окну, — стоял кто-то незнакомый. Светловолосый, с мертвенно серой кожей — такой не бывает у живых людей. Эспер. Безликий, в закрытой одежде, в маске. Акутагава отвел взгляд без интереса. Кто-то со стороны Накахары. Охрана, судя по недовольной реплике рыжеволосого. Неважно. Накахара некоторое время молчал: затем, будто что-то решив для себя, заговорил. Он повернулся к светловолосой фигуре и кивнул на выход. — Ши-тян, — произнёс старший мафиози, — пойди узнай, сколько мне тут ещё торчать. И принеси вторую подушку, если хочешь быть полезным. Эспер молча кивнул. Не стал задавать вопросов — просто вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Легкий хлопок. Тишина. Чуя помолчал ещё пару секунд. Будто прислушивался к тому, как гаснет за дверью звук шагов. А потом обернулся к Рюноске — и в лице его, во взгляде, в голосе всё изменилось. — Прикрыл подчиненную, значит… А теперь от тебя никакого толку. Одни проблемы. Как всегда, своевольная мразь. Акутагава молчал. Глаза его оставались полуприкрытыми, взгляд — устремлённым куда-то в пустоту. Несколько секунд казалось, что он просто не услышал. Но потом, почти безжизненно, он произнёс: — Разве это важно? Голос был глухим, ровным, будто проговоренным из глубины тяжёлой пустоты. Не было в нём злости, обиды — только усталость. Чуя чуть отшатнулся, хмыкнул. — Вот и я так думаю. Ничего не важно. Акутагава слабо сжал пальцы на простыне, но не поднял взгляда. — Тогда оставь меня в покое. Хигучи замерла. И только ее взгляд на секунду скользнул в сторону Акутагавы — короткий, полный тревоги и чего-то невыраженного, но быстро потухший. Акутагава не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Чуя выпрямился, тяжело оттолкнувшись от стены. Глаза сузились, взгляд потемнел, губы искривились в усмешке, в которой вместо привычной иронии была только усталость и раздражение. Он сделал шаг ближе, будто хотел сказать что-то резкое — но замер на полуслове. — Оставить? Да кому ты на хер сдался, — коротко бросил он наконец. Накахара был зол на брюнета — точно так же, как последние полгода. С тех пор, как они пересеклись возле церкви. С тех пор, как… Нет. Акутагава стиснул зубы. Какого черта. Он запретил себе думать об этом. Нельзя. Не нужно. Нужно думать о чем-то другом. О чем-то важном. О работе, о силе. О том, что жизнь продолжается. Он же избавился от болезни, благодаря вампирической регенерации. У него впереди вся жизнь. Жизнь, о которой раньше и мечтать не смел. Так какого черта… Тихий скрип двери вернул в реальность — это вернулся светловолосый телохранитель, с подушкой в руках. Вошёл аккуратно, как будто знал, что прерывает что-то, к чему лучше не приближаться. Подошел к Накахаре — тихо, плавно. Положил вторую подушку на постель. — Пять дней, — тихо произнёс он, ловя взгляд рыжеволосого мафиози. Голос звучал мягко, как у того, кто давно научился говорить, не требуя, чтобы его слушали. Акутагава почувствовал, как мерзкая, липкая тревога обволакивает его — будто мертвые руки прикасаются наживо. К горлу поднялось горячее, тошнотворное ощущение. Этот голос… тихий, глуховатый из-за ткани. Он звучал как-то… неправильно знакомо. Отвратительно. — Левайн считает, что раньше выписываться опасно. — Продолжал телохранитель, наклоняясь ближе к Чуе. — Также, завтра Гримм-сан планирует зайти сюда — насчет покушения. Хочет обсудить с Вами план действий. Чуя поморщился, резко, будто слова Шигетсу оставили после себя горечь на языке. — Пять, — процедил он сквозь зубы. — Прекрасно. Он откинулся на подушки, прикрыл глаза, но напряжение в сжатых плечах выдавало, что даже в этой кажущейся расслабленности кипит злость. Пауза растянулась. — Шигетсу, — наконец бросил Чуя, не открывая глаз, — принеси воды. Только не из кулера. Из столовой. Холодной. Не этой дряни комнатной температуры. Блондин коротко кивнул и развернулся, чтобы выйти. Дверь за ним прикрылась с мягким щелчком. Когда он вернулся со стаканчиком, Чуя даже не посмотрел в его сторону. — Поздно. Я уже не хочу. Принеси черного чая и пульт от телевизора. Хигучи опустила взгляд, стиснула пальцы в кулак. Она не смотрела прямо на Шигетсу, но видела, как тот остановился на мгновение — не от удивления или раздражения, а будто понимая, что на это только начало. Шигетсу вернулся через три минуты — теперь со стаканом чёрного чая и пультом. Поставил их на тумбочку, на этот раз чуть медленнее. Пластик пульта звякнул об поверхность. Он всё так же не смотрел Чуе в глаза — просто кивнул, как бы невидимо для себя, и тихо отошёл к стене, будто пытался стать незаметным. Чуя лениво скользнул взглядом в сторону напитка, губы дрогнули в слабой, усталой усмешке. — Не то. Я просил горячий. Этот едва тёплый. Шигетсу не выразил недовольства. Он просто взял стакан, так же бесшумно вышел. Хигучи медленно выдохнула, не поднимая глаз. Её мысли путались между раздражением и непониманием. Это выглядело как наказание. Причём наказание за что-то личное. Акутагава повернул голову, глаза медленно проследили за уходящим Шигетсу. Он не знал, что раздражало его сильнее — эта безмолвная покорность или пустота за ней. Шигетсу вернулся через несколько минут, на этот раз с кружкой. Остановился у двери, будто ждал команды. Чуя даже не посмотрел. — Теперь печенье. С шоколадом. Телохранитель снова кивнул, поставил кружку, развернулся. — Да что ж ты так быстро уходишь, — лениво протянул Чуя, уголок губ дрогнул в хищной ухмылке. — Разве я сказал, что это всё? Принеси мне ещё что-нибудь. Дай подумать… журнал с фотками морского берега, что на ресепшене. Потом зайди к медсёстрам, скажи, чтобы проверили капельницу. Потом вернись и принеси мне ещё полотенце. И будь потише. Голос звучал чуть громче, с ленивой насмешкой, но за этой игрой слышался отзвук чего-то более мрачного. Раздражение смешивалось с усталостью, будто Чуя сам не мог остановиться, будто его злость не находила выхода и только глубже вгрызалась в собственное сердце. Акутагава оставался недвижим. Он понимал эту игру. Он знал её правила. И знал, чем она кончается. Он наблюдал за Шигетсу — как тот снова молча выходит, как его движения становятся всё более осторожными, будто он пытается не задеть ни один звук в этой мрачной, напряжённой тишине. С каждым возвращением блондин казался чуть меньше. Чуть слабее. И только в его взгляде, полном усталой покорности, сквозила едва заметная грусть. Не отчаяние — не сопротивление. Просто та тихая, безмолвная боль, которую невозможно объяснить словами. Как будто он и вправду думает, что заслужил это. Что это справедливо. Акутагава выдохнул. Грудь сжала боль, не резкая — тягучая, как медленный яд. Он закрыл глаза, стараясь не слышать шагов за дверью. Старался не думать о том, как тишина наполняется эхом шепота, просьб, приказов, которые становятся всё более мелочными и бессмысленными. Просто игра. Раздражённый Чуя гоняет телохранителя. Шигетсу возвращался снова и снова. Сначала с водой, потом с печеньем. Потом — с банкой газировки, с салфетками, с журналом, который Чуя пролистал пару секунд и отбросил в сторону. Акутагаве стало противно. Не телохранитель, а тряпка безвольная. Ни единым взглядом, ни единым жестом не выдал недовольства. Только глаза отводит да в пол смотрит, как будто так и надо. А как только Накахара, побледнев, слегка качнулся — этот бесполезный Ши-тян подхватил его и так же молча, без слов, уложил в постель. Спокойно. Осторожно. С этой, совершенно не к месту, вымученной улыбкой, когда Накахара, зло фыркнув, отвернулся. Как будто этот никчемный болван заранее простил и принял каждое брошенное в него колкое слово, каждый обжигающий взгляд, каждый удар наотмашь. До чего же мерзко. Совсем как тот, раздражающий, блохастый Джи… Акутагава выдохнул, отвернулся к стене. Какого черта. Нет. НЕТ. Хватит. Это все совершенно неважно. Между этими двумя ничего общего. Совсем ничего. Он почти не слышал Чую, почти не замечал, как тот раздражённо хмыкнул, как повернулся, натягивая одеяло на плечи. Слова перестали быть важны. В этом полумраке палаты всё теряло очертания — лица, фигуры, даже воспоминания казались размытыми тенями. И только одно чувство оставалось до противного реальным. Отвращение. К себе. К своему слабому телу. К этой бесконечной тягучей пустоте, которая давила изнутри. К тому, что он не все еще здесь — никчемный, ненужный, лишний. Пустой, как разбитый сосуд, из трещин которого вяло вытекают последние капли жизни. Это всё неважно. Всё — неважно. Всё… не то. Он выдохнул — тихо, глухо. Пусть бы всё это кончилось. Пусть бы… просто исчезло. Он не заметил, как глаза наконец сомкнулись. Мир вокруг продолжал звучать — тихо, гулко, как под водой. Голоса, шаги, вздохи, гудение аппаратуры. Всё это осталось где-то далеко. Там, за гранью, где его больше не было.

***

Вечер пролетел быстро, уступив место прохладной, синеокой ночи. Шигетсу стоял на своем уже привычном месте — у стены, возле кровати Накахары, и изредка переводил взгляд на мерное движение его груди, поднимающейся и опускающейся в тихом сне. Ночная тишина успокаивала, окутывая палату умиротворением, которое редко встречалось в его жизни. Он уже позволил себе слегка расслабиться, как вдруг краем глаза уловил движение. Еле слышный, словно призрачный, шорох простыней. Шигетсу поднял глаза и ощутил, как сердце мучительно сжалось и пропустило удар. У противоположной стены Акутагава медленно, почти неестественно прямо, сел на постели. Шигетсу замер. Секунду, другую. Грудь сдавило от мгновенного ужаса: он почувствовал, как по позвоночнику скользнул холодный, липкий страх. Сейчас Акутагава поднимет голову, повернёт к нему лицо, встретится с ним глазами — и тогда… Он не смог даже завершить мысль. Тогда что? Закричит? Обвинит? Ударит? Ещё хуже — скажет что-то такое, от чего внутри станет пусто и холодно, как в тот день… Но брюнет не говорил. Не смотрел на него. Не шевелился. Он просто застыл в странной позе, сидя прямо, устремив взгляд в одну точку на стене — взгляд пустой, болезненно неподвижный, словно там было что-то страшное, притягивающее его внимание сильнее, чем окружающая реальность. Шигетсу медленно, мучительно выдохнул. И ощутил, как первая волна тревоги постепенно отпускает, сменяясь другим чувством — тяжёлым, болезненным состраданием. Что-то было не так. Он видел, как грудь брюнета неровно поднимается от рваных, мучительных вздохов, словно Акутагава с трудом удерживал в себе беззвучный крик. Взгляд телохранителя скользнул по комнате, задержавшись на силуэте Хигучи рядом с постелью своего господина. Она сидела, измотанная, будто потерянная в себе, но не спала – просто позволяла глазам закрыться на долю секунды, без сил поднять голову. Он не сразу решился заговорить, но всё же хрипло произнёс: — Хигучи-семпай… Хигучи вздрогнула от звука своего имени, не сразу поняв, о чём речь. Моргнула, с трудом перевела взгляд туда, куда указывал Шигетсу. Тонкая линия её плеч напряглась, руки медленно разжались. — Чёрт… — едва слышно выдохнула она. Голос сорвался, дрожал. Словно сама не заметила, как за последние часы настолько погрузилась в беспомощное ожидание, что не сразу увидела, что её господин поднялся. Хигучи осторожно наклонилась к Акутагаве — стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть эту хрупкую, нездоровую тишину. Её голос звучал тише обычного, сдержанно и бережно, будто каждое слово может стать последней каплей. — Семпай… Вы… всё в порядке? Шигетсу напряженно следил за происходящим. Что-то скользило в воздухе — ощущение глухого гула, еле уловимой вибрации, будто в стенах палаты начинало пульсировать нечто невидимое. По больничной робе Акутагавы пробежала волна алой энергии. Ичие вздрогнула — резко, будто внутри её что-то оборвалось. Поспешно поднялась, отступая на два шага назад, ближе к стене. Видно, что ей не по себе — но она не могла позволить себе отойти дальше. Белые, мерцающие алыми искрами ленты быстро расползлись по всей палате, извиваясь на полу, словно кубло ядовитых змей. Они заскользили по плитке, выныривая из-под кровати, обвивали ножки мебели, запутывались в простынях, то хватая Ичие за рукав, то касаясь её руки, то исчезая под её ногами — и тут же отпускали. Будто искали, к чему прильнуть, но каждое касание оборачивалось горькой пустотой. Шигетсу сделал нервный шаг в сторону, инстинктивно отступая от ленты Способности, которая блеснула в полумраке. Ткань, мерцающая в тусклом свете больничной лампы, скользнула вдоль пола, метнулась в его сторону, едва не коснувшись. А потом одна из лент, затрепетав в воздухе, дернулась — и потянулась к спящему Чуе. Сердце оборотня сжалось. — Акутагава-сан, прекратите, пожалуйста. — Шигетсу слегка повысил голос, пытаясь привлечь внимание черноволосого мафиози. — Вы слишком близко к Накахаре-сану. Брюнет, казалось, совершенно его не слышал. Он продолжал сидеть, тяжело опираясь руками о постель. Глаза — совершенно пустые, взгляд в никуда. Они были обращены куда-то вглубь себя — туда, где глухо и тихо, как в затопленном колодце. — Хигучи-семпай, сделайте что-нибудь со своим господином, — нахмурился оборотень, становясь перед кроватью Накахары. Это было опасно. Акутагава явно не полностью контролировал свою Способность. И уж точно не был сейчас в сознании. Хигучи отрицательно покачала головой, шепнула одними губами: — Нет. Нельзя. Тронете его сейчас — Рашемон на вас набросится, не глядя. Она защищает семпая, когда он… уходит. Разбудите Накахару или уведите его отсюда. — Увести? Это не решит проблемы. — Шигетсу посмотрел на неё, и в его голосе дрогнуло что-то слишком живое — на грани раздражения и бессильной горечи. — Акутагава-сан не в адеквате. Здесь сейчас никто не в безопасности. Он сам в том числе. Хигучи подняла на него взгляд, полный непонимания и едва уловимой грусти. — Разбудить вы его не сможете. Просто подождите, пока семпай не ляжет обратно. Шишетсу едва слышно вздохнул. — И надолго это?.. — Я не знаю, — устало выдохнула Ичие. — Я такое всего раз видела до этого. В прошлый раз, в реанимации. Тогда все обошлось… ну, почти. Кроме одной медсестры, которая попыталась его разбудить… Шигетсу несколько секунд смотрел на бессознательного брюнета. Затем тихо выдохнул, словно самому себе: — Так не пойдет. «Ничего не меняется, да, Акутагава? Ты, как всегда, запугал до одури всех вокруг. И никто больше не протянет руки, когда становится страшно тебе самому». Он подошел к брюнету, осторожно переступая мечущиеся по полу ленты. Мягко увернулся от одной из них. Несколько белоснежных лент тут же скользнули в его сторону, заструились вдоль тела, обвили его крепкой хваткой, рванув на себя резко, с силой. Рашемон дрожала. Он почувствовал это — легкая, трепетная вибрация перекатывалась по ткани, отдаваясь беспокойным гулом в теле. Она цеплялась за его руки, до боли сжимала запястья, опоясывала талию — в ужасе. В немой агонии. Одна из лент схватила его за шею, захлестнула удавкой — тонкой, шелковистой, и потянула ниже — словно в глубокий омут. Он сделал полушаг навстречу, позволяя лентам оплести себя крепче. Знакомое чувство — сколько раз Рашемон хватала его так? Калеча. Прошивая насквозь. Защищая. — Акутагава… — голос Шигетсу, приглушенный маской, скользнул в воздухе плавно — словно невидимая нить протянулась тонкой, серебряной паутиной. — Акутагава, все в порядке. Держись за меня, если нужно. Все в порядке. Ты в больнице. В безопасности. Дыши. В ответ — все тот же пустой, невидящий взгляд. Рашемон вгрызалась мертвой хваткой, продолжая упрямо тянуть на себя, терзая чужое тело до крови. Способность дрожала — не яростью, а тоской. Она цеплялась, хваталась, будто надеялась вытащить из него хоть каплю живого тепла. Шигетсу тихо сделал шаг вперёд, не отрывая взгляда от бледного лица напротив, и почувствовал, как с каждым шагом его собственный страх становится меньше — уступая место решимости и странной, болезненной нежности. Он не мог позволить Акутагаве остаться там, в этом холодном, пустом месте, где нет ничего, кроме собственного безмолвия. «Только не ты». Шигетсу вздохнул глубже, подался навстречу Способности. Сел на кровать, наклонившись почти вплотную, бережно придерживая брюнета за плечи. Он чувствовал, как под гладкой, шелковистой тканью чужое сердце стучит — быстро, судорожно, словно маленькая птичка бьётся о стенки клетки. «Только не ты. Не снова» — пронеслось беззвучным эхом в его мыслях. Рашемон усилила хватку, накинула еще несколько петель на шею оборотня, обожгла волной рубиновых искр. Плотно оплела руки, сжала ребра — туго, до хруста. Дернула несколько раз, затянула петли потуже, окрашиваюсь темной кровью из свежих порезов. И замерла — настороженно, недоверчиво. Совсем как тогда, на пирсе, когда брюнет, наконец, выбил из оборотня желанное согласие, до боли сжимая пальцы на чужом запястье. Словно не веря, что тот действительно остался рядом. Не вырвался. Не сбежал. — Акутагава, — осторожно шепнул Шигетсу спустя минуту. — Видишь? Все в порядке. Все хорошо. Мы здесь. Блондин слышал, как дыхание Рюноске становится чуть плавнее, спокойнее. Рашемон больше не цеплялась так отчаянно, словно в последний раз. Веки черноволосого мафиози стали понемногу опускаться — взгляд из пустого, отрешенного постепенно становился уставшим. Сонным. — Ложись. Мы здесь. Акутагава медленно опустился на подушку, ресницы дрогнули. Он не закрыл глаза полностью, но дыхание стало ровнее. Рашомон тихонько соскользнула вниз — словно бессильные руки умирающего существа. Только одна тонкая лента зацепилась за шею, сплелась с чокером, подаренным Накахарой — будто удерживая что-то своё, до последнего. Шигетсу задержал касание, мягко придерживая брюнета, пока тот не устроился, не затаился в сонном, но всё ещё тревожном дыхании. Оборотень чувствовал, как в груди снова сжалось что-то острое — не страх, не злость. Скорее, болезненное понимание: он опять смог отвернуться. Не смог пройти мимо чужого отчаяния. Даже несмотря на страх перед этим человеком, на воспоминания о боли, которую тот ему причинил. Даже несмотря на желание исчезнуть. Еще несколько минут блондин подождал, сидя рядом. Осторожно поднес руку к горлу, попытался убрать упрямо вцепившуюся ленту — безуспешно. Та ускользала, как теплая черная змейка, стоило лишь коснуться кончиками пальцев. Чокер обвивался вокруг шеи, не душил, не ранил. Но напрочь отказывался сниматься. Шигетсу вздохнул, едва слышно. «Ладно. С этим будем разбираться завтра». Он повернулся к Хигучи. Взгляд его стал холоднее, тон — строже, окрашен легким недовольством. — Это нельзя оставлять так. Он опасен — и для себя, и для Накахары-сана. Поговорите с персоналом. Пусть дадут ему что-то. Снотворное. Что угодно, чтобы он не доставлял проблем. Хигучи вскинула голову, в её взгляде блеснуло что-то острое — не гнев, а скорее отчаянная попытка сохранить лицо перед чужим равнодушием. — Мой семпай — не проблема. Шигетсу устало, обреченно выдохнул. — Мы не… не совсем это имели в виду, — произнес он чуть мягче, но всё равно глухо. — Он просто… Он не хотел бы… — голос её почти исчез, стал шёпотом. — Просто дайте ему немного… времени. — Времени? Сколько времени? Он всю жизнь так. Сколько времени, по-вашему, нужно, чтобы он перестал быть… тем, что сейчас?.. Мысли с каждой секундой становились всё более вязкими, словно затянутыми густым мраком. Она пыталась отвлечься, увести взгляд, найти объяснение. Но не смогла. И тут она заметила движение — подняв глаза, увидела, что Шигетсу уже подошёл к ней вплотную, пугающе близко. — Хигучи-семпай… давайте просто переживем эти пять дней. Всего пять. — Его голос был тихим, мягко вплетающимся в прохладный ночной воздух. — Я… я забочусь о безопасности Накахара-сана. Вы ведь понимаете, как это важно. Мы оба телохранители. Мы оба не можем позволить себе ненужные риски… Но Хигучи почти не слышала этих слов. Они казались далекими, размытыми, как будто сказанными сквозь толщу воды. Её взгляд был прикован к лицу, к фиалковым глазам Шигетсу — тусклым, затянутым мутной синевой, безжизненным. Она знала эти глаза, этот редкий, словно драгоценный камень, цвет. Видела, как он темнеет, когда тот человек чувствовал себя опустошенным — когда она сорвала на нем злость, бросила в грязь папку, вместо того, чтобы отдать ее в руки. Дыхание сбилось, ладони задрожали. Её голова закружилась, и перед глазами словно поплыли стены палаты. Этот человек… Он не просто похож. Он не просто напоминает… Он тоже… …мёртв. «Это… невозможно…» — прошептал её внутренний голос. — «Но это он. Это его глаза. Его голос. Его манера говорить, осанка, движения. Его тон, когда он произнес «Чуя». Это тот же голос, что однажды сказал: «Доброе утро, Рю… Рюноске». Хигучи не выдержала. Сделала испуганный шаг назад. Воздух вдруг стал густым, наполненным тяжестью несказанных слов, и каждый её вдох резал горло. Она не могла оторвать взгляда от этих мертвых, пустых глаз, затянутых трупной синевой. — Семпай… — тихо произнёс Шигетсу, заметив её движение. Голос прозвучал мягко, почти заботливо. Он немного нахмурился, шагнув ближе. — Что-то не так? Слова повисли в воздухе, дрожа, будто натянутые струны, готовые лопнуть. Хигучи медленно подняла взгляд, встретившись с этим беспокойным, будто искренним взглядом. И тогда, словно прорывая плотину молчания, тихо, почти не слышно, но предельно ясно произнесла: — Да. Ты. На миг между ними повисла тяжелая тишина. Шигетсу замер, встретившись взглядом с ней. Мгновение длилось слишком долго, и в нём мелькнуло всё: лёгкая дрожь на губах, мелькнувшая тень боли в глазах, но тут же – привычная маска спокойствия. Он тихо шагнул чуть ближе, чтобы услышала только она: — Объяснитесь, Хигучи-семпай. Что Вы сейчас имели в виду? Хигучи чуть заметно качнула головой, но не отступила больше. Пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони. Она почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. — Ничего… Просто… вы слишком спокойно себя ведете, хотя еще с утра боялись что семпай… убьет вас. «Снова» — едва не добавила она, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Он ужаса. От осознания своей правоты. Голос её дрожал, а только что вырвавшееся оправдание звучало настолько неубедительно, что очевидно было — в него не поверили ни Шигетсу, ни она сама. Шигетсу замолчал. Секунда тишины, тянущаяся медленной болью. Он посмотрел на неё сверху вниз, в его взгляде больше не было осторожной вежливости — только утомлённость, горечь, что-то непонятное, похожее на прощение. — Ладно, — глухо сказал он наконец. — Это не так важно. Просто… не усложняйте, пожалуйста, мою работу. Накахара-сан… будет очень зол снова, если я продолжу… отвлекаться. Он отступил на шаг назад, будто граница между ними снова замкнулась. Но прежде чем сделать этот шаг, он ощутил. Черная ленточка, всё ещё обвивающая его шею, вдруг едва заметно дрогнула. Сначала неуловимо — как будто колебание воздуха, словно тень движения. А потом — мягко, почти ласково, скользнула по коже, чуть плотнее сомкнулась на горле. Шигетсу затаил дыхание. Казалось, это движение не принадлежало Способности. Не Рашомон. Будто бледные пальцы дотронулись до его шеи — трепетно, ласково. В этом касании не было угрозы. Только слабое, почти безнадёжное «останься». Он чувствовал, как его собственное тело сжимается в ответ. Как дыхание застывает где-то в горле, обрывается на полуслове. Он знал, что это невозможно. Он знал, что нельзя. Но в этом легчайшем касании было больше жизни, чем во всей той фальшивой роли, которую он пытался играть. «Ты ведь знаешь, что чувствуешь на самом деле…» — будто звучало это прикосновение. Сердце замерло от осознания — слишком горького, слишком невыносимого. Он медленно поднял ладонь, словно решившись коснуться этой ленты, снять её, избавиться от призрачного плена чужой тоски. Но лента дернулась — едва заметно, как если бы смеялась над ним сквозь слёзы. И снова ускользнула из-под почерневших от тлена пальцев. Шигетсу бессильно опустил руку. «Всё, что я чувствовал, что я чувствую… это должно прекратиться. Должно. Но я не смогу… ни тогда. Ни сейчас.»

***

Акутагава проснулся на удивление спокойно. В теле ощущалась странная лёгкость, почти пустота, будто боль и усталость куда-то исчезли, оставив за собой лишь шелест воздуха и стук сердца. Он медленно открыл глаза, сразу заметив капельницу и мелькнувшую фигуру рядом. Хигучи стояла у изголовья, плечи напряжённо сведены, взгляд опущен в пол. Медсестра молча меняла капельницу, вводя в вену что-то холодное, вязкое. Заметив, что он очнулся, Ичие резко отвела взгляд — слишком поспешно, чтобы это не выглядело как бегство. Акутагава нахмурился, едва заметно. Почему? Он попытался поднять руку, но пальцы лишь дрогнули, как будто под тяжестью собственного веса. Словно кто-то налил в вены жидкий свинец. Снотворное. Он знал это ощущение, знал этому ненормальную тяжесть в теле, и в груди вдруг сдавило от острого, немого отчаяния. Хотелось закричать: не надо, я и так уже не живу, хватит. Хватит. Хватит… Но голос не слушался. Даже Хигучи не смотрела — она стояла, как тень, в безмолвном согласии с этой пыткой. «Что вы со мной делаете? Зачем? Зачем заставляете меня молчать, когда мне и так не осталось ни голоса, ни жизни?» Мир вокруг медленно терял очертания, истекал красками, блек. Тело всё глубже проваливалось в этот липкий, вязкий сон, который больше напоминал забвение. И отчаяние было не только в том, что он снова засыпает — но и в том, что этот сон чувствовался как отречение. Как будто его само существование кто-то уже вычеркнул, оставив тело здесь только по привычке. Он хотел бы попросить — хватит, но губы уже не слушались. Неестесственная усталость накатывала быстро, размывая очертания палаты. И вдруг, на самой грани между сном и реальностью, он ощутил отклик — слабый, еле ощутимый шепот своей Способности, дрожащей где-то у стены. Маленький осколок Рашомон цеплялся за чей-то силуэт, за чужое присутствие, будто пытаясь выбраться, вернуться, удержаться. Как странно. Он точно чувствовал чьё-то прикосновение — легкое, прохладное — словно лёгкое дыхание зимнего утра, но в нём было что-то почти родное, спокойное. На миг стало чуть легче дышать. Телохранитель Чуи, стоящий там, у стены, словно почувствовав взгляд, повернулся — и Акутагава впервые посмотрел ему в глаза. Темные, потускневшие аметисты — безжизненные, словно свет далекой звезды, чье сияние тянется сквозь тысячелетия, медленно теряя свое тепло. Глаза мертвого. Выцвевшие. Пустые. И уже на грани сознания, когда брюнет почти опустился в бездонную темноту, мелькнула мысль — этот человек не отвернулся. Выдержал его взгляд. До последнего. «Как странно. Я в считанных минутах от смерти. Но почему-то перед моим мысленным взором сейчас — не лицо Дазай-сана. Тот, о ком я думаю сейчас, это…» Сознание погасло — словно двери мира перед его лицом захлопнулись. Без грохота. Без стука. Без злости. Просто беззвучно замкнулись — словно мир вокруг запорошило белым, свежевыпавшим январским снегом.