Steps towards

Акутагава не стал дожидаться, пока его выпишут, не стал заморачиваться с лекарствами, курсами восстановления или разрешениями врачей. Он снова проснулся — внезапно, будто вынырнул из вязкой, удушающей тьмы, где не было ни тела, ни мыслей. Где он мог, наконец, не быть. Первое, что ощутил — тишина. Звенящая, стерильная, настолько чистая, что казалась ненастоящей. Сердце билось где-то глубоко внутри, глухо, будто через слой ваты. Воздух вокруг был слишком плотным, слишком кислым. Будто он дышал чужой жизнью. Веки поднялись с усилием. Тело неохотно отзывалось на команды, как будто не верило, что от него ещё чего-то хотят. Акутагава медленно сел, стиснув зубы от тупой, липкой боли в боку. Кислородная маска мешала дышать — он сдёрнул её, оставив на щеке влажную полосу. Воздух палаты был холодным, пах лекарствами, стерильностью и чем-то… раздражающим. Мафиози зло поджал бескровные губы — проклятое снотворное. При случае он узнает, чья это была блядская идея — накачать лекарствами без его согласия. Усыпить, как больную псину. Найдёт. Разберётся. Он не знал, сколько времени проспал. Да и не собирался спрашивать. Если мог стоять на ногах — значит, делать здесь ему больше нечего. Хигучи сидела рядом, на стуле у его постели — спала, измотанная донельзя. Бесполезная — ничего нового. Он не собирался будить ее. Не потому что щадил. Просто не хотел разговаривать. Ни с кем. Ни о чём. Брюнет осторожно опустил ноги на пол. Холод больничной плитки впился в кожу. Краем глаза Акутагава заметил, как от стены, из теней возле постели спящего Накахары, отделился чужой силуэт. Невысокий, худощавый, затянутый в черное, с лицом, скрытым под маской и капюшоном, из-под которого едва угадывались серебристые пряди. Шигетсу. Он не двинулся, не приблизился. Просто смотрел. Акутагава нахмурился, ожидая, что телохранитель снова что-то скажет — что-то ненужное, раздражающее, выводящее из себя. Но Шигетсу молчал. Просто стоял в напряженной неподвижности, внимательно и настороженно глядя на него, словно уличный зверь, случайно замеченный прохожим в тёмном переулке. Акутагава не думал, что сможет в такой темноте увидеть его глаза, но внезапно ясно различил их — золотистые, звериные, поймавшие и отразившие тусклый отблеск ночного света. И на мгновение эти глаза напомнили ему что-то давно забытое, далекое — взгляд тощих, исхудавших кошек, с которыми он когда-то ночевал в руинах трущоб, пытаясь согреться и пережить очередную холодную ночь. У этих кошек был такой же взгляд — обречённый, одновременно живой и погасший. Брюнет почувствовал, как что-то болезненно сжалось в груди от этого воспоминания. Он злился на себя за эту странную слабость, за бессмысленную ассоциацию, появившуюся так не вовремя — и злился на этого проклятого телохранителя, чей вид вызывал такие глупые чувства. Акутагава уже был готов бросить в него резкое слово, напомнить его место, но Шигетсу тихо опустил голову и отвернулся. Почти сразу, будто понял, что его взгляд — лишний. Что его присутствие — ошибка. “Правильно, — хмуро подумал Акутагава, сглатывая раздражение. — Ты не должен лезть ко мне. Хотя бы это ты понимаешь.” Он резко поднялся с кровати, едва сдержавшись, чтобы не пошатнуться от внезапного головокружения. Подавив слабость волевым усилием, на негнущихся ногах он подошёл к шкафу. Пальцы неловко, почти механически перебирали вещи. Его одежда была на месте — чистая, выглаженная, слабо пахнущая больницей. Уже что-то. Акутагава шагнул в ванную, прикрыв за собой дверь, погружаясь в спасительную темноту. Пальцы не слушались — будто чужие. Брюнет стиснул зубы, натягивая на тело белоснежную рубашку, холодный шелк которой тут же прильнул к измученной, покрытой бинтами коже. Каждое движение отзывалось тихой, ноющей болью, едва заметной, но упрямо напоминающей, что он ещё слишком слаб, слишком уязвим. Поверх рубашки — пальто. Он застегнул его до самого верха, словно доспех, пряча за тёмной тканью всё, что могло выдать его состояние. Ткань мягко, почти бережно обхватила плечи, коснулась шеи. И тут Акутагава замер. Рашомон обвилась вокруг него привычным движением, прохладная и гладкая, но в этот раз… странно нежно. Почти ласково. Будто пытаясь скрыть что-то, будто умоляя не замечать. Что за чушь… Его губы скривились в раздражении. Пальцы замерли на пуговице рубашки, и в этот миг его пронзило странное, чуждое ощущение. Лёгкое прикосновение, дрожащий, тонкий отклик откуда-то совсем близко — и одновременно не здесь. Он не мог ошибиться — это была она, Рашомон. Но прикосновение было не к нему. Не его коже, не его телу. Она тянулась куда-то ещё, касалась кого-то другого, вопреки его воле, без приказа. «К кому…? — вопрос застрял в груди, вызывая раздражение и болезненное чувство предательства. — К кому ты тянешься?» Ответ пришёл сам собой, ясный, резкий и пугающе очевидный: «Шигетсу». Тот самый бесполезный, жалкий телохранитель Накахары, который таскал ему чай и печенье с этим вечным выражением покорности и вины. Брюнету вдруг стало противно от этого образа, от этого слабого, измученного существа, которое посмело притянуть к себе часть его собственной силы. Акутагава едва не заскрипел зубами от досады. Рывком набросил пальто на плечи, застегнул до самого горла, одёрнув воротник резче, чем нужно. Он не собирался оставлять это просто так. Вернувшись в палату, он тут же направился к Шигетсу. Его голос прозвучал холодно, тихо и непреклонно: — Ты. На выход. Телохранитель вздрогнул, почти инстинктивно сделав шаг ему навстречу, но тут же остановился, словно вспомнив, что его место здесь, возле спящего Накахары. — Прошу прощения, Акутагава-сан, — голос блондина был тихим, ровным, но напряжение выдавали слегка дрогнувшие плечи. — Наше место рядом с господином. Если Вам нужно что-то конкретное, Вы можете обсудить это с ним утром, когда Накахара-сан проснётся. — Обсудим сейчас, — отрезал Акутагава, шагнув ближе и заставив Шигетсу снова вздрогнуть от резкости его голоса. — Лично. Телохранитель медленно повернул к нему лицо, и на миг в тёмных глазах блеснуло беспокойство, почти страх. — Акутагава-сан… Но брюнет уже не слушал. Он чувствовал, как Рашомон продолжала тянуться к блондину, будто упрямо и тихо переча его собственной воле. И это было невыносимо. Акутагава приблизился медленно, напряжённо, будто каждый шаг давался ему с усилием, словно он перешагивал через собственную усталость и внутреннюю тяжесть. В палате царила густая темнота, рассечённая лишь тусклым лунным светом, едва пробивающимся сквозь полузакрытые жалюзи. Шигетсу почувствовал приближение Акутагавы прежде, чем увидел его. Тонкие волоски на затылке поднялись, а в груди что-то болезненно сжалось. Он невольно втянул голову в плечи, затаил дыхание, будто стараясь стать меньше, менее заметным — как зверёк, загнанный в угол хищником. — Верни то, что украл, — голос брюнета прозвучал тихо, холодно и жестко, прорезая напряжённую тишину комнаты. Рашемон бесшумно, но стремительно раскрылась, ленточки чёрной ткани заструились в воздухе, цепко, но без лишней грубости обвивая тело Шигетсу, избегая прикасаться к нему напрямую. Шигетсу невольно дёрнулся, подавляя панику, чувствуя, как чужая Способность скользит вокруг него. — Я… не понимаю, о чём вы говорите, Акутагава-сан… — тихо проговорил он, голос дрогнул, выдавая внутренний страх. — Не прикидывайся, — глухо прорычал брюнет, слегка подавшись вперёд, напряжение струилось по его плечам, словно готовность ударить в любой миг. — Ты прекрасно знаешь, о чём я. Шигетсу молчал несколько мучительных секунд. Его мысли метались, пытаясь зацепиться за какую-то подсказку, что-то, что объяснило бы странные обвинения. И тут он почувствовал едва ощутимое, нежное движение на шее — тонкая ленточка мягко сжалась, словно пытаясь спрятаться под воротником. Глаза оборотня расширились от изумления и внезапного понимания. — Она… — голос Шигетсу сорвался на шёпот. — Она сама. Мы не крали её, мы… не можем управлять чужой Способностью. Она… прикоснулась, когда Вы уснули… в тот раз. Слова прозвучали тихо, осторожно, почти извиняюще, но прозвучали с явной болью и внутренним содроганием, которое заставило Акутагаву замереть. Брюнет вздрогнул, гнев захлестнул его с новой силой при упоминании той беспомощности, того унизительного сна, который ему навязали. Стиснув зубы до скрипа, он чуть резче повел лентами — и замер, чувствуя отчётливый, болезненный трепет. Вот она — тонкая, едва заметная ленточка, обвившаяся вокруг горла Шигетсу, будто пыталась спрятаться. Предательница. Маленькая, жалкая часть его, что осмелилась выбрать не его, а это ничтожество. Эта мысль хлестнула по сознанию, заставив пальцы судорожно сжаться в кулаки. Акутагава протянул руку, зло рванул тонкую, черную ленточку, обвившую чужую шею, чувствуя, как она отчаянно, словно в последнем порыве, впилась в кожу оборотня. Он почти чувствовал её страх — такой же пронзительный и острый, как собственный гнев. — Отпусти, — процедил брюнет, холодный, сдержанный голос которого едва не сорвался от раздражения. Но стоило ему резко потянуть её на себя, ленточка вырвалась из пальцев и, взметнувшись, неожиданно больно хлестнула Акутагаву по щеке. Брюнет ошеломленно замер. На скуле заалела тонкая полоска крови, жгучая, унизительная, словно его собственная Способность только что дала ему пощёчину — горькую, отчаянную, полную немого упрёка. Это было уже слишком. — Что ты себе позволяешь? — прошипел он, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. На мгновение он почувствовал себя потерянным, жалким — преданным даже собственной силой. Не хватило того унижения с больницей, когда они решили за него, заставили уснуть, словно животное, которому не полагается право выбора. Не хватило взвинченного до предела Накахары, с его бесконечными капризами и приказами, и бесполезной Хигучи, трусливо отвернувшейся в тот момент, когда ему так отчаянно нужна была поддержка — хоть чья-нибудь, любая. Теперь даже Рашомон отвернулась от него. Его единственный союзник, его единственное оружие — против всего мира, против собственной слабости. — Акутагава-сан… — Шигетсу тихо отступил, словно стараясь не спровоцировать новую волну ярости, но брюнет больше не смотрел на него. Глаза его были прикованы к непокорной ленточке, зависшей в воздухе, дрожащей от ужаса перед неизбежным наказанием. — Убей её, — холодно, безжалостно приказал он, и Рашемон послушно метнулась к своей непокорной части, сжимая её в жестоких, острых когтях. — Акутагава-сан, не убивайте… это ведь часть Вас самих, Вашей же Способности, — голос Шигетсу прозвучал тихо, почти надломленно. Акутагава медленно поднял голову. Серебряные глаза холодно сверкнули в темноте, губы исказила презрительная усмешка. — И кто ты такой, чтобы просить о подобном? — бросил он отрывисто, наблюдая, как когти Рашемон все глубже впиваются в тонкую, отчаянно извивающуюся ленту, раздирая её на мелкие, трепещущие нити. Шигетсу болезненно скривил губы, чувствуя эту боль почти как свою собственную. Каждый разрыв, каждая дрожь Способности отзывалась в нем глухой тоской. В ушах зазвучал тихий, жалобный стон, похожий на мольбу: «Не убивай…». — А нам нужно быть для Вас кем-то, чтобы просить о человеческом сострадании? — устало проговорил он, подняв на Акутагаву взгляд, полный горечи. — Это всего лишь одна ленточка. Неужели это так сильно подточит Вашу силу, если позволите ей быть?.. — С таким мышлением ты долго в Мафии не протянешь, Ши-тян, — губы брюнета растянулись в издевательской улыбке, но глаза оставались ледяными. Шигетсу не отвёл взгляда. — Нам бы хотелось прожить, а не протянуть. Даже если недолго, — четко произнёс он, и каждое слово отзывалось в груди мучительным эхом, как признание того, что и он сам давно перестал мечтать о чём-то большем, чем просто короткое мгновение жизни. В ответ наступила мёртвая, оглушающая тишина. Глаза Акутагавы сузились в едва скрываемой ярости, которая таила в себе столько боли, что от этого взгляда хотелось отвернуться. Затем на его появилось пугающее, отрешенное выражение — то самое, с которым он едва сдерживал себя, чтобы не убить прямо сейчас. — Прожить?.. Не смей говорить подобное при мне, — хрипло прошипел брюнет, шагнув вперёд и грубо схватив Шигетсу за горло. Пальцы сжались сильно, болезненно, с профессиональной жестокостью, не оставляя возможности сопротивляться. Шигетсу чуть закашлялся, но не отвёл взгляда. В сиреневом омуте его глаз застыло тихое, почти смиренное принятие происходящего. Он уже привык к боли. И не боялся её больше. — Так что, Ши-тян? — голос Акутагавы звучал тихо, дрожал от едва удерживаемой ярости. — Решил, что мне нужны твои нравоучения? Что какая-то «доброта», «человеческое сострадание» меня тронут, и я сделаю, как ты хочешь? Шигетсу с трудом выдохнул, губы его тронула слабая, горькая улыбка. — Это всего лишь слова. Почему Вы злитесь так, как будто они что-то для Вас значат? — прошептал он тихо, почти беззвучно, и в голосе его прозвучала такая тоска, что даже пальцы Акутагавы на мгновение дрогнули. — Они ничего и не значат, Джин… Акутагава внезапно замолчал. Это имя… Его имя. Проклятое, ненужное, ничего не значащее имя, едва не сорвавшееся с его губ. Снова. Снова. Снова… Это имя, которое он так старательно пытался забыть. Которое он похоронил вместе с его владельцем. Вместе с ним… Он резко оттолкнул Шигетсу в сторону, не глядя, как тот врезался в стену, едва сдержав болезненный стон. — Не попадайся мне снова, если действительно хочешь жить. — отвернувшись, бросил брюнет. — Мразь. А ты — заканчивай уже с этим ничтожеством. Рашемон повиновалась, с неохотной жестокостью впиваясь в собственную непокорную ленточку. Та дрогнула, натянулась в последней отчаянной попытке вырваться. Сердце Акутагавы словно пронзило раскалённым железом — острая, судорожная боль разлилась по груди. Он стиснул зубы сильнее, подавляя стон, не позволяя себе ни жалости, ни сострадания. Он не мог позволить себе быть слабым сейчас. Не сейчас. Никогда больше. Ленточка дрогнула снова, едва слышно хрустнув, и начала медленно рассыпаться на тонкие, безвольные нити. Вместе с ними что-то внутри него оборвалось. Но на его лице — ни тени сожаления, ни малейшего намёка на то, что он сейчас испытывал. Последняя алая искорка вспыхнула, отражаясь в серебре его глаз — и тут же погасла. Шигетсу отвернулся, чувствуя, как внутри что-то ломается — в той же агонии, с которой билась маленькая лента в руках Акутагавы. Глаза горели от подступивших слёз, и он опустил голову, пытаясь любой ценой сдержать их. «А что, если я не хочу жить? Что, если я хочу, чтобы наконец-то жили Вы?..» Он остался сидеть на полу, у стены. Один. В тишине, в темноте, слушая, как шаги брюнета отдаляются, становясь всё более глухими и далёкими, пока наконец не исчезли полностью.

***

Шигетсу медленно поднялся на ноги, ощущая, как ноет каждый мускул. Шаги Акутагавы давно стихли в тишине коридора, и он точно знал — брюнет не вернётся. По крайней мере, не этой ночью. В этом осознании должно было быть облегчение, лёгкость от того, что боль и напряжение наконец исчезли вместе с шагами Рюноске. Но вместо этого… Вместо этого он чувствовал себя так, словно от него грубо отрезали кусок живого, трепещущего мяса и швырнули далеко прочь, туда, куда не дотянуться ни рукой, ни сердцем. Он медленно, пошатываясь, подошёл к постели Накахары. Сердце болезненно сжалось от острой, почти физической потребности — разбудить его, поговорить, услышать его голос, почувствовать тепло человеческого присутствия. Когда-то, ещё будучи Ацуши, он мог позволить себе подобное — набрать номер Чуи среди ночи, рассказать о своих мыслях, тревогах, послушать его спокойный, уверенный голос, который всегда возвращал ему покой. Но теперь он был уже не Ацуши. Теперь он — Шигетсу. Безликий телохранитель, призванный молча стоять в тени своего господина. А Чуя-сан, когда-то его дорогой друг, был теперь «господином Накахарой». И господина не будят среди ночи, едва сдерживая слёзы, не тянут за руку, чтобы тот просто посидел рядом, пока не утихнет боль. Шигетсу отвернулся, бессильно опускаясь на холодный пол, в угол между кроватью своего господина и холодной стеной. Он словно утопал, проваливался куда-то в глубокую, тёмную воду, чувствуя, как тело и душа медленно распадаются на части. Каждый вдох давался с трудом, словно он дышал густой, тяжёлой водой, а не воздухом. Каждая минута тянулась вечностью, холодной, невыносимой, разрывающей его изнутри. Он не имел больше права быть тем, к кому повернутся лицом в трудную минуту. Он был тем, кто должен стоять, пока другие спят. Пока другие живут. Казалось, ничто уже не сможет его спасти от этого ощущения медленного распада. Но вдруг, сквозь вязкую, угнетающую тишину, раздался тихий, чуть хриплый голос Накахары: — Эй, Шигетсу… Ты чего там замер, как брошенный котёнок?.. — Акутагава ушел, — тихо ответил блондин, не поднимая взгляда. Чуя хмыкнул. Прислонился к подушке, скрестив руки на груди, будто удерживая в себе что-то горячее, раздражающее. — Ушёл как человек, или как всегда — в закат, с истерикой и закидонами? Шигетсу тяжело вдохнул, медленно поднялся с пола. Движения его были медленными, выверенными, будто каждое давалось с усилием. Он не стал отвечать сразу. Вместо этого спросил: — Как вы себя чувствуете, господин? Накахара фыркнул. Он знал этот манёвр. Они были здесь уже не раз. Сначала взгляд, потом попытка уйти в заботу, сменить тему — лишь бы не говорить об Акутагаве. Чуя знал это до боли в висках, до тошноты. Сколько раз они уже были здесь? Сколько раз этому упрямому, до глупости верному котёнку нужно снова и снова наступать на те же грабли, чтобы наконец понять: с Рюноске иначе не бывает. С ним только холод и глухая злоба, только горькие слёзы и сорванный от крика голос. С ним только боль и отчаяние, стоит только приблизиться, прикоснуться — потому что он сам сплошная открытая рана. Чуя сжал челюсть. — Уверен, что сейчас хотел спросить, как я себя чувствую, а не снова о своём припадочном Рюноске? — язвительно бросил он, сложив руки на груди. Слова были пропитаны болью и горечью от сознания собственной беспомощности, от того, что снова повторяется та же история — он снова и снова не тот человек, не тот, кого выбирают. Шигетсу поднял на него взгляд. Усталый. Тихий. Спокойный. Как у того, кто давно привык терять. — Уверен, господин, — сказал он. Голос был ровным, без обиды. Но в нём звучала горечь. Это “господин” снова кольнуло Чую. Зазвучало как стена. Как отступление. Как признание чужого выбора, который Чуя всеми силами пытался стереть. Он чувствовал, как внутри поднимается глухая злость — и тут же гаснет в вязком, липком стыде. За то, что хотел удержать. За то, что не смог. Он знал, что это уже не совсем Ацуши. Что Шигетсу — не та душа, которую он когда-то держал за руку у озера, с которой гулял по облакам и провожал до офиса Мафии по утрам. Но он держался — за обрывки. За взгляд. За голос. За тепло, которое напоминало. Потому что сам Чуя тоже давно был никем — после того, как ушёл Дазай. Тогда, в тот день, Дазай не попрощался. Не объяснил. Он просто исчез. Ушёл, оставив его, Мафию, всё, что между ними было, — в пустоте. А вернулся, когда ему понадобилась информация. Ради своей новой игры. Ради “Шин Соукоку” — новой силы для спасения города, когда сам Дазай уже не хотел бороться, а Чуя больше не мог. И теперь Чуя смотрел на Шигетсу — и не мог не видеть, как повторяет всё, пытается переиграть тот же гребанный сценарий. Удерживает. Пытается быть нужным. Пытается стать тем, кого не бросят. Он выбрал Шигетсу, как когда-то выбрал Дазая. Как будто, если он удержит хоть кого-то, то сам не развалится. Хоть ненадолго. Он знал, что влюбился. Слишком поздно, слишком глупо. В Шигетсу — в Ацуши — в призрак надежды, в тень того, кто когда-то был рядом, кто когда-то слушал, отвечал, смеялся. Он хотел забыть боль, вытереть имя, которое жгло губы. Осаму. Имя, которое теперь нельзя было произносить без горечи, без злости, без тоски. Но Ацуши не мог любить его в ответ. Его сердце — даже в этом мертвом теле, даже в этой иной жизни — отзывалось не на него. Оно отзывалось на другого. На черноволосого убийцу из Портовой Мафии. На того, кто ломал, убивал, мучил — но всё равно остался в нём. Остался навсегда. Чуя знал. Всегда знал. И не мог перестать чувствовать. Так же как и сам Шигетсу. Так же как когда-то Чуя чувствовал к Дазаю — и не перестал. Даже когда понимал, что тот никогда не вернётся по-настоящему. Он отвернулся, не зная, кого ненавидит сильнее — Шигетсу, выбравшего другого… или себя, того, кого не выбирают никогда. — Собирайся, — глухо бросил Чуя. — Пойдём прогуляемся. Раз уж не спим… просто побудь со мной. Это единственное, что ты можешь. Шигетсу чуть заметно кивнул, не споря. Голос Чуи не допускал возражений — и не потому, что в нём была угроза, а потому, что в нём была усталость. Тот сорт усталости, который не лечится ни сном, ни покоем, ни временем. Он знал это чувство. И с горечью осознавал, насколько сцена напоминала ту, давнюю — на стеклянном мосту, где он, тогда ещё Ацуши, точно так же просил: «Побудь со мной. Просто побудь рядом». Только теперь роли сменились. И на месте того, кто причиняет боль другому, стоял он сам. Они вышли из больницы в молчании. Медленно пошли в сторону центра, к Центральному парку. Ни слов, ни спешки — будто бы оба знали, что и торопиться им некуда, и разговаривать пока не о чем. Шигетсу шёл немного позади, будто стараясь не слишком нарушать пространство старшего. Он чувствовал: Чуя заметил это. Плечи Накахары чуть дрогнули в раздражённом, сухом выдохе, и в следующую секунду его ладонь бесцеремонно потянула Шигетсу за руку — крепко, будто на поводке. — Хватит отставать, — бросил Чуя, не оборачиваясь. — Если уж решил быть моим телохранителем, научись вести себя как следует. Или у меня скоро и настроение скатится к чертям. Прикосновение было резким. Но в нем — не было злобы. Только досада, усталость, одиночество. Шигетсу вздрогнул. Почти незаметно. Но в следующий миг осторожно переплёл пальцы с чужими. Остался рядом. Не отставал. Они шли долго. Молча. Город уже остыл — полная луна пряталось между зданиями, оставляя лишь бледное серебро на фасадах и удлинённые тени на плитке. Добравшись до парка, Накахара поумерил шаг. В стороне от освещённых аллей, вдоль низких кустов и клумб, давно отцветших к концу сезона он почувствовал себя чуть спокойнее. Воздух был прозрачным, полуночным, в нем стоял пряный запах скошенной травы и влажной земли. Свет фонарей дробился о влажные плитки дорожек, а за тонкими деревьями внизу поблёскивало озеро — гладкое, почти зеркальное. Они свернули на высокий ярус, откуда открывался обзор на нижнюю аллею, проложенную вдоль тихого озера. И именно там, под скупым светом, в мягком серебристом мареве, Чуя вдруг замедлил шаг. Шигетсу инстинктивно остановился рядом. — Ха. Смотри-ка. Твоя пропажа, Ши-тян. — Рыжеволосый мужчина хмыкнул, но в голосе прозвучало не удивление, а что-то вроде раздражённого узнавания. Шигетсу последовал его взгляду — и замер. Снизу, внизу у воды, под светом фонарей, кто-то шёл по мосту. Акутагава. Спокойный, размеренный шаг. Будто и не было той ужасной сцены в больнице всего часа полтора назад. И он был не один. Рядом — девушка. Светловолосая, в коротком фиолетовом платье. Легкая походка. Хрупкая, почти прозрачная фигура. На фоне воды и отражений света она казалась чем-то призрачным, неуловимым. Словно вырезанная из той же бумаги, что и тот, кем Шигетсу когда-то был. Тот, кем он быть перестал. — Ничего себе выбор. Хоть бы немного фантазии, Акутагава. — Он фыркнул и отвернулся, будто само зрелище вызывало в нём отвращение. — Такие как он, только и умеют что, цепляться за фальшь. Даже не понимая, как дешево это выглядит. Он смотрел на двоих у воды — и видел, как их шаги совпадают, как рука девушки скользит по рукаву брюнета, как она что-то ему говорит, а он чуть склоняет голову, будто в ответ. Потом она наклонилась ближе, коснулась его губ — неторопливо, как будто в этом поцелуе не было ни страсти, ни смущения. Только проверка: останется или отступит. Брюнет не отступил. Даже не дрогнул. Только после коснулся пальцами губ — как будто удивился, что всё это происходит наяву. Он улыбнулся. Легко. Почти по-человечески. Или сделал вид, что улыбнулся. И взял её за руку. Пальцы переплелись легко, как будто делали это не в первый раз. Они пошли дальше — неспешно, уверенно — через мостик, перекинутый через пруд, где отражались фонари, будто замерзшие звезды. — Видишь? — негромко сказал Чуя, не глядя на Шигетсу. — На вид как будто нормальный вечер. Прогулка. Поцелуй. Всё, как у людей. В его голосе не было ни насмешки, ни злости. Только усталость. Та, что накапливается годами, но прорывается вдруг, от одной картинки, слишком похожей на память. Он даже не думал, что скажет это вслух. Просто слова вышли сами. Как выдох. Шигетсу пошатнулся. Мир вдруг стал слишком громким — шаги прохожих вдалеке, плеск воды, звон листвы на ветру. Всё звенело в ушах. Сердце билось где-то в горле, и с каждой секундой всё больше казалось, что он сейчас просто вырвется из своей новой кожи. Как будто скатился обратно в ту точку, где снег — ещё свежий, а кровь — ещё не остыла. Это было невыносимо. «Он живёт дальше. Он идёт рядом с кем-то. Он улыбается. Он, чёрт возьми, дышит. Спокойно. Как будто в его жизни не было ни крови, ни предательства, ни чужого — моего — тела, застывшего в снегу на последнем выдохе.» Рюноске жил дальше. Пытался, по крайней мере. А Шигетсу чувствовал, что не может даже пытаться. Его тело стояло здесь, на этой земле, рядом с Чуей, но душа до сих пор преклонила колени в том самом переулке, окруженная кристально-чистым снегом, утопающая в собственной крови. Без надежды на будущее. Без надежды на то, что его когда-то полюбят в ответ. Чуя задержал взгляд на уходящей паре. В его лице ничего не менялось, только пальцы в кармане будто чуть сильнее сжались. Ни ревности, ни злости — только тихая, терпкая мысль, как слабый привкус металла во рту. Он ведь и раньше знал, что Акутагава будет жить, как и раньше, отгородившись от смерти оборотня. Нашёл ту, чьё лицо словно отголосок Ацуши. Не точная копия — скорее, нужная иллюзия. Тень прошлого, которую можно прижать к себе, не признавая, что это попытка вернуться назад. Накахара знал, что Акутагава их только что видел. Что заметил их почти сразу. На полуслове разговора, на полушаге — взгляд брюнета скользнул вверх. Мимо, сквозь, через. На Чую — чуть дольше. На Шигетсу — еле заметно. Как будто что-то узнал. Как будто что-то узнал — и решил сделать вид, что нет. Снова. Как тогда. Как в ту ночь. Акутагава отвернулся. Даже не замедлил шаг. Это было омерзительно. И больно. Необъяснимо горько. И вдруг Чуя поймал себя на мысли: а в чём, собственно, между ними разница? Он вытащил труп из могилы. Привязал к себе память. Заставил её дышать. Стоять рядом. Говорить с ним. Смотреть ему в глаза. Убедил себя, что делает это ради спасения самого оборотня, чтобы дать ему хоть какой-то «последний шанс» на жизнь. Но разве не было в этом всего одного желания — чтобы кто-то остался? Кто-то был рядом? Он сделал Шигетсу своим. Назвал телохранителем. Но на деле — просто боялся остаться один. Что хуже — подобрать похожую девчонку или воскресить мёртвого, заявив, что это теперь — твоя собственность? Накахара сжал зубы. Это было горько. Противно. Неестественно. Всё внутри протестовало. Но в груди поднималась усталость, давно переделанная под смирение. И всё же он сделал это. Он сам, без просьбы, без намёка — медленно протянул руку и взял Шигетсу за ладонь. Пальцы оборотня на мгновение остались недвижимыми — но потом слабо сжались в ответ. Ничего не нужно было говорить. Чуя чувствовал, как вся тяжесть чужой боли ложится на него. Это был его выбор. Его цена. Его рука — теперь держала ту, что едва держалась за край. И отступить сейчас, даже осознавая собственную непоправимую ошибку — это значит не просто предать себя. Это значит предать все, что осталось в этом мире от Ацуши. — Пошли, — сказал Чуя. Уже тише. Почти ласково, но с какой-то безнадежной нотой. Как будто извинялся за то, что втянул в это зрелище. Он не смотрел на Шигетсу, не ждал ответа. Но тот двинулся за ним. Послушно, чуть ближе, чем раньше. Их шаги глухо отдавались в тишине аллеи. И Чуя впервые за долгое время подумал, что всё это слишком далеко зашло. И отмотать назад уже нельзя.

***

Они пошли по знакомому маршруту — в сторону квартиры Накахары. По пути заглянули в круглосуточный: «только за фруктами», как сказал Чуя. Но стоило им зайти, как список начал стремительно расти. — Кардамон. Кофе. Чёрт, дома вообще хлеб остался? — Чуя машинально проверил свой телефон, как будто там можно было найти ответ. — Возьмём на завтра ещё… Может, сделаю что-нибудь. Ризотто, например. Будешь? — Я… нет, господин. Мне, кажется, не нужна еда. — негромко отозвался Шигетсу. — А как насчет не еды? — слегка раздраженно, но все же уточнил Накахара. — Пить хочется почти постоянно, — нехотя признался оборотень. — Все, что угодно. — Отлично, — кивнул рыжеволосый, потянувшись к апельсинам. — Значит, будешь то же, что и я. Пакеты оказались тяжелее, чем ожидалось. Чуя не стал просить помочь, просто молча переложил часть в руки Шигетсу, и они пошли дальше. — Останешься у меня, — сказал Чуя на подходе к дому. — На ночь. Утром пойдем по магазинам, за одеждой. А то выглядишь так, будто из могилы вылез. Или обратно туда готовишься лечь. Это было жёстко. И обидно. Но Шигетсу только кивнул. Он уже понял: Чуя будет говорить с ним так — часто. Может быть, теперь всегда. И лучше не спорить, не пытаться оправдаться. Его слова всё равно не помогут. Только вызовут раздражение. Чуя вздохнул, уже открывая дверь в парадное. — Ты даже сейчас всё такой же. Упрямый, закрытый. Ни разу — ни разу — не повернулся в мою сторону по-настоящему. Ни тогда, ни сейчас. Ни при жизни, ни после. Он не смотрел на него. Не мог. Просто сказал — выстрелом в пустоту. — Даже теперь… ты рядом, но всё равно где-то не здесь. Не со мной. И, кажется, даже не хочешь быть. Он знал, что это несправедливо. Знал, что больно. Но по-другому не получалось. Слова рвались наружу не потому, что он хотел ранить — а потому что сам больше не мог терпеть. Шигетсу не ответил. Только крепче перехватил пакеты, и шагнул следом за своим господином. На пролете между этажами Шигетсу резко замедлил шаг. Чуя жил на третьем этаже. Акутагава — на втором. И им нужно было пройти мимо двери в его квартиру. В теле Шигетсу сразу что-то дернулось. Страх, граничащий с измождением от истрепанных вкрай нервов. С виду ведь — ничего особенного. Просто старая дверь, с тусклым номером. Но дыхание все равно сбилось. Мелькнула острая, тянущая мысль: а если он выйдет сейчас? Если щелкнет замок. Если шаги прозвучат с той стороны. Если они столкнутся — так близко, как во сне, но без возможности проснуться. Что он скажет? Что он сделает? Акутагава посмотрит на него, как тогда — холодно, с отвращением. Или хуже — не посмотрит вовсе. Просто пройдет мимо. И весь этот путь, всё, что Шигетсу стал, всё, что сохранилось внутри — окажется никому не нужным. Ни слов. Ни встреч. Ни боли. Он замедлил шаг. Неосознанно. Всего на секунду. Чуя — нет. Пошёл вперёд — как будто ничего не изменилось. Как будто знал, что никто не выйдет. И Шигетсу, не говоря ни слова, пошёл следом. Если Чуя рядом — значит, всё ещё можно идти. Квартира встретила привычным полумраком и чуть прохладным воздухом. Они молча разулись. Пока Шигетсу раскладывал покупки — продукты в холодильник, специи в ящик, хлеб — в корзину, — Чуя занялся глинтвейном. Медленно, сосредоточенно. Нарезал апельсин, отмерял сушеную гвоздику и бадьян, ставил всё на широкую керамическую тарелку. Кухня наполнилась запахами пряностей и цитруса. На фоне — лёгкое потрескивание газа под кастрюлей. Было в этом всём нечто домашнее. Почти уют. Почти. Но Шигетсу знал: уют здесь держится не на взаимности, а на усталости. На соглашении не говорить о том, что болит сильнее всего. И пока его руки механически двигались, укладывая оставшиеся яблоки в ящик, он тихо повторял про себя: Главное — не говорить лишнего. Не смотреть в глаза слишком долго. Не задавать вопросов, на которые Чуя не хочет отвечать. И всё будет нормально. Пока они рядом. Пока они молчат. Чуя стоял у плиты, отвернувшись. Пряности, вино, пар над кастрюлей — всё в нём было сосредоточенно-молчным, почти медитативным. В мягком свете кухни его движения казались непривычно неспешными. Плавными. Безоружными. Он молчал, помешивая жидкость деревянной ложкой. И в этот момент был по-настоящему здесь. Не в прошлом. Не в бою. Шигетсу смотрел на него из-за спины, как на кого-то чужого. Чужого — и до боли знакомого. И вдруг, сквозь запахи, сквозь тепло, вспомнился вечер. Тот, из другой жизни — где он, ещё Ацуши, варил рамен с овощами в узкой кухне общежития. Тонкий пар поднимался из кастрюли. Позади, на мягком уголке, сидел уставший Рюноске — мрачный, колючий, с неприязнью в голосе. Вечер, в который всё пошло не по плану из-за одного нелепого видео. Котокафе. Смех. Присутствие Чуи. Всего лишь это — и у Рюноске хватило ярости устроить разнос на полчаса, ввязаться в перепалку с Дазаем и едва не поставить на уши все Агентство. Как же глупо всё это кажется сейчас. Шигетсу чуть не усмехнулся, едва не позволил себе короткий выдох — но сдержался. Боже. Даже не верится, что Рюноске могла выбесить такая мелочь. Два кота. И вечер смеха рядом с Чуей… Мир был таким простым. Таким хрупким. Чуя между тем чуть повернулся боком, отошёл к столешнице, чтобы достать что-то с верхней полки. На плечи рассыпались огненно-рыжие пряди — выбившиеся из прически. Он машинально заправил их за ухо, не прерывая движения. Рукав рубашки был закатан до локтя, обнажая тонкое запястье. Уютный, почти домашний образ. И в этой тишине Шигетсу вдруг понял — он боится этого покоя. Потому что он слишком тёплый. Слишком живой. Такой Чуя был красивым. Настоящим. Тем, кого, может быть, не страшно взять за руку. Тем, к кому можно обратиться без страха, что тебя не услышат. Тем, с кем, возможно… можно остаться. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы в тишине. Хотя бы молча. И он понял, что готов умереть за это. Прямо сейчас. Только бы не разрушить. Только бы не исчезло. Мгновение, не имеющее права на существование, но всё же существующее — здесь, сейчас, в тишине кухни. Шигетсу опустил взгляд, чувствуя, как от этой мысли ноет где-то внутри. Не от желания. От невозможности. Он сжал руки, чувствуя, как между пальцами дрожит пустота. В груди нарастала странная, тёплая истерика, беззвучная. Сдавленная. Почти детская — как у тех, кто однажды понял, что им больше некуда возвращаться. Но всё равно смотрят в окна чужих домов. Всё равно тянутся. — Знаешь, котёнок, — наконец начал Чуя, поставив кружку на стол и глядя куда-то в сторону, — мне иногда кажется, что вы с Акутагавой были как… — он запнулся, подбирая слова. — Словно зеркало. Шигетсу чуть напрягся. Он не ожидал этих слов. Не ожидал, что Чуя заговорит — именно об этом, именно так. — Зеркало, в котором я видел всё то, что когда-то пытался построить с одним идиотом. — Его голос звучал почти бесцветно, но за этой отрешённостью скрывалось что-то глубокое и болезненное. — Единственное отличие — Акутагава хотя бы пытался. Хоть немного. Хоть до того момента, когда решил, что проще разнести всё к чёрту. А тот… — губы Чуи чуть дрогнули. — Тот даже не попробовал. Просто отвернулся. Просто исчез. Ацуши слегка напрягся, не зная, как реагировать. Он всегда знал, что у Чуи и Дазая было общее прошлое, но никогда не углублялся в детали. — А потом Рюноске выбрал то же самое, что и ублюдочный Осаму. — голос Чуи дрогнул и перешел на сдавленный шепот. — Но не потому что он играл с твоими чувствами, не потому что он тебя использовал… а просто потому не понимает, что любовь всегда будет сильнее ненависти. Ненависти к тебе. К себе. Какая разница, кого она убивает — тебя, себя, нас всех. Главное, чтобы не оставалось шанса быть счастливым. Главное — разрушить, пока не стало по-настоящему страшно. Последние слова были произнесены с такой горечью, и Ацуши почувствовал, как у него сжалось сердце. Он отвёл взгляд, сосредоточившись на кружке в руках. — Любовь… — тихо проговорил он, больше себе, чем Чуе. — которая убивает? Чуя повернулся к нему. В глазах — не насмешка, не злость. Только усталость. — А бывает другая? Он сказал это как будто бы всерьёз, но не ждал ответа. Лишь отвернулся, пошёл к плите, выключил огонь. Вернулся к столу, поставил перед собой кружку, взглянул на Шигетсу. — Если и бывает, я её не видел. Ни в Осаму. Ни в Рюноске. Он замолчал. Глаза чуть дольше задержались на лице Шигетсу. И в этой паузе было ещё одно имя, не сказанное — но почти сорвавшееся с губ. Ни в Осаму. Ни в Рюноске. …ни в тебе, Ацуши. Слова уже почти слетели с губ. Они жгли, не хуже яда. Просились наружу, как слёзы, которых он не позволял себе уже много лет. Но он увидел, как сидит перед ним Шигетсу — не живой и не мертвый, надломленный, потерянный. И понял: если он скажет это сейчас — добьёт. Он сжал зубы. Проглотил яд обратно. — …нигде, — договорил он. — Ни в ком. И отвернулся. Резко. Как будто от собственной слабости. Молчание затянулось. Шигетсу не двигался. Только сидел, смотрел в пустую кружку, словно в чёрную воду — ту самую, из которой уже не всплывают. Чуя выдохнул. И добавил, почти шепотом, уже не с горечью — с честностью: — Прости. Не за то, что не вышло. А за то, что я устал от всего этого… и всё равно всё ещё надеюсь. Он не дотронулся до него. Не подошёл ближе. — Я думал… — голос Чуи дрогнул — …что у вас получится то, чего не вышло у меня. Что, может, хоть кто-то из нас доживёт до любви, которая не грызёт изнутри. До простого «остаться». До утреннего кофе и молчания, в котором нет боли. Он замолчал. Сделал глоток. Потом поставил кружку. — Но Рюноске выбрал смерть. А Осаму — забвение. И мы оба, с тобой, — остались с пустыми руками. Как идиоты. Он впервые за вечер посмотрел на Шигетсу. И в его взгляде не было ни упрёка, ни злости. Только тихое, почти жалкое понимание. — Если бы не они, — сказал он очень спокойно. — Мы выбрали бы друг друга. Ты — меня. Я — тебя. И, может, всё сложилось бы иначе. Шигетсу замер. — Даже сейчас, — продолжил Чуя, чуть тише. — Даже после всего этого ада, ты всё ещё слышишь меня. А я — тебя. Даже в этих стенах. Даже с этим телом. Даже с этой болью. И знаешь, что самое ужасное? Он чуть усмехнулся, но это был смех без радости. — Что я это чувствую тоже. Ты — рядом. Не как воспоминание. Не как спасённый. Не как телохранитель. А как… ты. Он опустил взгляд, проводя пальцем по краю кружки. — Только сказать это вслух — всё равно что признать: мы оба пришли к этому слишком поздно. Когда уже нельзя. Когда за плечами слишком много крови. И чужих имён. Шигетсу выдохнул. И через секунду — тихо, едва слышно — проговорил: — Спасибо, господин. Он говорил сдержанно, но в этих двух словах было больше боли, чем во всей прожитой жизни. Больше признания. Больше утраты. Больше любви, которой не суждено случиться. Чуя не ответил. Лишь медленно встал, подошёл ближе, и чуть, почти незаметно, коснулся его плеча. — Не называй меня так, — прошептал он. — Сейчас — не надо. Они заснули не сразу. Сначала просто лежали в полутьме, в тишине, вдыхая тёплый, густой запах корицы, который всё ещё тянулся от плиты. Воздух в квартире был мягким, чуть нагретым, с привкусом глинтвейна и запоздалой усталости. Чуя устроился на диване в прихожей — не раздеваясь, не расправляя одеяла, просто вытянулся, закинул руку за голову и полуприкрыл глаза. Шигетсу лежал рядом, на полу, облокотившись на подушку, стянутую с кресла, свернувшись в неловкой, почти щенячьей позе. Он не чувствовал холода. Но это уже не имело значения. Минуты тянулись вязко, почти беззвучно. Где-то далеко, в одной из соседних квартир, кто-то вдруг заплакал. Тихо. С надрывом — будто сдерживал слишком долго, а теперь не смог больше держать внутри. Невозможно было понять, откуда доносился этот плач. Только сдавленные всхлипы, как сквозняк за тонкой стенкой, выдирали из воздуха ту зыбкую тишину, что на мгновение казалась вечной. Шигетсу не шевельнулся. Лежал, не открывая глаз, прижимаясь сердцем к этому звуку, будто оно могло что-то уловить, впитать, понять. И в голове у него возникла простая, почти детская мысль: “Пусть у тебя завтра будет хороший день. Пусть этот день высушит твои слёзы.” Он не знал, кому это говорит. Просто кому-то — тому, кто сейчас, по ту сторону стены, плакал так горько, будто весь мир исчезал у него на глазах. “Ты не один.” Шигетсу подумал это почти шёпотом. “Спасибо, что ты есть. Просто потому что ты — здесь, в этом мире.” Он не знал, услышит ли его кто-нибудь. Да и не нужно было. Эти слова были нужны не только чужому, далёкому человеку. Они были нужны ему самому. Чтобы остаться. Чтобы продолжать быть — не собой даже, а кем-то, кто способен ещё на сострадание. Хоть к кому-то. Хоть как-то. Боль в груди медленно утихала. И где-то на грани между явью и забытьём Шигетсу подумал в последний раз за этот день: “Иногда всё, что нам остаётся — это молча пожелать кому-то света. Даже если сами живём в темноте.”