Steps towards

Бар встретил его безразличием — всё так же тянуло дешевым алкоголем, влажной древесиной и чем-то цитрусовым. Музыка лилась из старого проигрывателя — размеренно, негромко, обволакивая небольшое, слабо освещенное помещение. Здесь он был уже не раз. Никогда не ради компании. Чаще всего — ради воспоминаний. В основном он теперь проводил время с Чуей. Тот стал чуть спокойнее за этот год, но всё ещё был тем же вспыльчивым Накахарой. Иногда они сидели здесь вдвоём — Чуя пил, Шигетсу слушал, глядя на свет, пробивающийся сквозь стеклянные бутылки на полках. Бывали вечера в особняке Гримма. Вильгельм всегда находил ему дело — ассистировать в допросах, приносить что-то из арсенала, передавать записки. В этих обязанностях была странная предсказуемость, почти спокойствие. Но иногда всё рушилось. Блондин мог внезапно потерять сознание — без переутомления, без видимой причины. А очнувшись, неизменно оказывался там — в том самом переулке, где умер. Стоял на дрожащих лапах, с опущенной головой и поджатыми ушками. Никогда не задерживался. Всегда уходил. Шигетсу вошёл вовнутрь не сразу. Постоял у двери, будто выжидая. Хотя никого не ждал. Когда-то, чуть больше года назад, в этом самом баре, они сидели втроём. Чуя тогда назвал ему точный адрес. Вытащил в свет, заказал обоим лимонный ликёр и врал, что просто хочет расслабиться после работы — но его тон был слишком игривым, а забота — слишком настоящей. Ацуши тогда пришёл в шарфе — весь бледный и с температурой, но не хотел отказываться. Сказал, что ему уже лучше. Акутагава хмурился, будто бы собирался уйти через пять минут, но всё же остался. Препирался. Критиковал оборотня за очередной “бесполезный урок общения” и пытался задеть совершенно неуместными замечаниями о том, что Ацуши слишком легко находит общий язык с людьми. Тогда Чуя сидел рядом, его ладонь мягко лежала на плече оборотня. Тогда всё ещё было возможно. Теперь — нет. Шигетсу направился к знакомому столику у стены — и остановился через пару шагов. Место было занято. Он узнал его сразу. Акутагава сидел, как всегда, почти неподвижно. Спина прямая, пальцы обнимают стакан. Рядом — девушка. Новая. Не та, что была тогда, в парке, под светом фонаря. Не та, чей запах он уловил на Рюноске, когда тот вернулся после штурма вражеской базы, с липкими от крови руками, и встал у кабинета Мори. Эта была третьей. Из тех, что он видел. У неё были длинные прямые волосы, выбеленные до цвета свежевыпавшего снега, с едва заметными темными корнями. Блестящий, праздничный макияж, в котором сирень плавно перетекала в богатый, насыщенный пурпур. Она смеялась, чуть смущенно, легонько касаясь плеча брюнета, глядя на него влюбленными глазами. А он… смотрел. С легкой, непринужденной улыбкой, опустив взгляд. Он был — не здесь. Не в этом месте. Не сейчас. Шигетсу мог сказать это точно. Ровно как и то, что и улыбка, и взгляд — были настоящими. Шигетсу уловил, как сердце на секунду сбилось с ритма, а плечи непроизвольно напряглись. Но он уже знал, что делать. Вдох — длинный. Выдох — медленный. «Считай до пяти на каждом вдохе», — всегда говорил Гримм. «Тогда не утонешь». Оборотень отвернулся. Он не сбился с шага, не сказал ни слова. Просто прошёл мимо, как сквозняк в пустом доме — подальше, в самый угол зала. Сел. Положил ладони на стол. Услышал, как собственное дыхание стало медленным. Словно тело решило: будем жить. Без эмоций. Без боли. Только дышать. — Пинаколаду. И две Хиросимы, — сказал он, не глядя на бармена. Заказ принесли быстро. Он сразу же заплатил, чтобы не бегать потом по всему залу в поисках официанта. Чтобы его не трогали, не подходили, не привлекали внимание. Пил медленно. Первый шот обжёг горло, второй остался сиротливо стоять на столе. Он сделал глоток. Затем ещё один. И ещё. Сладость была приторной. Как воспоминание. Ему хотелось сказать себе, что это не его дело. Акутагава теперь спит, с кем попало? Прекрасно. Ебись оно все конем. На здоровье, блядь. Но внутри… всё продолжало осыпаться. Не со скрежетом, не с болью. А бесшумно. Как осень — когда желтые листья оседают на землю, и никто не слышит, как падает каждый. Шигетсу пил маленькими глотками и думал, что, наверное, всё ещё любит его. По-настоящему. Просто по-другому. Не так, как раньше. Не так, как хотелось бы. Это чувство не убивало его. Оно просто не отпускало. Он не сразу понял, как давно сидит, склонившись над коктейлем. Лёд в бокале растаял, а сладкий привкус на губах начал казаться горьким. Музыка в баре менялась, один трек сменял другой — а он всё сидел. И не мог уйти. Взгляд снова и снова цеплялся за тот столик. Они общались — непринужденно, мило. Девушка смеялась, что-то рассказывала. Акутагава в основном молчал, смотрел на неё, пил вино. Шигетсу знал этот взгляд. Он когда-то был для него. Когда-то. На пару секунд. На один нежный, затяжной поцелуй длиной в несколько ударов сердца. В груди было пусто. И тошно. Он не слышал, о чём они говорят. Не знал, как давно они вместе. Не знал, кем она ему кажется — той самой, очередной, случайной. Или чем-то большим. И не имел права знать. Но он видел, как Акутагава слегка наклонился к ней, как поправил выбившуюся прядь. И Шигетсу вдруг понял: невыносимо даже не то, что Рюноске сидит с кем-то другим. А то, что он делает это — снова. То, что он всё же искал кого-то, чтобы быть не одному, в то время как Шигетсу выворачивало от одной лишь мысли коснуться кого-то другого — кто не Рюноске. Даже Чуи. Даже Гримма… И это было унизительно. Для него. Для той девушки. Для того Рюноске, который однажды сказал — жёстко, отчаянно, будто вырывая из себя: “Мне не нужен кто попало, Джинко. Не нужен тот, кого я не хочу по-настоящему.” А теперь? Теперь, похоже, нужен. Теперь, похоже, любая симпатичная девушка сойдет, чтобы скрасить ночь. Шигетсу прижал пальцы к виску. Всё в теле будто медленно уходило в воду — чувства, сила, дыхание. Глаза жгло от подступающих слез. Он уже не знал, кого ненавидит и одновременно жалеет больше — себя теперешнего, пытающегося утопить горе на дне бутылки, или себя прошлого — того, кто поверил, что он — единственный, кого хотят по-настоящему. А на деле оказалось — он тоже “кто попало” в длинном списке тех, кто не против лечь под загадочного и холодного Акутагаву Рюноске из Портовой Мафии. Кто сойдет на перепихон-второй, пока брюнет не найдет себе кого поинтереснее. Всё это было ошибкой. Может, это даже справедливо — то что он тогда сдох, как собака, в том треклятом переулке. Без сопротивления. Без реальной борьбы за жизнь. За свою слабость. За свою глупость. За то, что оказался недостаточно хорош для Рюноске. А для кого он вообще был достаточно хорош? Для Чуи, который хотел бы быть вместе с хоть сколько-то адекватным человеком, после всего, что пережил с подачи Дазая? Для Кеки, которая потянулась к первому встречному, кто услышал ее и защитил от того же Акутагавы? Или, может, для Гримма, который убьет по первому же приказу Мори, если они с Шигетсу вдруг окажутся по разные стороны баррикад? И он вдруг понял: он ведь всё ещё не ушёл отсюда. Всё ещё сидит. Всё ещё смотрит на чужую жизнь, которая кажется такой далекой. Такой настоящей. А на хрена? Что изменится от того, что он будет смотреть? Шигетсу встал из-за стола — резче, чем хотелось бы. Мысль мелькнула — может, просто уйти отсюда. Сейчас. Не сидеть над полупустым стаканом, не глотать слезы вперемешку с ромом. Не ждать, пока станет не больно. Просто выйти. Подальше. На улицу. Или на крышу. Последний вариант показался идеальным. Так не придется проходить через зал, рискуя быть замеченным. Особенно с учетом того, что сейчас творилось у него на душе. Шигетсу отошел к стене, скрылся за дверью черного хода в конце зала. Прошел по длинной лестнице с металлическими ступенями и широкими пролетами между этажами. Он запретил себе смотреть напоследок — так же, как запретил себе бросить лишний взгляд в зале. Как будто любое мгновение, когда он мог бы поймать тот серебристый взгляд, было слишком опасным, слишком близким к тому, чтобы снова сломаться. И всё же от осознания внутри стало пусто и горько. Он сам лишил себя даже этого. Даже одной секунды. Шаги стали медленнее. Ступени будто тянули вниз, но он продолжал идти — потому что назад возвращаться было ещё тяжелее. Миновав последний подъем, устало толкнул перед собой тяжелые створки — и оказался наверху. Он собирался просто побыть здесь недолго, прийти в себя. Поплакать в каком-нибудь углу, где никто не увидит его позора. Забраться повыше. Посидеть на перилах, свесив ноги в пустоту высотой в девять этажей. Понаблюдать за ночным городом. Хрен там был. Не с его удачей. Шигетсу увидел их не сразу — только когда уже сделал по инерции несколько шагов вперед. Свет от лампы над дверью лишь тускло подсвечивал двоих у края площадки. Шигетсу узнал его по осанке. По линии плеч. По тишине, в которой он всегда стоял, будто весь мир должен был сам замолчать, чтобы услышать. Рюноске. Слово не прозвучало вслух, но в груди стало тяжело — как в первый раз, когда он открыл глаза в клетке под землей и понял, что жив, а того, кто его убил, больше не рядом. Он остался в тени, позади них. Достаточно далеко, чтобы отзвуки его шагов заглушил гул машин и толпы, стоящей внизу — на курилке, у входа в бар. “Да они издеваются… — сцепил зубы оборотень. — Когда они вообще успели, разве они не должны были пройти мимо меня по пути на крышу? Или я просто не заметил?..” Сначала он подумал, что не выдержит — просто развернётся и уйдёт. Но не успел. Акутагава поднял руку. Не к девушке — к воздуху. Рашомон вырвалась из тени его плаща, расцвела алым сиянием во тьме ночного города. Девушка не успела даже вдохнуть воздуха перед тем, как чернильные ленты оплели ее, с хрустом выламывая руки. Акутагава развернул ее к себе, не поменявшись в лице, небрежно подхватил подбородок холодными пальцами, будто проверял качество товара. Их взгляды встретились: один наполненный отчаянным неверием, другой — холодным, бесчеловечным спокойствием. Девушка замерла — от боли, удушения, ужаса. Ее голова бессильно откинулась вперёд, спутанные серебристо-белые волосы упали на лицо. Он приподнял её так, чтобы видеть лучше, и провёл рукой по сухим прядям. — Крашеные, — произнёс он тихо, но в голосе звучала ярость, едва скрытая под ленивой насмешкой. Его пальцы крепче сжали её лицо, и черты, до этого бесстрастные, исказила мимолётная, почти болезненная гримаса. — Лживая, убогая подделка. Он резко отпустил её голову, и та бессильно свалилась обратно. Акутагава начал ходить вокруг неё, как волк, запертый в клетке. Рашомон лениво шевелилась на полу, ее ленты поднимались, обвиваясь вокруг жертвы, будто играя с ней. Внезапно брюнет остановился, его взгляд метнулся к её волосам, и в глазах сверкнуло что-то болезненное, безумное. — Ты жалкая, — произнёс он. Его голос стал напряжённым, почти дрожащим от подавляемой злости. Он наклонился ближе, рассматривая её с вниманием, каким хищник изучает добычу. Его пальцы крепче сжали её подбородок, а взгляд заскользил по волосам, лицу, шее, словно пытаясь найти что-то, чего не было. В его глазах мелькнуло раздражение. — Убогая, ничтожная, тупая сука, — проговорил он тихо, почти шепотом. Его слова не предназначались ни для неё, ни для кого-либо ещё. Это был разговор с пустотой внутри него самого. Ленты резко рванулись вперёд, как чёрные змеи, обвиваясь вокруг её головы. Звук был отвратительный, как треск натянутой струны, когда волосы начали срезаться с болезненной, хирургической точностью. Серебристые локоны опадали вниз, как дождь, а Акутагава вцепился в это взглядом с одержимой, маниакальной сосредоточенностью. Шигетсу смотрел на него с ужасом, не в силах понять, что происходит. Брюнет действовал так, словно пытался придать девушке какой-то новый облик, но каждая деталь происходящего казалась лишённой смысла. На полу вскоре образовалась груда серебристо-белых локонов. Срезанные пряди поднимал ветер. Они кружились в воздухе, медленно и плавно, как цветы сакуры весной. Акутагава не прикасался к ней. Он просто смотрел. Прижимал пальцы к губам, будто молился. И собирал. По кусочкам. Образ. Призрак. А потом — достал из кармана заколку. Цветы белой акации. Почти точь-в-точь. Такая же была в волосах Ацуши в тот зимний день, когда… Он аккуратно собрал оставшиеся волосы в узел — быстрым, привычным движением. Словно делал это далеко не впервые. Пальцы коснулись её шеи, затем щеки. Улыбка появилась едва заметно — нежная, будто он смотрел на что-то невинное, святое. Словно хотел запомнить каждую черту. — Вот так, — выдохнул Акутагава, его голос был низким, почти шёпотом. Он наклонился к девушке, провёл пальцами по остриженным прядям и вдруг засмеялся. Сначала тихо, потом громче, его смех эхом разнёсся в пространстве, перекликаясь с громкой музыкой и голосами людей внизу. Смех был нервным, надломленным, словно он был не в состоянии остановиться. В нём не было радости — только что-то хрупкое и безумное, от чего внутри становилось холодно. Рашомон ослабила хватку, ленты соскользнули вниз, будто не в силах больше держать свою пленницу. Девушка вскинулась, задрожала. В глазах паника — беспомощная, почти детская. Она не понимала, не верила. Её душа цеплялась за жизнь. Но Акутагава всё ещё смотрел на неё так, как будто видел икону. Как будто молился — чтобы этот сон не кончился. Он обхватил её лицо ладонями. И в следующий миг — тонкая черная лента рванулась вперёд. Пурпурный свет ослепил на мгновение. Тело девушки осело — безвольно, как кукла с перерезанными нитями. И Акутагава, не моргнув, шагнул назад — позволив ей соскользнуть с крыши. Глухой удар снизу. Где-то недалеко — крик. За ним ещё один. Громче. А он — не шевелился. Словно не услышал. Он просто склонился к мёртвому лицу, коснулся пальцами полузакрытых век. Затем — аккуратно, едва дыша — поцеловал неподвижные губы. С любовью. С нежностью. С болью. Шигетсу не выдержал. Он смотрел — всё это время. Он надеялся… на что — сам не знал. Что успеет. Что это не всерьёз. Что Рюноске — остановится. Но сейчас, в этот миг, он больше не мог стоять. Ноги подкосились, спина скользнула по бетонной стене. Он осел, зажав рот ладонями, в беззвучной, застрявшей истерике. Дыхание сбилось. Тело дрожало. Оборотень всё ещё чувствовал приторную сладость от пинаколады, выпитой внизу, — и на фоне этой легкой сладости ему хотелось вырвать всё из себя: сердце, память, себя самого, того, кем он был. — Ацу, — прошептал Акутагава, голос его дрогнул, но в нём не было гнева, только боль. — Ты ведь не оставишь меня больше, правда? Ты ведь обещал… Он замолчал, словно прислушиваясь к ответу, которого, конечно же, не было. И всё же, он продолжал: — Я знаю, ты злишься. Ты всегда злился на меня. Его пальцы осторожно провели по застывшему лицу, а потом он прижал мертвую голову ещё крепче, словно это был драгоценный подарок. — Но теперь я всё понял, — произнёс он срывающимся голосом. — Я понял, что ты хотел от меня. Он провёл рукой по щеке, его пальцы задержались на мёртвых веках, аккуратно закрывая их. — Теперь ты не можешь уйти, Ацуши. Ты мой. Только мой. Его голос на мгновение дрогнул, но в нём по-прежнему звучало холодное, фанатичное обожание: — Ты чувствуешь? Ацу… Я здесь. Я рядом. И больше не отпущу тебя. Никогда. На мгновение его глаза затуманились, и голос стал совсем тихим, почти шёпотом: — Ты ведь хотел, чтобы я понял тебя. Ты всегда говорил это. И теперь я понял. Я понял всё. Шигетсу почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Его руки сжались на рукавах, когти впились в кожу. Это была не просто боль, это было что-то большее, непереносимое. “Он не в себе. Сошёл с ума. Полностью.” Это было неправильно. Всё это было настолько неправильно, что его разум отказывался это воспринимать. «Рюноске… Рю… …тебе больно?» Но вслух он не сказал ни слова. Он просто смотрел на убийцу, стоящего на крыше — и всё ещё надеющегося, что если прическа будет точной, если поцелуй будет нежным, если он сохранит тишину — то Ацуши не исчезнет. … Оборотень ощутил, как сердце замедлило ритм, а затем ударило с силой, будто напоминая, что оно ещё здесь. Он сделал осторожный шаг назад, стараясь не выдать себя. И ещё один. Ещё. Стараясь не смотреть на Акутагаву, он развернулся и бросился за двери. Медленно, с трудом удерживая равновесие, спустился обратно на первый этаж, цепляясь когтями за стену, чтобы не свалиться посреди лестничной площадки. Понял, что вернуться в зал он сейчас не сможет. Оборотня колотило в нервной, ненормальной дрожи. Дыхание срывалось. Ноги отказывались нормально идти. Он свернул в уборную. Закрыв за собой двери, Шигетсу уронил голову, опершись на холодную плитку стены. К горлу подступала удушающая волна эмоций, и он быстро наклонился к раковине, включив воду, будто шум воды мог заглушить собственную панику вперемешку с тошнотворной, изматывающей жалостью. “Значит, все же не “кто попало”, да, Рюноске?” — подумал он, не понимая, ему плакать от этой мысли или смеяться. Он не знал, сколько времени прошло. Бесцельно смотрел в зеркало, пытаясь собрать себя по кусочкам. Ему казалось, что любая мысль, которую он пытался думать, разваливалась, как карточный домик. Спустя какое-то время, Шигетсу, наконец, наконец решился. Он осторожно выглянул наружу, всё ещё надеясь бесшумно исчезнуть из бара, пока Акутагава его не заметил. Но стоило ему сделать шаг в сторону зала, как он застыл. Слишком тихо. Негромкая музыка больше не заглушала ни смеха, ни разговоров, ни обычного шума заведения. Но тишина не была полной. Воздух вибрировал, наполненный низким, почти неуловимым гулом энергии. Этот звук Шигетсу узнал мгновенно. Рашомон. Он напрягся. Глухой отклик Способности отдавался в стенах, как далёкий раскат грома. Это было неправильно. Всё внутри подсказывало ему бежать, но ноги будто приросли к полу. Тишину прервал негромкий кашель — резкий, сухой, болезненный. Шигетсу узнал его сразу. Этот звук, как и сам голос, он не смог бы спутать ни с чем. Сжав острые зубки, оборотень осторожно выглянул из-за угла. И в тот же миг воздух будто выбили из его лёгких. Зал бара превратился в кошмар. Под потолком медленно раскачивались десятки тел, подвешенных угольно-чёрными лентами Способности. Горло каждого человека было туго обвито петлёй, сжимающейся всё сильнее. Ацуши сразу понял, почему здесь так тихо. Ни один из них не успел закричать. Ни один не смог сделать даже последнего вдоха. Шерсть на ушках и хвосте встала дыбом, фиалковые глаза расширились от ужаса. Оборотень непроизвольно прижался к стене, вцепился когтями, чтобы не рухнуть снова. И среди этой сцены — в самом центре зала, словно эпицентр катастрофы, — сидел Акутагава. Он был совершенно неподвижен, за исключением тонких пальцев, что медленно вращали стакан с зелёной жидкостью. Изумрудный цвет абсента играл на свету, сверкая так ярко, будто драгоценный камень. Мафиози даже не смотрел на подвешенные тела. Его глаза были устремлены в стакан, но казалось, что он видит не его, а что-то далёкое. Его дыхание было едва слышно, почти сливалось с низким гулом Способности, пропитавшей воздух. Напротив него, на том месте, где еще недавно сидела живая девушка — теперь лежала ее отрезанная голова. Аккуратно поставленная на обрубок шеи. Пустота в ее взгляде совпадала с той, что читалась во взоре ее убийцы. Это было невыносимо. Безумно. Как будто брюнет в один момент заставил замолчать мир вокруг себя. Шигетсу сделал шаг в его сторону — неуверенный, тяжелый. Будто кто-то тащил его волоком. Будто тело шагало против его воли. А затем что-то внутри сорвалось и разбилось вдребезги, полосуя душу в кровавые ошметки. — Это больше не ты… — сорвалось с губ Шигетсу, прерывисто, будто слова выжигали горло. — Это не ты… Я… я не могу больше… Рюно... ске… Он бессильно осел на пол посреди зала и заплакал — без сил, без стыда. Пальцы цеплялись за плечи, дыхание сбивалось, плечи сотрясались от судорожных рыданий. Оборотень согнулся на холодном полу — жалко, словно смертельно раненое животное. В эту минуту для него не было больше ничего. Ни жизни. Ни долга. Ни смысла. Он даже больше не смотрел на брюнета. Не мог. Не вынес бы сейчас этого отрешенного, тусклого взгляда в окружении убитых им людей. Убитых бессмысленно. Дико. Абсурдно. Так же, как был убит он сам. Он даже уже не пытался понять — ни этой сцены, ни того Рюноске, что сидел сейчас перед ним. Ни себя. Не было сил. Не было ничего. Акутагава не пошевелился. Молча смотрел, как Шигетсу рыдает на полу, не пытаясь больше заговорить. Или сбежать. Или хоть что-нибудь. «Рюноске…» — эхом прозвучало в его голове. Прозвучало так неправильно знакомо. Впервые за так много… так много времени… — Не драматизируй, Ши-тян, — наконец сказал он тихо. Внутри все выворачивало наизнанку от этого странного, мелодичного тона, но он держался. Пока что. — Они были шумными. И не имели значения. — Люди!.. Это были люди!.. — голос Шигетсу взвился, потом рухнул, почти шёпотом: — Это были… люди. Акутагава медленно повернул к нему голову. Секунду смотрел молча — и в этом взгляде не было жестокости. Скорее, отчуждённое раздражение, как будто он сам не до конца понимал, на что Шигетсу так остро реагирует. — И что?.. — Акутагава склонил голову набок. —  Я уже говорил, что твое бесполезное «не убивай» для меня ничего не значат. Или надеялся, что я изменился? Шигетсу не ответил. Долго сидел так, прижавшись лбом к полу, не слыша уже ничего — ни скрипа дерева под телами, ни тихого дыхания человека за столом. Был только гул. Мертвый, беспощадный гул пустоты, звенящей в голове. Он больше не знал, за что держаться. Всё внутри провалилось: надежда, тоска, чувство реальности. Казалось, будто в один миг рухнуло всё, что он бережно хранил внутри — образы, воспоминания, само имя “Рюноске”. Тот, кого он иногда ненавидел. Тот, кого он всегда любил. Тот, кто на этот раз оставил его в живых. Даже когда оборотень не мог бы защитить себя. Не смог бы даже закричать — как все те, кто еще недавно были живыми людьми вокруг. Акутагава отвёл взгляд, и тень от ресниц упала на бледные скулы. — Иди домой, Ши-тян. Или к Чуе, — голос его прозвучал безмерно устало, как едва тлеющий огонёк в остывшем очаге. — Тебе здесь нечего делать. В этом тоне не было ни приказа, ни раздражения — только усталость, вязкая, тяжелая, почти ломкая. Шигетсу молча поднялся с пола, пошатываясь, едва держась на ногах. Лицо у него всё ещё было мокрое, волосы прилипли к щекам, дыхание сбивалось. Голос прозвучал тихим шелестом, словно пепел осыпался в воздух, растворяясь на пути к земле. — А Вы?.. Вы останетесь? Здесь? Один? Акутагава слегка нахмурился. — Я всегда остаюсь один, — сорвалось с его губ. Горько. Честно. Шигетсу не сделал ни шага к двери. Попробовал вдохнуть глубже. Почти получилось. Смотрел на своего любимого человека — и чувствовал, как внутри нарастает дрожь. Не от страха за себя. От осознания того, сколько боли здесь. Сколько безысходности. Сколько безмолвной, выжженной изнутри тоски. Акутагава не тронул его. Хотя мог. И это «хотя» эхом звенело в висках. Потому что он видел, в каком состоянии тот. Видел, что в таком состоянии люди теряют всё — даже себя. Но Рюноске — его Рюноске — был все еще был здесь. Был все еще собой — ровно настолько, чтобы заговорить о своей боли. И ровно настолько, чтобы Шигетсу поверил, что в этом полуживом сердце что-то еще способно откликнуться. Снова. — Рюноске. Можете… отпустить их? Пожалуйста? Тела на под потолком были так же безжизненны, как и всё в этой комнате. Рашомон обвивала их с небрежной ленцой, как будто Акутагава просто забыл о них. — Нам… жутко, когда они висят вот так. И Вам, наверное, тоже не по себе. Вы в порядке? Акутагава не ответил сразу. Он словно не услышал. Сидел с пустыми глазами, будто внутри у него не осталось ни единой мысли — только осадок вина и чьё-то далёкое, не к нему обращённое сочувствие. Он повернул голову, очень медленно. Глянул на Шигетсу — взгляд затуманенный. Слишком спокойный для ситуации. И как будто он только сейчас сообразил, что в комнате кто-то есть. Что голос, зовущий его по имени, звучит не из памяти. — Я в порядке, — наконец сказал он. — Они всё равно мертвы. Рашомон разжала кольца. Тела с глухим стуком посыпались на пол. Застыли в неестественных, вывернутых позах. — Чего ты хочешь? — Акутагава говорил тихо. Без угрозы, но и без мягкости. — Почему ты все еще здесь? Я же сказал тебе уходить. Шигетсу чуть вздрогнул, но не отступил. — Потому что мы не хотим оставлять Вас одного… Он осёкся, не договорив. Слишком откровенно, слишком близко. Он не имел права сказать ему. Даже сейчас. — Акутагава-сан. Уже так поздно. Мы проводим Вас домой. — После паузы тихо предложил Шигетсу. Брюнет моргнул, нахмурился. Поднялся из-за стола, едва заметно сбившись с равновесия. — Проводить меня? — повторил он с лёгкой, недоверчивой усмешкой, которая показалась Шигетсу обманчиво прежней, той, с крыши, где Акутагава был ещё холоден и недосягаем. — Я вроде бы не девица в парке развлечений, чтобы меня провожали. — Нет, — тихо ответил Шигетсу, не отворачиваясь. — Вы — человек, который идёт домой после тяжелого вечера. Немного навеселе. Один. Мы бы просто чувствовали себя спокойнее, если бы… — Если бы что? — резко перебил его Рюноске. — Если бы я не потерялся по дороге? Или не начал резать кого-нибудь прямо в подземке? Шигетсу выдохнул. — Если бы Вас кто-то ждал. Хотя бы в пути. Брюнет подошел к выходу. Медленно. И уже совсем у двери обернулся — словно переступая через себя. Ответил не сразу — сначала откинул взгляд в сторону, туда, где пустой коридор заливал тёплый искусственный свет. Его пальцы на мгновение сжались, и снова расслабились. Когда он заговорил, голос звучал ровно, но слишком медленно, как у человека, который ищет нужное слово и не находит. — Звучит… странно, — сказал он, глухо. — Я сам провожаю. Обычно. — Сегодня всё наоборот, — отозвался Шигетсу. — Вы сегодня устали, забрали много жизней. И ещё пытались забрать с собой голову, — добавил он, почти буднично. Акутагава дернулся. Взгляд скользнул назад, туда, вглубь бара, к тому месту, где он на минуту задумался — взять ли, как всегда. Его пальцы сжались, цепляясь за белоснежный воротник. — Я… просто не хотел, чтобы она осталась там, — сказал он. Голос звучал уже не глухо, а как будто… с сожалением. — Всё равно никто не позаботится. — А вы позаботитесь? — спокойно спросил Шигетсу, поравнявшись с мафиози. Встал напротив, не сводя с него уставшего, мертвого взгляда. Он говорил это без издёвки. Скорее с непрошибаемым, пугающим сочувствием, от которого Рюноске захотелось вывернуться, как из душного платка. — Хочешь сказать, я сумасшедший? — произнес брюнет чуть тише. — Хочу сказать, что сегодня Вам нужнее, чтобы кто-то остался рядом. А не чтобы Вы были один с ней. Акутагава замер. Шагнул к двери, распахнул ее плавным, аккуратным движением. И придержал ее, обернувшись к оборотню. — Проходи, — шепнул он одними губами. — Спасибо, — Шигетсу опустил взгляд. Осторожно скользнул мимо брюнета, едва не касаясь плечом. Сладковатый шлейф полевых цветов на мгновение смешался с ароматом прохладного утреннего леса и можжевеловых ягод. Поднялись по короткой лесенке, ведущей с цокольного этажа, на улицу. Вокруг было пусто. Безлюдно. Обезглавленное тело девушки, с которой Акутагава был сегодня на свидании, лежало на асфальте поодаль — разбитое, изломанное, залитое алым. Когда Акутагава шагнул в ее сторону, чтобы миновать дворик перед баром, Шигетсу осторожно вклинился между мафиози и его жертвой. Встал по правую сторону — так, чтобы брюнету было проще смотреть на него. Не на нее. Тот заметил. Конечно же, заметил. Отвернулся от обоих. Они подошли к трассе. В размеренный шум города вплетались чужие голоса и резкий, узнаваемый отклик полицейских сирен. Акутагава на секунду перевел взгляд в сторону машин вдалеке, будто взвешивая внутри — он хочет остаться или все же хочет домой. — Акутагава-сан. Пожалуйста… Вы можете остаться здесь, один, и устроить еще одну бойню. Или можете просто пойти домой. И мы будем рядом. Рюноске оторвался от собственного тусклого взгляда, направленного куда-то мимо плеча оборотня, будто только сейчас вернулся в момент. Отвернулся от патрульных машин и медленно побрел прочь, в сторону дома. Он молчал слишком долго. Потом сказал — нехотя, глухо, выдавливая из себя: — Ты ведёшь себя, как он. Шигетсу чуть не сбился с шага. — Как… кто? — Как Ацуши, — ровно, будто выстрел. И тут же, быстрее, будто сорвался: — Только не из тех дней, когда он боялся. А из тех… когда он почему-то всё равно возвращался. Не знаю зачем. Не знаю, зачем я это помню. Он прижал пальцы к переносице. — А если я соглашусь на то, чтобы ты провёл, — выговорил Акутагава через миг, — что будет после? — Ничего. Вы просто дойдёте до дома. А мы — постоим у двери. И если Вам будет нужно — подождем, пока Вы зажжёте свет. Они снова пошли. Акутагава шагал тише, не обгоняя. Остаток пути они провели в хрупкой, странной тишине. Когда наконец остановились у парадного, Акутагава не двинулся дальше. Глянул на входную дверь, на тёмные окна своей квартиры где-то наверху — и остался стоять, будто что-то ждал. Не искал ключи, не вспоминал этаж. Просто тянул время. Ему не хотелось идти сейчас в квартиру. Пока что — нет. — Хотите, постоим немного? Тут тихо, свежо, — негромко произнес Шигетсу. — Как только будете готовы, пойдём. Мы же совсем рядом. Акутагава кивнул, медленно. Казалось, что он начал немного отходить после всего этого вечера. Тело чуть расслабилось, пальцы ослабили хватку на краях пальто. Ветер чуть колыхнул белоснежные кончики прядей. И вдруг — будто сорвалось. Он чуть дёрнулся, моргнул резко и пробормотал, отрывисто: — Заткнись. Я не звал тебя. Шигетсу поднял взгляд. Взгляд Акутагавы не был обращён к нему. Он смотрел мимо. Куда-то в сторону, куда-то… внутрь. — Нет. Оставь меня в покое. — Акутагава-сан? — Шигетсу не сделал ни шага вперёд. Только голос, осторожный, низкий, ровный. — Всё в порядке. Здесь только Вы и я. Акутагава замер, дыхание сбилось. Плечи его дрожали. Он будто хотел шагнуть назад — в ночь, в снег, в тень, — но что-то держало его здесь. Он скосил взгляд на Шигетсу. Осторожно. Будто боялся увидеть отвращение. Или страх. — Прости, — выдохнул он. Голос был резкий, сдавленный. — Это не тебе. — Мы знаем. — Шигетсу чуть склонил голову. — Вы говорили не с нами только что. Брюнет не сразу почувствовал, что оборотень подошел ближе. Встал перед ним, мягко протягивая когтистую ладонь к его плечу — не касаясь. Спрашива — “можно?” — взглядом. Рюноске несколько секунд смотрел в эти сиреневые глаза. Мыслей не было. Ничего не было. И, может быть, только поэтому он осторожно отвел эту мертвую руку в сторону, не позволяя к себе коснуться. И тут же рванул блондина на себя, заключая в крепкие, почти панические, объятия, сцепив руки на чужой талии. Шигетсу замер лишь на долю секунды — ровно настолько, чтобы выровнять дыхание, — и очень медленно, почти незаметно обнял в ответ. Не за шею, не сдавливая, — только положив ладони ему на спину, мягко, принимающе, словно давая понять: я здесь. Я не оттолкну. Его руки были холодными — ледяными, как тело, пролежавшее ночь в снегу. Холод пронзил через одежду, но Акутагава не отстранился. Наоборот, его плечи едва заметно дрогнули и чуть расслабились. В этом чужом, мёртвом холоде было что-то странно честное — будто сам мир говорил ему: да, он мёртв… но ты всё ещё держишь его. Несколько секунд — и голос в голове словно сбился с ритма, оступился. Он был всё ещё там, но тише. И только тогда, всё так же близко к уху, почти шёпотом, Акутагава сказал: — Он предлагает пригласить тебя на чай. И… отрезать тебе голову. Как… тогда. Слова звучали глухо, но не резали, как прежде. Будто часть его, пусть и крошечная, всё ещё стояла здесь — в этих объятиях, а не в тёмной пустоте внутри. Шигетсу молчал несколько секунд. Дыхание стало чуть тише. Он закрыл глаза — и снова открыл. — Это ужасно, что он говорит такое. — Тихо. Без осуждения. — Но мы здесь. Мы снаружи. И Вы не приглашаете нас на чай, как он только что сказал. Акутагава будто зацепился за эти слова. Вздрогнул, сжал пальцы чуть крепче. — Ты боишься, — хрипло сказал он. — Меня?.. — Конечно, боимся. — Шигетсу снова улыбнулся — устало, но искренне. — Но если бы боялись только Вас — мы бы ушли раньше, до того как Вы нас заметили в баре. Но мы всё равно здесь. Потому что, пока Вы стоите вот так, не нападая… — он замялся, вдохнул. — Это значит, Вы всё ещё боретесь. Вы всё ещё здесь. И в Вас достаточно силы, чтобы оставаться собой. Акутагава не поднял головы, но дыхание его сбилось, стал слышен неровный вдох. Голос, когда он наконец заговорил, звучал хрипло: — Ты ничего не понимаешь. Я… я даже не знаю, где заканчиваюсь я. Этот голос… он звучит как Дазай-сан. — Да, — кивнул Шигетсу, слегка склонив голову набок, ближе к Рюноске. Серебряные пряди смешались с угольно-черными. — Он звучит, как он. Он говорит так, как Вы привыкли о нем думать. Но это не он. И не Вы. Он замолчал, собирая в себе смелость, как собирают воду в ладонях. — Потому что Вы не сделали ничего, чтобы причинить мне боль. Потому что Вы позволили мне остаться. Защитили во время того рейда полгода назад. И совсем тихо добавил: — Потому что Вы могли бы убить меня. Сегодня. Но не убили. Рашомон рванулась, дёрнулась острой плетью — и тут же застыла. Акутагава наконец поднял голову: лицо было мёртвенно-бледным, как у больного, взгляд тяжёлый. — Не идеализируй меня, — прошипел он. — Я не из тех, кто сдерживает себя. Я просто… я… Он замолчал. Не смог договорить. — Тогда скажите мне, — прошептал Шигетсу. — Почему Вы не сдались до конца? — Потому что ты все еще стоишь передо мной. И впервые в его голосе прозвучала — не ярость, не страх, не угроза. Просто усталость. Тяжёлая, смертельно болезненная усталость человека, который столько лет считал, что должен умереть один. Шигетсу медленно вытянул руку и позволил Рашомон коснуться своей руки. Та обвилась вокруг его холодной, серой ладони, вокруг почерневших пальцев. Осторожно. Без давления. Без притязаний. — А сейчас… Вы можете сказать ему «нет». Не потому что мы рядом, а потому что Вы этого не хотите. Правда? Тишина. Лёгкий скрип снега под ногами. Ветер. А потом Акутагава отозвался, почти неслышно: — Правда. Он расцепил руки — медленно, осторожно. Сделал аккуратный шаг назад. Шигетсу стоял все так же, не сводя с брюнета мягкого взгляда. Не сбежал. Не попытался уйти. И только тогда Рюноске шагнул к двери парадного и достал магнитные ключи. На мгновение задержался, не поворачиваясь лицом к своему спутнику. — Спокойной ночи, Акутагава-сан. Голос Шигетсу прозвучал тепло. Легко. Словно шелк скользнул по воздуху, невесомо касаясь кожи. Брюнет не ответил. Лишь задержался на миг, не поворачиваясь лицом к своему спутнику, и вошёл в подъезд. Он поднялся на этаж чуть быстрее, чем нужно, но у своей двери всё же остановился. Пальцы слишком крепко сжимали ключи — как будто от этого зависело, исчезнет или нет то странное, непривычное ощущение, что его кто‑то ждал и проводил. «Спокойной ночи»… Он слышал эти слова в свой адрес всего дважды в жизни. От Гин — и от Ацуши. И никто, никогда, не провожал его до дома. Сейчас это казалось чужим. И всё же в этом было что‑то, что мешало выкинуть из головы последние несколько шагов от парадного до двери. Словно в этой ночи, полной крови, тишины и пустоты, впервые появилось что‑то живое. Маленькое, тёплое — настолько, что он не решался к нему прикоснуться, боясь расплескать. Он стоял у двери чуть дольше, чем следовало. И только потом, будто с усилием, вставил ключ в замок. Ощущение квартиры был пустым, как и всё в ней. В коридоре — тишина, на кухне — тишина, даже скрип половиц под ногами казался чужим. Не дом. Не уютное место, где можно побыть собой. Скорее — просто привычный угол, в котором можно как-то перебиться от одного бессмысленного дня до другого. Акутагава прошёл на кухню, поставил чашки на стол — две, не задумываясь. Как там, у подъезда, когда он стоял рядом с Шигетсу, не спеша входить внутрь, просто чтобы задержать момент. Только теперь — он был один. Повернулся к плите, включил чайник, потом выключил. Слишком тихо. Слишком… выверенно. Как будто всё происходящее имеет какой-то смысл. Он остановился, когда отмерял заварку во вторую чашку. Рука дрогнула. — Глупо, — выдохнул он, почти неосознанно. — Его нет. Но тело не слушалось. Он налил воду, поставил обе чашки рядом, как делал много раз. Одну чуть ближе к себе, вторую — так, как будто кто-то будет сидеть напротив. Он даже сел на мягкий уголок. Как будто, если просидеть так достаточно долго, если просто не двигаться, — можно будет продержаться ещё немного, как тогда, у парадного. Шаги за спиной — конечно, только воображение. Голос — тоже. Но он всё равно услышал его. Тот самый. Сухой, чуть ленивый, полон презрения, слишком громкий для этой тишины: «Снова? Опять играешь в чайных девочек-волшебниц Йокогамы, на двоих с призраком, Рюноске? Тебе нравится это? Быть жалким?» Он сжал пальцы. Очень медленно, как будто только этим и мог ответить. Но голос не унимался: «А мог бы — не один. Мог бы — с отрезанной головой Шигетсу. Что ж ты его не пригласил на чаёк? Боишься, да? Рю-но-ске». В висках вспыхнула резкая, опасная картинка — ровно то, о чем говорил Дазай. Брюнет непроизвольно перевел взгляд правее — там, где обычно он усаживал «подделок». Где на мягком уголке могло бы быть сейчас холодное тело с длинным, пушистым хвостом и когтистыми пальцами. Где на белой скатерти могла лежать голова этого глупого кошака, глядящая в никуда мертвыми глазами цвета фиалок, заиндевевших в январском льду. Брюнет резко отстранил чашку от себя, как будто та могла взорваться. — Заткнись, — прошептал он. — Просто… замолчи. Он почти слышал, как в тишине стекают секунды, как прилипает крошка заварки к стенке чашки. Запах апельсина и мяты, ещё минуту назад тёплый и мирный, стал слишком пряным, тяжёлым — как будто в нём растворили что-то горькое. Акутагава встал, подошёл к окну. Там, чуть правее от центра, висел солнцелов — последний подарок, последний свет. Он не смотрел на него. Смотрел вниз — туда, где Шигетсу, возможно, всё ещё шёл по улице, прочь. К кому-то другому. К Чуе. Или к кому-то еще. «Не уходи…» — мелькнуло, коротко, как осколок. — Он был добр ко мне, — пробормотал Рюноске. — Он был… так похож… так сильно похож… Брюнет не договорил. Рука сама потянулась к чашке — той, второй. И замерла. «Ты просто псих. — С отвращением произнес Дазай. — Нищий без любви, запертый в клетке из собственной ярости.» Акутагава сжал пальцы, не беря чашку. Потом медленно, почти осторожно, подвинул её обратно, словно ставя что-то на место, к которому больше не смеешь прикасаться. Чай стыл. Тишина квартиры резала сильнее, чем он ожидал. Совсем недавно кто-то стоял рядом — на расстоянии шага, говорил с ним, смотрел так, как давно никто не смотрел. Произносил его имя. Ждал, пока он решит войти домой. А теперь — ничего. Опять ничего. Он сел прямо на пол, спиной к стене. Не потому что устал — усталость была бы оправданием. Просто не было никакой причины держаться. Всё, что он чувствовал — было вокруг, внутри, в плитке под ладонями, в холоде. Он даже не дрожал. Только сидел. И впервые за долгое время не стал звать Ацуши по имени — не потому что забыл. Потому что знал: это не его Ацуши. Это он сам. Один. Всегда один. Сначала он думал, что выдержит. Хотя бы сегодня. Что сможет просто молчать, просто дышать. Внутри него что-то тихо и упрямо шептало: «Справься. Не зови. Не делай этого. Сейчас ты один. Только ты. Никого не осталось. Все мертвы». Он сам ответил себе, прежде чем эти слова успели как следует прозвучать в его голове: — Все мертвы. Эти два слова эхом разносились в сознании, с каждым повторением превращаясь в глухой удар, будто забивающий гвозди в крышку его гроба. Все мертвы. Друзья. Ацуши. Он сам. А значит — не нужны ему, Рюноске. Он почти поверил в это. А потом: — …Нет… — голос сорвался сам. Тихий, ломкий, как шорох бумаги. — Нет… Он уткнулся лбом в колени, сжал плечи руками. — Ацуши… — выдохнул, будто имя порезало его где-то внутри, у самого сердца. — Пожалуйста… помоги мне… Молчание не изменилось. Никто не вышел из соседней комнаты. Никто не улыбнулся, не подошёл, не коснулся плеча. — Я не хочу быть без тебя, — проговорил он с надрывом, будто перечёркивал сам себя. — Я больше… я больше не могу… Он заплакал. Беззвучно, бессмысленно. Ресницы и щеки стали мокрыми. Слёзы текли медленно, пропитывая ткань на коленях. Рюноске не вытирал их — они были слишком горькими, слишком привычными. Впервые за долгое время он не кричал на голос Дазая в голове. Просто хотел, чтобы тот замолчал. Хоть на минуту. Хоть на секунду.