Steps towards

Когда за Акутагавой закрылась дверь подъезда, мир вокруг Шигетсу словно остался без фокуса. Звук шагов брюнета, до странного быстрых, растворился в гулком, глухом подъездном эхо. Отзвук мягкого “Спокойной ночи” все еще дрожал в холодном ночном воздухе, оставшись без ответа. Как всегда, без ответа. Шигетсу сделал один-единственный шаг вперед, будто хотел сделать что-то еще — догнать, дотронуться до плеча, сказать что-то хорошее. Но не сказал. Не смог больше ничего. И рухнул на колени прямо в снег. Словно все внутри сдалось в одну секунду. Как будто сама сила, удерживавшая его на ногах до этого момента, была не его — а чей-то чужой волей, чьей-то нуждой. А теперь — исчезла. Снег облепил брюки, замерзал на коже под тонкой тканью. В лицо били узорчатые, холодные снежинки, оседая на ресницах и щеках. Но он не двигался. Только дышал — тяжело, прерывисто, почти со стоном — будто выдыхал в ночь весь тот ужас, который ни с кем не мог разделить. Шигетсу дрожал. Его тонкие пальцы впились когтями в искрящийся кристально-чистый снег. Его держало только одно — быть рядом. Пока он нужен. Пока не поздно. Теперь — поздно. Шигетсу зажал рот тыльной стороной ладони, чтобы не разрыдаться. Его трясло. Не от мороза. От пустоты, которая обрушивалась вся разом, как только исчезал тот, кому он отдавал последние остатки себя. Он держался слишком долго. Продумывал каждое слово, сдерживал дрожь в голосе, когда смотрел в безжизненные глаза Рюноске. Держал паузы, чтобы не надавить, выбирал интонации, чтобы не спугнуть. Делал всё, чтобы быть рядом — не разрушая. Он боялся, что любое его движение может стать последним. Что одно неосторожное слово — и Рюноске сорвется. Или снесет телохранителю Накахары голову прямо на месте, если так скажет “Дазай” в его голове. А теперь, когда никто не видел, когда некому было опереться на оборотня — он сам упал. Безмолвно, бесформенно, будто растворяясь в ночи. Его спокойствие, кропотливо удерживаемое, рассыпалось горстью хрупких осколков. Минуты сливались в одну серую ленту. На рукаве снег сначала таял, потом замерзал. На коже — ничего, онемение давно стерло границу между живым и замершим. Он знал, что должен встать. Потому что не знал, кто ещё. Кто, если не он, удержит это всё — смерть, кровь, Рюноске, их общее безумие — на грани, не дав окончательно соскользнуть в пустоту. Но он не знал как. Шигетсу дрогнул — и медленно оперся на руки, приподнялся. Он всё ещё дрожал — как будто внутри него кто-то всё ещё плакал, но звука не было. Ноги подкосились, но он не позволил себе упасть снова. Остался на коленях, потом — встал. Шатко, осторожно, будто боялся, что мир вокруг снова рухнет, если он пошатнётся. Он не был в порядке. Совсем. Но разве было когда-то иначе? Шигетсу стянул с лица маску, не чувствуя ни лица, ни самого касания. Снег трещал под шагами, когда он повернулся — прочь от подъезда, от двери, за которой остался Рюноске. Шаг за шагом, без цели, только с направлением. Он знал, куда идти. К знакомому, ставшего до странного родным, особняку, оберегающему его могилу. Кварталы сменяли друг друга, дома становились все меньше, беднее. Все реже в их окнах мелькал свет. В наушниках, надетых дрожащими руками, привычно играла негромкая музыка. Это успокаивало. Позволяло отделить кусочек себя от того ужаса, который он только что увидел и почувствовал в присутствии Пса Портовой Мафии. Безмолвная, тягучая пустота, которая сжирала все его силы и в то же время помогала продержаться в сознании весь этот вечер, понемногу отпускала. Если бы не эта пустота, накрывшая его после истерики в главном зале, перед лицом той бойни, он бы не выдержал сегодня заговорить с брюнетом. Не выдержал бы быть спокойным, не сбежать от своей черноволосой катастрофы, увидев, что тот вытворяет сейчас. Алкоголь давно выветрился на ночном холоде. Прогулка заставляла эмоции чуть остыть. Но в мыслях был хаос. Шигетсу не знал, с чего начать. О чем думать в первую очередь, когда важным казалось все. Все подряд. Он видел, что Акутагава убивает не по приказу или личным счетам, а уже без разбора, на эмоциях, тех, кто просто оказался под рукой. Видел, как того трясет от страха перед голосом бывшего ментора, от тоски по «Ацуши» — и тут же снова «выключает», как по щелчку, от всего происходящего. Словно кто-то показывает кошмар среди ночи, в огромном кинотеатре, для одного единственного зрителя. А затем отключает то звук, то экран, то свет в зале. Хаотично. Непредсказуемо. А тот самый единственный зритель, сидящий в кинотеатре, продолжает смотреть фильм, потому что ему даже в голову не приходит мысль — выйти. Просто выйти. Закрыть за собой двери. Ведь Акутагава никогда не был из тех, кто может просто закрыть за собой дверь и жить дальше. Так же, как и Ацуши. Также, как и Шигетсу. «И как нам теперь быть? — думал оборотень, рассеянно ступая по дороге. — Оставить все как есть, и ждать следующего «снова»? Поговорить с Чуей? Или… договориться с Мори-сама, чтобы нас ставили работать в паре? Или… подойти завтра к нему самим, предложить…» Он оборвал сам себя, едва не фыркнув от собственной же абсурдной идеи. «Предложить — что? Развеяться в парке, будто мы просто коллеги? Сходить с ним на свидание, чтобы он завел нас на крышу и забрал эту никчемную жизнь?» Хрупкая жалость, которую он всё ещё ощущал к Акутагаве, шла рядом с иной, более темной эмоцией. Не страх перед ним как человеком — скорее перед тем, что брюнет способен сделать, если в нём снова что-то оборвётся. Пусть сегодня оборотень не стал одним из тех, кого Рюноске убил в баре. Но это сегодня. А в прошлый раз?.. Шигетсу думал об этом раньше. Ещё до своего «воскрешения». Задолго до того, как имя «Ацуши» стало для Акутагавы молитвой, проклятием и оправданием одновременно. Было в Рюноске нечто, что пугало. Не в обычном смысле — не ярость, не его манера решать все насилием. Нет. Что-то другое. Словно он мог зафиксироваться на одной-единственной грани реальности. Узкой, как лезвие ножа. Как будто только эта грань имела для него смысл. Всё остальное — не существовало. Эти мысли не были новыми. Просто раньше… до их последней встречи, в том переулке, все выглядело не так безнадежно. И он позволял себе эти мысли лишь изредка, особенно когда брюнет был вместе с Хигучи, и, вроде как, стал… тише. Спокойнее. Как будто даже счастлив. Но то, что Шигетсу увидел сегодня, ощущалось чем-то… …слишком. Словно ты видишь мертвое тело — но оно вдруг открывает глаза и смотрит. Словно хочешь помочь — но тебе пусто улыбаются и говорят: “Я в порядке. Я понял все”. И каждая секунда рядом превращается в игру “сделай так, чтобы Рюноске не сорвался”. Вовремя промолчи. Вовремя скажи то, что нужно услышать сейчас ему, а не то, что думаешь на самом деле. Оборотень видел Акутагаву разным. В гневе, в обжигающе-пламенной ярости, когда тот орал, срывая голос от раздирающих его эмоций, а серые глаза казались темнее безлунного неба. Видел напарника в отчаянии, когда тот, казалось, был готов убить себя за непростительный, позорный провал миссии, доверенной ему Дазай-саном. Тогда его низкий голос становился тише, хрупче, а взгляд ускользал сквозь этот мир. Видел как тот умирал, спасая, с улыбкой — и как затем убивал сам, без малейшей живой искры в глазах. Но сейчас — сейчас Акутагава был не в себе. Он не был собой, даже в худшем своем проявлении, в самой безнадежной истерике и затопляющей сознание злости. Он сходил с ума. Не образно. Не в плане «душевных страданий» или «сложного периода жизни». По-настоящему. И душой, и телом, и разумом. Остригая волосы девушки, чтобы прическа стала такой же, как была у Ацуши. Сидя за столом с отрубленной головой, будто они все еще на свидании. Отвечая голосу Дазая, который был для него таким же реальным, как для оборотня — голос Директора приюта, совсем недавно. Боже. Шигетсу заставил себя вдохнуть глубже, поймав себя на том, что черные когти непроизвольно сжались в плотную ткань пальто. «Вы сами себе помочь не можете, — мелькнула мысль. — Так как сможете помочь другому? Первая смерть ничему не научила, да?» — горько напомнил он сам себе. — Потому что другому нужно вовсе не то, что спасло бы нас, — шепотом ответил себе же. Вслух. Как делал все чаще и чаще в последнее время. Ведь, почему-то, так было легче найти ответ — меж строк, что звучали в собственном голосе, стоило лишь облечь эфемерные мысли в настоящий, осязаемый звук. — Но… он ведь убил нас. За что, на самом деле? За то, что мы могли дать ему то, чего он хотел… или за то, что так и не смогли? Мы не знаем… Мы больше не знаем, Рюноске… — голос Шигетсу стал тише, сорвался на ломкий, слабый шепот. — А можно ли вообще… спасти тебя? Если ты так ненавидишь этот мир, и каждого в нем — даже себя самого? Может, для таких, как Акутагава — это и есть спасение? Смерть. Покой. Становление ничем. Пустым местом. Мимолетным воспоминанием в потоке чужих жизней. Именно то, чего брюнет всю жизнь так боялся — погаснуть бесследно, словно тусклая звезда в вечернем небе, никем не замеченная и не оставившая после себя ничего — ни капли света, ни ненависти, ни памяти. Будто его просто никогда не существовало, ни в одном из миров. Это было бы правильно. Особенно после того, как Акутагава вообще прожил эту жизнь. Разум шептал: не подходи. Тело помнило: он убьёт. Но сердце… сердце слышало только срывающийся, чужой, невыносимо слабый голос, в котором едва теплилась жизнь. « … потому что ты все еще стоишь передо мной… » Он уже не верил, что сможет спасти. Не верил даже, что им ещё суждено идти одной дорогой, даже если оба оказались в Мафии. Но оставлять брюнета в таком состоянии было бы всё равно, что стать ещё одной причиной, по которой Акутагава окончательно перестанет дышать. И в своей агонии уничтожать все, до чего может дотянуться. Ведь в том, как едва заметно дрожали пальцы брюнета, как он касался чужого лица за считанные секунды до убийства — будто умоляя не исчезать — Шигетсу не мог не узнать… себя. Он, как никто другой, знал, насколько трудно отпустить по-настоящему. Как хочется верить, что все можно исправить, вернуть, если быть… правильным. Даже когда это не имеет смысла. Когда давно уже поздно переигрывать, сожалеть, бороться. «Если мы не поможем ему… то кто?.. Был бы кто-то другой, способный это сделать — сегодня не случилось бы все это… никто бы не умер… люди бы не умерли… и, если мы будем и дальше стоять в стороне, разве их кровь будет не на наших руках? Просто потому что мы не остановили Акутагаву, даже не попытались остановить?.. После того что было в аэропорту… все те умирающие люди, от которых нам пришлось отвернуться… мы не хотим… быть виноватыми еще и в новых бессмысленных смертях… » Шигетсу замер в полуметре от калитки, едва не напоровшись на холодный металл. Медленно поднял взгляд. Дома. Почти. Осталось всего ничего — открыть тяжелую дверь, зайти в здание, и, миновав первый этаж, спуститься на четыре пролета вниз. В ставшую уже привычной комнату в подвале, где тяжело плескалась темная вода, стены поросли изумрудно-зеленым мхом и соцветиями черной плесени. Оборотень прошел по тропе, аккуратно огибая цепкие заросли шиповника, раскинувшего заиндевевшие, колючие ветви пышнее обычного. Едва отметил мысленно — “Разве вчера эти кусты доставали аж до самой дороги?” — и тут же переключился на другое. Должен ли он сказать Чуе? Должен ли… сказать хоть кому-то? Это было бы правильно. Честно. Это было бы — смертельно. Для Рюноске. И, возможно, для самого оборотня. Шигетсу остановился у двери в особняк, чувствуя, как отчаяние нарастает тошнотворной волной в его теле. Собственные мысли, невысказанные и тяжелые, поднимались к горлу и застревали на полувдохе. Рука машинально потянулась к ручке — и остановилась. Пальцы застыли, не касаясь металла. Он так и стоял, выпрямившись, будто под прицелом. «Если скажем — всё кончится. Не только для него. Для нас тоже. Навсегда». Он попытался представить, как скажет это Чуе. Как выговорит вслух, без дрожи в голосе: «Акутагава убивает людей, похожих на Ацуши. Он обезглавливает их. Он разговаривает с их трупами, будто со мной живым. Он… сошёл с ума». И увидит — реакцию. Ярость Чуи. То, как хмурая отстраненность на бледном лице сменяется гневом, как в бездонно синих очах мешается та самая ненависть и отвращение, которое он едва сдерживал по отношению к брюнету весь последний год. И Шигетсу понимал почему, как бы горько это ни было. Понимал — и восхищался им, как человеком. Этой непоколебимой силой воли. Этим невозможным, ослепляющим светом внутри, этой способностью оставаться собой, даже если твои чувства раз за разом ломают. Предают. Отказывают. Рыжеволосый мафиози не станет молчать. Он вспыхнет. Он вмешается, если поймет, что Акутагава стал опасен не только для врагов Мафии, но и для всех без исключения. Он защитит Мафию, людей — тех, кого считал своими. Он всегда так делал. Накахара не будет утешать. Не будет щадить. Потому что он слишком силён. Справедлив. И слишком устал от всего. Что будет, если они сцепятся? Если слова обернутся ударом, если Чуя впервые не удержится? Он ведь умеет убивать — не хуже Акутагавы. И Рюноске не остановится, если почувствует угрозу. — Если дойдет до этого… кто-то из них умрет. Может, оба. — глухо выдохнул Шигетсу. Снег хрустнул под ботинками. Шигетсу отступил на шаг от двери. Сделал вдох. Потом — ещё. И медленно опустил взгляд. Он не скажет Чуе. Пока нет. Может, это — ошибка. Может, это — слабость. Может… и преступление. Но он не мог. Не сегодня. Сегодня он просто пойдёт вниз. В своё подземелье. Там, внизу, никто не задаёт вопросов. Там можно молчать. И как-то дотянуть еще немного. Шигетсу толкнул двери перед собой обеими руками. Гримм никогда не запирал их. Они поддались с тихим скрипом, впустив в дом порыв холодного воздуха вместе с фигурой, окутанной снежной пылью. Шигетсу шагнул внутрь, и в ту же секунду тишину прихожей заполнил гулкий звук — капли талой воды заструились с его плаща и рукавов, а на пол лёг первый тёмный след с подтаявшими кромками снега. В дальнем конце коридора, там, где открывался проход в гостиную, мелькнул тёплый отблеск. Неровный, живой — так играло лишь пламя. Вряд ли электрический свет. Камин зажжен. Значит, Гримм дома. Шигетсу замер на мгновение, позволив себе короткую мысль — почти надежду: сейчас он зайдёт, поздоровается, услышит в ответ размеренное «Добро пожаловать, Кацуши», и станет легче. Чуть легче, чем там, на улице. Чуть легче, чем было весь этот день. Ведь если просто подождать, просто поговорить с кем-то, отвлечься немного, самую малость — ему станет легче. Должно стать. Шигетсу двинулся вперёд по длинному коридору, чувствуя, как неожиданно сильный порыв ветра коснулся его волос, откинул с висков длинную легкую прядь. Холодный поток воздуха пробирался меж дверных щелей. Видимо, где-то на первом этаже осталось открыто окно. Сквозняк гулял по коридору, заставляя редкие занавески вздрагивать и шевелиться, будто кто-то стоял перед каждым окном. Шаги отдавались глухо, в такт скрипели старые доски под ковровой дорожкой. Каждое движение впитывалось в привычную обстановку: темные панели стен, кованые подсвечники, некогда роскошные ковры с затертыми узорами. Все, как всегда. Он вошел в комнату привычно уверенно, толкнув двери чуть менее сдержанно, чем делал это в другие дни. Хотел поздороваться, найти взглядом знакомую фигуру, и внезапно замер на полувздохе. На диванчике у уютно потрескивающего камина сидел не Вильгельм. Кто-то другой — незнакомец, которого Шигетсу не видел раньше ни в Мафии, ни за ее пределами. Он не поднялся с места, не вздрогнул от неожиданности. В светло-русых волосах чужака отражалось пламя, одна прядь упала на висок, и он без спешки откинул её за ухо, поднимая взгляд на оборотня. Сухой шорох книжных страниц лёг поверх треска щепок. Их глаза встретились — безжизненный, темный аметист и холодное, предрассветное небо. Мужчина выглядел так, будто принадлежит этому месту. Словно всегда сидел здесь. Словно тепло этого очага, запах сыроватых дубовых бревен и тени на стенах — были ему ближе, чем самому Шигетсу. “Дазай-сан тоже умел так. Улыбаться налегке, глядя поверх книжных страниц. Входить в любую комнату как в собственную. А через мгновение — вонзить нож в глотку тому, кто доверился ему первым.” Ушки оборотня инстинктивно прижались назад. Он не двинулся. Лишь наблюдал, застыв в дверном проеме — в полумраке, в настороженной тени, со всем звериным вниманием, на которое только был способен. Год назад он спросил бы, что незнакомец здесь делает. Нужно ли чем-то помочь. Но это время давно прошло. — Где Гримм-сан? — спросил он глухо, осторожно, готовясь сорваться с места, если ответ прозвучит хоть сколько-то подозрительно. — В подвале, — ответил тот с лёгкой, дежурной улыбкой. Голос у него был мягкий, без угрозы, но и без уступчивости. — Говорил, что ты можешь вернуться сегодня. Он скоро освободится. Можешь подождать, здесь или внизу. Пауза. — Это ведь твой дом тоже, разве нет, Кацуши? Шигетсу не ответил. Только чуть выпрямился, напряжение в плечах сменилось отстранённой вежливостью. — Извините за вторжение, — тихо бросил он. “ ...твой дом”, — эхом откликнулось внутри. Этот особняк действительно стал для него домом. И, если здесь появился кто-то новый — значит, жизнь продолжается. Значит, пока он прятался, убегал, застывал в воспоминаниях — мир шел вперед. Не только сейчас, в этот вечер, а все то время, весь этот проклятый год. Шигетсу выдохнул, скривив губы в почти-улыбке. “Станет легче, да? Как будто…” Он дошёл до конца коридора. Впереди — знакомая, увесистая дверь, ведущая в подвал. В его угол. В привычную клетку. Шигетсу не открыл двери сразу. Замер, на секунду прикрыв глаза, будто прислушиваясь не к звукам — а к тишине внутри. “Нужно набрать Чую”. Блондин вытащил из кармана телефон. Экран почти пуст. Всего пара иконок мерцало сдержанными цветами: музыка, Ютуб, карты. Чат в Telegram — с одним-единственным контактом. Он сохранил свой старый номер. Не из-за того, что не мог бы достать новый, а только из-за этой переписки — которой было уже чуть больше года. Она началась тем солнечным, еще теплым, осенним вечером когда они с Накахарой встретились в парке во второй раз, обменялись контактами и с легкой руки Чуи пошли на ближайшую выставку традиционных украшений, что проходила прямо там, на месте. Шигетсу перечитывал этот чат время от времени. Смотрел фотографии. Слушал голосовые сообщения. Иногда Чуи. Иногда — свой собственный голос, наполненный такой жизнью и теплом, которое согревало даже через запись. В своей прошлой жизни, оборотень никогда бы не подумал, что будет цепляться за собственные же записи, чтобы оставаться на плаву в том аду, в который превратилось его посмертие. — Господин, мы дома. — Продиктовал он в трубку, поднося телефон почти к самым губам. — В прихожей есть незнакомый нам человек, высокий иностранец с волнистыми русыми волосами и голубыми глазами. Он читает книгу возле камина. Сказал что Гримм дома. Мы пока что пойдем вниз, к себе. Он уже собирался положить телефон обратно, когда в подвале раздался крик. Сиплый. Обессиленный. Такой, каким становится голос, если человек долго кричал — и всё равно не был услышан. Шигетсу затаил дыхание. Потом включил запись ещё раз и добавил спокойно: — Гримм действительно дома, мы только что слышали, как он работает. Спускаемся. Через час спишемся или наберем Вас, Господин. Он спустился вниз — шаг, другой — и тишина встретила его, будто обнимая — ледяными руками за бездыханное горло. Он протянул когтистую ладонь к ручке и пальцы замерли в последнюю секунду, словно кто-то незримый схватил его за запястье. Шигетсу поймал себя на том, что тянет время — точно так же, как час назад тянул Рюноске у своего парадного. Тот тоже стоял, не спеша доставать ключ, будто каждую лишнюю секунду можно обменять на глоток воздуха. «Вот и я», — подумал он горько. — «Торгуюсь с тишиной». Зайти всё равно пришлось бы. Здесь всегда всё упиралось в это «всё равно»: дверь, которую ты откроешь; ночь, которую ты проживёшь; воду, к которой подойдёшь близко, даже если от этого всегда становится не по себе. Шигетсу прислонился лопатками к стене — шершавый камень царапнул тонкую ткань, поставив на место собственное тело. Вдох — короткий. Выдох — длиннее, чтобы не дрогнули колени. «Пора», — сказал он себе почти шёпотом. Оттолкнулся плечами от холодной каменной кладки и шагнул внутрь, окунаясь в знакомый полумрак. Его “комната”. Его клетка. Персональный уголок в новом “доме”, пришедшим на смену комнатушке Агентства, куда он больше никогда не вернется. Он не планировал менять её. Но однажды, проходя мимо торгового ряда, где в серых ящиках продавали растения для дешёвых офисов и подъездов, он остановился. Маленький папоротник — неухоженный, с подсохшими кончиками, едва живой, привлек его внимание. Он пожалел это злополучное растение, так же, как жалел себя в глубине души. Потянулся, провёл пальцем по ломкому листу и купил его на те гроши, что оставались с подарка Гримма. Поставил рядом с бассейном, и впервые за долгое время заметил: что-то новое. Свет от лампы отбрасывал на воду витиеватый узор, делая место вокруг не таким безнадежно мрачным. С тех пор растения появлялись одно за другим. Он приносил их из города, с редких прогулок. Маленькая калатея, листья которой складывались ночью — будто дышала рядом с ним. Несколько кустиков селагинеллы, сплетшихся в мягкий ковер у стены. Мох, который он осторожно переносил с сырого кирпича снаружи, и сажал прямо на холодный камень своей камеры. В бассейне пустил водоросли и крошечные нимфеи — они не цвели, но их круглые листья дрожали на воде, отражая свет так, словно в подземелье пробивался лунный отблеск. И теперь — спустя месяцы — его комната почти не напоминала темницу. Да, железная решётка всё ещё оставалась, и плесень на стенах никуда не исчезла. Но между каменными плитами зеленел мох, на полках тянулись листья филодендрона, а рядом с водой густо рос папоротник, перебравшийся из вазона в крупную щель между плитками пола. Даже воздух стал другим: прохладным, влажным, но живым — с запахом зелени и земли. Иногда Шигетсу ловил себя на мысли, что всё это похоже на его прежнюю квартиру. Маленькую, в старом доме, где на подоконниках теснились растения в глиняных горшках. Там он тоже начинал с одного — и не мог остановиться. Он так и не узнал, что с ними стало после его смерти. Забрал ли кто-то себе те вазоны. Заботился ли. Скорее всего, нет. Ведь брать ответственность за то, что было дорого кому-то другому, а для тебя это всего лишь вещь без смысла и памяти — утомительно. Такое редко делают даже ради живых, которые могли бы как-то вернуть услугу. Ради тех же, кого не стало — навряд ли. Блондин сел у воды, там, где лампа под потолком оставляла на поверхности тусклое пятно, похожее на бледный лунный круг. Сначала было просто тихо. Привычно. Плеск — от стены к стене. Еле слышное шуршание капель, стекающих где-то в глубине. Но чем дольше он сидел, тем ощутимее это «тихо» меняло форму, как будто тишина начинала дышать. Он поймал себя на том, что слушает уже не воду — паузы между всплесками. И именно в этих паузах что-то возникало: будто сбоку, на самом краю слуха, проходил едва слышный шёпот. Не слова — намерение. Как взгляд, который не моргает. Как присутствие, у которого нет тела. Он не повернул голову. Инстинкт шевельнул ушки — назад, плотно к волосам. Тело знало раньше мыслей: не смотри в тёмную воду бассейна. Плеск разорвался коротким чужим звуком — слишком сухим для воды, слишком лёгким для камня. Как если бы кто-то стал на цыпочки за его спиной и не успел отдёрнуть ногу. Шигетсу вдохнул. На счёт пять. Выдохнул — на семь. Ещё раз. Пальцы судорожно нашарили в кармане телефон. Экран вспыхнул, и его голубоватый свет резанул тусклое пространство, схватил за скулы тёмные тени и неохотно оттащил их на шаг назад. 18 % батареи. 01:12. Он ткнул пальцем в галерею. Большие, спокойные прямоугольники изображений растеклись по экрану, как плитки тёплой керамики. Листнул первое попавшееся — ладонь Гримма на кромке стола: ровные костяшки пальцев, полоска засохшей крови на рукаве. Дальше — вазон с миртом, сфотографированный утром, когда капля воды висела на кончике листа тяжелой, стеклянной слезой. Он листал дальше. Ладонь Чуи на его плече — случайный кадр, размытый, но живой, с засветившимся в движении браслетом из желтого янтаря, который оборотень подарил ему на память после очередной прогулки. Бортик бассейна в своей камере — три маленьких стакана с черенками сциндапсуса, которые он переставлял ближе к лампе. Колючая ветка шиповника у входа, покрытая инеем, как сахарной пудрой. Телефон чуть дрожал. Он положил левую ладонь на грудь — нашел ритм. Пять на вдох, семь на выдох. Угрюмый плеск воды снова стал просто плеском; паузы — просто паузами. Но стоило взглядом соскользнуть с экрана — и комната будто сжималась, стягивая в темноту. Он вернул взгляд обратно, подстроил яркость — ниже, чтобы свет не выглядел как приглашение подойти к нему поближе. — Сциндапсус. Мирт. Булочка… — он непроизвольно усмехнулся: на фото лежала маленькая булочка с корицей — подарок от Элис, снятая в ладони, ещё тёплая. — Лаванда… Голос вышел хриплым, но реальность подтянулась к звуку, как ткань — к булавке. Звон в ушах стал тише. Шёпот в темноте повторил его слова — так показалось, или прозвучало действительно. Шигетсу не ответил. Только листнул дальше, и, быстро переключившись на приложения, включил таймер. 00:40:00 — белые цифры поплыли и зафиксировались. Сорок минут — и наверх. Проверить, ответил ли Чуя. Подышать холодом. Посмотреть на луну. Вернуться, если нужно. Где-то далеко, в соседних помещениях, чужой крик иссяк — хриплый, ломаный, почти беззвучный — и растворился в сырости. Вместо него снова остались лишь вода и дыхание. Шигетсу положил телефон на колено, так, чтобы свет был поближе к лицу. Летний пикник у озера: Чуя, чуть прищурившись от солнца, тянул багет к воде — и нахальная утка, вытянув шею, тащила корку прямо из его пальцев. На другом снимке — оба смеются, в фоне вода переливается зелёным стеклом; блики кажутся живыми, и на секунду Шигетсу почти чувствовал тепло того дня на лице, как фантомное прикосновение. Дальше — фестиваль палочек в Центральном парке: пёстрые прилавки, шёлковые ленты, каллиграфия на бумажных табличках, где он теперь с трудом мог разобрать собственный почерк. Следом — фото с выставки песочных скульптур: русалки, полураспавшиеся от ветра, с руками, вытянутыми в сторону моря. И в том же вечере — файер-шоу: дуги огня, оставленные длинной выдержкой, как будто кто-то пытался выжечь в воздухе заклинание. Шигетсу улыбнулся — не потому, что стало легче, а потому что это единственный способ сказать себе: я был там. Я держал эту камеру. Я помню, как смеялся. Пальцы на экране замерли чуть дольше, чем нужно — он вглядывался в черты Чуи, в саркастическую усмешку, в мимолетный взгляд, брошенный через плечо. Смахнул вправо — и свет на экране сменил оттенок. Новая папка. Букеты. Распустившиеся лилии с тяжелыми пыльниками, бархатистые алые розы, охапки строгих гвоздик и ярких подсолнухов. Те, которые он приносил на пирс, для Рюноске, в память о его гибели на корабле. И до сих пор приносит. Иногда. Последнее фото датировано позавчерашним днем, когда они прогуливались там вместе с Гриммом — откровенно говоря, после последнего случая Шигетсу уже боялся ходить в ту сторону один. Алоглазый эспер с легкой улыбкой фотографировал оборотня, обнимающего букет золотисто-желтых хризантем, а затем попросил сделать пару общих фото у воды, на память. Таймер мигнул: 00:38:47. Он поднял глаза — ровно настолько, чтобы увидеть границу круга света на поверхности бассейна. И опустил обратно, туда, где галерея подкидывала очередные воспоминания. Следующий свайп сбивает дыхание. Фотографии со стеклянного моста, сохраненные из альбомов Хигучи и Чуи. Вечерняя Йокогама, закатное небо цвета золота, украшенное тяжелыми пурпурными облаками — и знакомые силуэты у дальнего края моста. Рюноске и Ичие. Бледное лицо, обращенное в сторону своей девушки, такое спокойное и красивое в тот момент. Шигетсу помнил, смотрел на эти фотографии, стоя на пристани, когда вырвался с брифинга, не в силах слушать размеренный и глубокий, как море, голос Рюноске. Смотрел, пока пальцы вцеплялись в рукава рубашки, а когти оставляли тонкие царапины на перилах. Сохранял все скопом, чтобы каждая жгла клеймом памяти, до тех пор пока внутри не сгорит все живое. Тогда ему казалось, что он смотрит на чужое счастье, в котором ему нет места даже с самого края. Теперь он смотрел на это иначе. После того, как Рюноске признался, что ему в тот момент было... пусто. Никак. “Как на любой заурядной миссии,” — выразился брюнет. А затем начал топить Ацуши, решив, что его предложение пойти на свидание отвергли, напомнив брюнету, что тот уже месяц как в отношениях со своей подчиненной. Но даже та боль, то одиночество которое Ацуши тогда увидел в серебряных глазах Акутагавы не шли ни в какое сравнение с тем, что он увидел сегодня. Это ощущалось так, как если бы Шигетсу стоял на берегу озера — промокший до нитки, едва живой от усталости. Стоял из последних сил, каждый новый день напоминая себе — что есть зачем. Что в этом есть смысл. Он был не один на этом берегу. Там были другие люди. Чуя, Гримм, Дазай. Хигучи. Кьека. Мори. Элис. Гин. Они стояли там — кто-то у самых волн, среди мокрого песка. Кто-то — по колено в воде. Или дальше. А Акутагава был уже на середине этого озера. И уходил под воду, на глазах у Шигетсу. В бездонный, темный омут, где так глубоко, что не видно дна. Сюда солнечный свет почти не достает. И когда минуешь определенную глубину — выбраться обратно уже невозможно, даже если кто-то нырнет вслед за тобой, протянет руку. «Ты уже не сможешь взяться за эту руку, Рюноске. Не хватит сил. Не хватит тебя самого». Умом Шигетсу понимал, что таких людей вокруг много — намного больше его привычного круга общения. Кто-то справляется лучше, находит силы быть… живым. Двигаться дальше после утрат. Переживать горе и нужду. Латать незримые раны, сшивая себя по лоскутам изодранной души. Кто-то справляется хуже. Оставляет обувь на крыше или у берега, истратив остатки сил на последний шаг. Шигетсу был из последних. Акутагава — тоже. Задолго до встречи с Ацуши. Задолго до встречи с Дазаем. Иначе зачем называть смыслом своей жизни — других людей. Не себя. Никогда — себя. Шигетсу снова перевёл взгляд на экран. Кафе. Тёплый вечер, солнце бьёт сквозь витрину, окрашивая всё в медь — стол, чашку, кожу на руках. В этом свете Рюноске выглядел чуть мягче, будто золотой свет пробовал согреть его изнутри. Но глаза — те же. Тёмные, свинцово-серые, неподвижные, как зеркало воды перед штормом. Ресницы отбрасывали тонкие тени, и от этого взгляд казался ещё глубже, ещё дальше от живых. Шигетсу смотрел, не мигая. И вдруг понял — совсем ясно, почти физически, как если бы кто-то произнёс это ему на ухо: нет никакой разницы. Между тем Рюноске, что на фото, и тем, кого он видел сегодня. Тот же человек. Та же странная красота, то же отчужденное спокойствие, которое можно принять за бездушие, если не знать, сколько там спрятано усталости. Холодный. Злой. Сломленный. И всё же — тот самый. Единственный любимый человек. Шигетсу почувствовал, как внутри что-то болезненно дрогнуло, будто в груди порвалась тонкая нить. Он пожалел — по-настоящему пожалел — о том, что сказал сегодня, в баре. О том, как быстро и необдуманно с губ сорвалось: «Это больше не ты», как будто это могло оградить его от правды. «Это ты. Всегда был ты. И я всегда это видел. С первой минуты нашей встречи — и до своего последнего вздоха.» В каком бы состоянии они оба ни были. Живые или мертвые. Улыбались ли друг другу или кому-то иному, сражались на одной стороне или друг против друга. Он помнил, как Акутагава пытался соврать себе, что чувства ничего не значат. Он видел цену этой лжи. Но, даже если бы и не видел — Шигетсу никогда не видел смысла лгать о своей любви ни себе, ни ему. “Правда, произнесенная вслух, или утаенная в тишине своего сердца, все равно остается правдой.” Очередной всплеск воды вырвал оборотня из мыслей — короткий, словно кто-то ладонью хлопнул по поверхности. Шигетсу поднял взгляд. Бассейн оставался неподвижным. Вода — ровная, едва дрожащая от сквозняка, что лениво гулял по камере. Зелёные глянцевые листья нимфей и лотосов лежали на ней вперемешку, разбросанные как осколки зеркала. Ни одного движения. Ни кругов, ни ряби. Ничего, что могло бы объяснить звук. Шигетсу почувствовал как внутри все стягивается, будто кто-то схватил за ребра изнутри и не отпускали. Он резко вышел из фотографий, погасил экран — отрывистым, нервным движением. Телефон щёлкнул и погас, будто выдохнул вместе с ним. Тело ломило от усталости. Достаточно было моргнуть, чтобы на миг всё провалилось в темноту. Но он знал: сна не будет. Даже сейчас, даже если упасть прямо здесь, на холодный пол, и позволить телу отключиться. Он не спал по-настоящему с того самого дня, как очнулся в этой камере. При жизни сны приходили почти каждую ночь. Простые, почти обыденные вещи. Приют. Тесные комнаты, пахнущие хлоркой и слезами. Выдуманные миссии — абсурдные, без смысла, где он с Дазаем или Рампо спасали мир, которого не существовало. Иногда — огромные поля, залитые алыми маками. Пурпурные облака, висевшие низко над горизонтом, и ветер, который шелестел травой так, будто говорил что-то на старом, забытoм языке. Оборотень сидел там часами, один, перебирая в руках тонкие стебли. А потом, просыпаясь, обнаруживал, что в реальности прошло не больше сорока минут. Несколько раз ему снился Акутагава. Не в бою. Не в их первую встречу. Не на корабле, не умирающим — а сидящий с ним в том самом кафе, в которое когда-то позвала Гин после неудачного брифинга. Они сидели друг напротив друга и точно так же пили чай из небольших белых чашек. На столе стояли десерты, до нелепого бирюзовые, с золотой посыпкой — выбранные будто просто ради необычного цвета, а не ради вкуса. Они говорили о том, как прошел день, о том, что Чуя сегодня выглядел взволнованным. Шигетсу помнил, насколько горьким был момент пробуждения. Он лежал в постели, глядя в потолок невидящим взглядом, и вслух напоминал себе о том, что Акутагава мог бы сидеть вот так только напротив Хигучи. С тех пор он перестал просматривать их совместные фото на ночь. Думал, это поможет больше никогда не увидеть подобного сна. Это были те дни, когда Рюноске без объяснений исчез на неделю, а Ацуши — ещё не зная про ссылку в Трущобы — искренне радовался редкой тишине. О том, куда брюнета отправляли, он узнал случайно, всего пару месяцев назад: Чуя, отправляя очередного провинившегося на окраину города, обронил вполголоса у лестницы, а Гримм сухо кивнул. И пазл щёлкнул на место. Громкий всплеск вновь разорвал тишину, будто в бассейн упало что-то тяжёлое. Шигетсу рвано всхлипнул от неожиданности, поджав колени к груди. В сыром воздухе стоял глухой звук воды, распадающейся на волны. Шигетсу знал это ощущение. Помнил. Больницу, лампы, тишину, свет, который плавился перед глазами. Тогда он тоже чувствовал, что исчезает — что стоит моргнуть, и его не станет. Оборотень сорвался с места. Пошел вдоль стены, стараясь не смотреть в черный омут. Пальцы дрожали, дыхание срывалось на кашель. Шаги. Позади. Медленные, тяжёлые, мокрые. Как будто кто-то шел босиком по камню, оставляя за собой следы воды. Шигетсу не оборачивается. Не мог. Плечи начали дрожать. Он попытался что-то сказать — голос вышел с хрипом, почти без звука: — По…моги… пожалуйста… Шаги становятся ближе. Теперь их двое. Или трое. Он уже не различал. Шигетсу схватил ручку двери — та не поддалась. Закрыта. Закрыта?! Он ведь не запирал. Точно помнит — не запирал. Потянул — дверь не сдвинулась. Попробовал снова, сильнее. Петли даже не скрипнули. Шигетсу ударил по ней плечом, потом обеими руками, но дверь не поддалась ни на миллиметр. Он знал, что не запирал её. Помнил, как заходил. Помнил, как оставлял дверь приоткрытой, чтобы слышать, если Вильгельм выйдет из камеры, в которой работал. Паника поднялась волной. Он сжал челюсти, выдохнул сквозь зубы и ударил когтями. Металл заскрежетал, но остался цел. Когти Способности — те самые, что раньше рвали всё — пространство, энергию, плети Рашомон — теперь оставили лишь неглубокие царапины. Он полоснул снова, сильнее, почти с отчаянием, но только разнёс по воздуху запах металла и крови — собственной, из-под когтей. Шаги остановились прямо у него за спиной. Он замер. Дыхание сбилось на короткие, рваные вдохи. Услышал, как на пол капает — кап… кап… — будто с волос или пальцев что-то роняет капли воды. Секунда. Вторая. Сердце сбилось со счёта. “Пожалуйста… помоги мне…” Шигетсу закрыл глаза. Веки дрожали. В темноте под ними плясали бледные вспышки — остатки света, расползающиеся пятнами. “Виль… ты же… здесь?” Он не знал, о ком еще думать в эту секунду. Кто еще мог бы спасти его сейчас, в этом месте. Выйти из соседней камеры, поспешно вытирая окровавленные руки, спросить “как ты?” — Кацуши?.. — Голос раздался сбоку. Тихий, удивлённый. — Как ты зашёл?.. Шигетсу открыл глаза. Двери больше не было. Ни его камеры с клеткой, ни бассейна. Он стоял в другой комнате — просторной, освещенной аварийным алым светом, где воздух пах металлом и кровью. Напротив — Вильгельм. Лицо бледное, как мел, глаза широко раскрыты. Он смотрел на Шигетсу, будто не верил в то, что видит. Руки алоглазого эспера были по локоть в крови. Алая жидкость стекала по пальцам, капала на пол, оставляя застывающие следы. Оборотень опустил взгляд — подушечки пальцев содраны до живого. Сердце билось, будто пыталось вырваться наружу. Он поднял руки повыше — капли тянулись тонкими нитями, рвались и падали на пол, оставляя неровные пятна. Шигетсу чувствовал, как липкая влага стягивает кожу между пальцами. Тело снова начало дрожать, не от холода — от чувства, что его втаскивают обратно. — Виль, — прошептал он, — скажи… мы сейчас… спим?