Steps towards

Чуя вырубился, едва добравшись до кровати. Пара часов сна — максимум, на что он рассчитывал после очередной тяжёлой миссии. План был прост: завалиться, отключиться, под утро заехать в особняк, забрать Ши-тяна и уже потом разбираться со всем остальным. Нормальный план для человека, который отпахал сутки. В план, определённо, не входило просыпаться в три ночи, чувствуя как зверский холод пробирает до костей. Холодный воздух резанул по лицу, по рукам, по открытой шее, кожу тут же покрыло мурашками. Первый же вдох сорвал облачко пара с его губ. Чуя дернул плечом под одеялом, втянулся глубже, и только тогда до него дошло, что что-то не так. В комнате было так промозгло, словно он спал не в квартире, а на бетонной плите где-нибудь в порту. Отопление он не выключал, батареи должны были работать, как всегда. Тем не менее, дубарь был такой, что не спасало даже одеяло, в которое он закутался перед тем, как провалиться в сон совсем недавно. — Да ё… — выдохнул Накахара. Он на ходу накинул рубашку, застегнув только пару пуговиц, поверх — жилет, даже не задумываясь о том, что выглядит как человек, которого выкинули из постели среди ночи. Босиком, шаркая, прошёл в коридор. Сквозняк ударил навстречу — реально так, что откинул пару прядей с челки и висков. Пройдя на кухню, Чуя остановился на пороге, упёршись ладонью в косяк. Окна в гостиной — вдребезги. В коридоре — редкие, но глубокие порезы сквозь паркет, в нескольких местах. В спальне, судя по сквозняку, ситуация была все та же. Шторы трепыхались, как сорванные паруса, в воздухе метались мелкие кристаллики льда и стеклянной пыли. Окно над мойкой было целым — единственным во всей комнате. А вот от второго, выходящего во внутренний двор, осталась только пустая рама: стекло выбито, пол и подоконник были щедро усыпаны прозрачными осколками. Зимний воздух хлестал внутрь. Чуя тихо, зло выдохнул сквозь зубы. — Прекрасно, — пробормотал он. — Просто охуенно. Кухня его квартиры, его личное «тёплое место», превратилась в морозильную камеру. И это был не чей-то аккуратный выстрел, не точечный удар любым обычным оружием. Это выглядело как волна — что-то прочесало фасад, унеся стекло по пути. “Хорошо хоть малого не успел забрать, — выдохнул Чуя, на мгновение прижав пальцы к переносице, — не будет мерзнуть со мной заодно. А там у Гримма хоть камин есть.” Накахара подошёл ближе, осторожно перешагивая через осколки, и на секунду застыл. Внутри всё сжалось не только от холода. “Не только стекла выбиты. Те порезы в полу — явно из той же серии”. Если это чья-то Способность — значит, кто-то шастал вокруг их с Ши-тяном дома. Вокруг его квартиры. Он подошёл к единственному целому окну, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы можно было протиснуться на балкон, и вышел наружу, привычно ругаясь вполголоса. Холодный воздух полоснул по лицу, отрезвляя сильнее, чем кофе. Он вскинул голову, машинально глядя вверх, на четвертый этаж. Там было тихо. Окна целы, стёкла отражали рассеянный свет луны и усыпанного мелкими звездами неба. Никаких признаков того, что наверху кто-то решил устроить фейерверк в три часа ночи. Чуя поджал губы и наклонился через кованое ограждение, опуская взгляд вниз. Квартира на втором этаже зияла чёрными провалами окон. Стёкла не просто треснули — их как будто выбили наружу волной, так же, как в квартире Чуи. Осколки торчали в рамах с рваными зубьями, остатки блестели на подоконниках и валялись россыпью на балконе. Внутри — одна чёрная, густая темнота. “Конечно. Акутагава. Кто ж ещё, блядь.” Чуя зло цокнул языком, чуть отстраняясь от перил. Кисть машинально скользнула по внутреннему карману жилета, проверяя, на месте ли зажигалка и телефон. Желания тащиться среди ночи к Рюноске у него не было никакого — и как человека, и как того, кого этот черноволосый идиот уже успел довести до белого каления за последний год. Он ещё раз посмотрел вниз — на рваные чёрные рамы, на стекло, на густую тень за ними. Оставить это на «потом», на «утро», на «пусть сам разбирается» он не мог. Если здесь прошёлся чужой удар — это уже вопрос Портовой Мафии, а не того, насколько сильно ему хочется видеть Рюноске живым. Если это сделал сам Цепной Пес — нужно убедиться, что младший мафиози в состоянии выйти завтра на совместную работу, а не валяется в луже крови посреди собственной квартиры. И да, чёрт побери, кто возместит ущерб за его собственные окна. — Чёртов придурок, — тихо, почти ласково выдохнул Чуя. — если это опять твои фокусы, я тебя сам голыми руками придушу. Накахара перелез через перила балкона и мягко сорвался вниз, привычно подхватывая себя гравитацией. Лёгкое движение — и он уже не падал, а плавно скользил вдоль стены, опускаясь на балкон этажом ниже. Ветер приложился в этот момент так, будто решил вышибить из него остатки сна. Порыв ударил в спину, пальто вздулось, как парус, и Накахаре пришлось схватиться за обледеневшую стену, чтобы не съехать вниз вместе с россыпью стекла. Под подошвами тут же хрустнуло. Пол балкона Рюноске был усыпан осколками, местами покрыт ими почти сплошь. Стекло жалобно поскрипывало под весом, мелкие крошки прилипали к подошвам, вспыхивая тусклым серебром в лунном свете. — Чудесно, — пробормотал Чуя и, перешагнув через самый крупный валявшийся на пути кусок стекла, толкнул створку двери в квартиру. Спальня встретила его разрухой, но не той, на которую он внутренне рассчитывал. Все окна — вдребезги. Шторы висели ободранными, тяжёлыми лоскутами, по краям разлохмаченные, словно по ним прошлась когтистая лапа. Мебель была не разбита, а именно прорезана — ровно и глубоко: шкаф, стена за ним, кресло у окна, даже спинка кровати. Как будто один и тот же тонкий и острый клинок прошёл через всё разом, разрезая пространство. Такое он видел слишком часто. Рашомон. «Ясно.» Если бы это был чужой удар — здесь было бы иначе. Следы другой Способности, непохожей на узнаваемую манеру Рюноске. Здесь же всё кричало о том, что разнос устроил хозяин. В своей же квартире. — Акутагава, — голос Накахары прозвучал глухо, нехотя. — ты там живой вообще? Ответа не было. Чуя повернулся к коридору, но не сделал ни шагу дальше, прислушиваясь. Сквозь вой ветра и отдалённый гул города проглядывал другой звук — тихий, звенящий, будто стеклянные осколки едва слышно цокали друг о друга. Он пошёл на него. Кухонная дверь была приоткрыта. Свет не горел, но луна сегодня висела так низко и ярко, что её хватало на полкомнаты. В этом серебристом полумраке с порога уже был виден тёмный силуэт у окна: кто-то — он — стоял на коленях. Чуя протянул руку и, даже не глядя, щёлкнул пальцами по выключателю. Акутагава стоял в конце кухни — на коленях, прямо на плитке, посреди битого стекла, как посреди поля боя, оставившего за собой только тишину и мертвые тела. Склонившись над грудой осколков на полу, он осторожно перебирал их пальцами, выискивая что-то, что тускло переливалось в лунном и ламповом свете. Черные волосы свисали, закрывая часть лица, плечи были напряжены до судороги. Выражение лица было… неправильным. Не злость. Не ледяное безразличие. Брюнет был расстроен. По-настоящему, до какой-то растерянной, детской боли, которую даже не пытался спрятать. Чуя поймал себя на том, что давно не видел Акутагаву так близко и не на работе — не в бою, не в кабинете босса, а вот так, в собственном доме. Странным было и то, что брюнет даже не обернулся. Цепной Пес Портовой Мафии — всегда собранный, настороженный до паранойи, — никак не отреагировал на приближение Чуи. Свет вспыхнул резко, лампа загорелась, тени легли по полу — а брюнет даже не вздрогнул. Не поднял голову на звук щелчка и шагов. Продолжал копаться в стекле, с застывшим пустым взглядом, будто это было самое важное занятие в мире. Чуя скользнул взглядом ниже. По кончикам пальцев младшего парня стекали свежие алые капли. Он явно резался до живого — и явно не считал это поводом остановиться. Рыжеволосый остановился на некотором расстоянии — достаточно близко, чтобы видеть лицо, но достаточно далеко, чтобы не нависать. Знал, что у Акутагавы на близкую дистанцию может сработать всё — от агрессии до паники. — Йо, — негромко, но отчётливо бросил он. — Акутагава. Тишина. — Рюноске, — повторил Чуя чуть мягче, чем собирался. Брюнет вздрогнул, будто его не позвали, а толкнули со всей силы. Плечи дёрнулись, пальцы на секунду сжались, осколки зазвенели громче. Пара осколков впилась в ладони, несколько кусков стекла посыпались на пол. Акутагава поднял голову рывком, вскинул взгляд в сторону голоса. Затравленный. Так смотрят раненые звери, которых уже бьют, но они ещё не решили — бросаться или бежать. — …Накахара-сан, — отозвался он, глухо, как будто едва вспоминая человека перед собой. Чуя отметил это всё быстро — профессиональным взглядом: дыхание, поза, глаза, руки. Ничего из этого не было нормой. — Что здесь, к чёрту, происходит? — спросил он, не особо сглаживая тон. Внутри, где-то под грудной клеткой, неприятно дрогнуло — воспоминание, довольно давнее, но слишком яркое. В последний раз в таком состоянии — с разнесённой комнатой, пустым взглядом и пальцами, липкими от собственной крови, — он видел Акутагаву в тот день, когда Дазай ушёл из Мафии. Акутагава выдержал его взгляд секунду, потом опустил глаза обратно на стекло. Словно Чуя был просто помехой между ним и тем, что он так отчаянно пытался собрать воедино. Пальцы снова двинулись по осколкам. — Мне… приснился кошмар, — глухо произнёс он, будто через силу. — Только что. Чуя фыркнул. — Из-за этого, знаешь ли, не обязательно ломать всю, к чёрту, квартиру, — буркнул он. Брюнет слегка повёл плечом, будто слова задели его где-то на краю внимания. — Он был слишком странный. Слишком… реальный, — продолжил Рюноске, не поднимая головы. — Похоже на чью-то Способность. Возможно, кто-то… проклял меня. Последние слова прозвучали почти буднично. — В последнее время я убил слишком много людей, — добавил он тем же ровным тоном. — Вряд ли это останется без последствий. И правильно сделают. Эти «правильно сделают» были сказаны так спокойно, что Чую на мгновение словно повело изнутри. Он привык к его самоуничижению, к навязчивой маниакальной идее «быть полезным, иначе выкинут обратно в Трущобы», к постоянным попыткам выслужиться до смерти. Но в этом «правильно» было что-то другое — не вызов, не мазохистский пафос, а какая-то усталая безнадёга, как у человека, который решил не сопротивляться, если его действительно загонят в угол. — За то, что побеспокоил вас… прошу прощения, Накахара-сан, — тихо добавил Акутагава. Чуя чуть приподнял брови. Извиняется. Рюноске. Не за провал задания, не за то, что не дотянул до какой-то надуманной планки, а за то, что разбудил посреди ночи. — Ну да, конечно, — протянул Чуя. — Сначала разнеси дом, потом извинись. Логика у тебя, как всегда. Тем не менее он прислонился к столу, не уходя. Взгляд зацепился за тонкую цепочку, мелькнувшую между пальцами Акутагавы, — видимо, брелок или подвеска, застрявшая в стекле. — Что за кошмар-то? — всё же спросил рыжеволосый мужчина, уже чуть менее резко. — Может, я что-то узнаю. Я сталкивался с такими Способностями не раз. Рюноске отрицательно качнул головой. Когда заговорил, голос был бесцветным, тихим — будто выжженным. — Мне снился Ацуши, — сказал он. — И… он умер у меня на глазах. Снова. Он произнёс это без паузы, без привычного спотыкания на имени. Сухо, как факт. Но в последней фразе что-то сорвалось. — Это… ужасно, — добавил он. — Это так ужасно. Накахара замер на секунду. Горло обожгло воздухом. “Умер у него на глазах, да? Это мы уже проходили, Акутагава.” Рюноске между тем окинул взглядом пол, встал — неохотно, медленно, прижимая к груди горсть осколков и цепочек, словно боялся что-то уронить. Мелкая, ритмичная дрожь, что сводила пальцы брюнета, отзывалась почти невесомым светом в этой горсти, переливаясь и мерцая. Словно он держал в руках не разбитый сувенир, а осколки блеклых вечерних звезд. — Как вы думаете, — неожиданно спросил он, не глядя на Чую, — может ли быть такое, что его душа… застряла на том свете и не может перейти дальше? Он чуть сильнее сжал ладони, стекло жалобно звякнуло. Чуе показалось, что все звуки — ветер, слабый скрип рамы, тиканье часов в соседней комнате — вдруг ушли куда-то под воду. “Может ли быть…” Он знал ответ. Слишком хорошо. В памяти вспыхнуло: руки по локоть в крови, тяжесть чужого тела, взгляд, который уже не смотрит, и чужая Способность раздирающая границу между «там» и «здесь». Как они с Гриммом вытягивали окоченевший труп обратно, не давая завершиться ни одному из состояний — ни жизни, ни смерти. Оставляли в промежутке. На секунду рыжеволосому мафиози захотелось сказать правду: “Да, Рюноске. Может быть. Потому что это именно то, что я с ним сделал.” Сердце на мгновение сбилось с ритма, потом ухватило новый такт. Чуя медленно вдохнул, ощущая, как холодный воздух обжигает внутри. Ещё одна мысль всплыла сама: неприятная, но слишком точная. “С вами вообще так. Ни один не уходит, оставив второго. Ты — после вампиризма, он — после дуэли. Как будто сама судьба упёрлась: или оба, или никто.” Накахара с усилием втянул воздух, отмерял паузу — не слишком длинную, чтобы не выдать себя. — Призраки это то, что остаётся внутри живых, — сказал он. — Воспоминания. Чувство вины. Секреты. На секунду задумался. — Иногда — желания, — добавил. Акутагава вслушивался. Не спорил, не морщился, просто смотрел — чуть прищурившись, как будто пытался совместить этот ответ с тем, что видел сам. — Если бы он был только моим воспоминанием, или желанием… — заговорил он медленно, — почему я видел его таким? Брюнет выпрямился чуть больше, но пальцы всё равно остались сжатыми вокруг стекла. — Искажённым. Потерянным. Ускользающим из реальности, — медленно, по одному, подбирал он слова. — Тот Ацуши, которого я помню, был… Он замолчал на вдохе, будто это слово было слишком хрупким. — Прекрасным, — наконец произнёс он. Чуя прикрыл глаза на секунду. Слово отозвалось где-то в груди. Он смотрел на Акутагаву долго. На его напряжённые плечи, на дрожащие пальцы, на взгляд, в котором переплетались ужас, вина и какая-то отчаянная нежность. — Возможно, — медленно сказал Накахара, — ты видел его таким, потому что видеть его… мёртвым, бестелесным, страдающим — всё равно лучше, чем не видеть никак. Он чуть склонил голову набок, не отводя взгляда. — Когда кого-то… забирают окончательно, — продолжил он, — в какой-то момент ты цепляешься даже за кошмары. Просто чтобы ещё раз услышать голос. Увидеть лицо. Хотя бы так. На секунду показалось, что Рюноске собирается что-то ответить. Но тот промолчал. Только взгляд ушел ниже. Какое-то время слышно было только, как завывает ветер на улице. Потом брюнет вдруг — почти механическим движением — опустил осколки на стол, поднес ладони под струю воды в мойке, быстро смыл кровь и мерцающую серебром стеклянную крошку, вытер руки о полотенце и, не оборачиваясь, произнёс: — Накахара-сан… вы будете чай? Чуя моргнул. Кухня была в состоянии разрухи: стекло везде, от окна тянет ледяным холодом, плитка местами в трещинах. А он… — Ты серьёзно? — хмыкнул Чуя. — В этой ледяной помойке — чай? — Я… всё равно собирался, — спокойно ответил Рюноске, не реагируя на тон. — И… не каждый день вы заходите ко мне домой. Он говорил вежливо, почти без интонации. Но было ясно, что предложение — не формальность. Единственное, что он сейчас мог предложить в своей полуразрушенной башне. Чуя тяжело вздохнул и всё же отодвинул стул. Проводя ладонью по сиденью, смёл пыль и мелкую стекляшку на пол, сел. Локти поставил на стол, сцепил пальцы, устроился так, чтобы не упускать Акутагаву из поля зрения. Смотрел внимательно, не мешая. Тот занялся чайником — движения отточенные, аккуратные, как всегда. Чашки он достал из верхнего шкафа, поставил на стол. Вторая встала напротив Чуи. Третью — серебристую, с чуть другим рисунком, — он какое-то время держал в руках, потом поставил напротив себя. Она встала на стол с той же осторожностью, с какой он минуту назад перебирал стекло. Когда чай заварился, он разлил напиток во все три, не в две. Чуя приподнял бровь. — А это кому? — лениво поинтересовался рыжеволосый мафиози, кивнув на серебристую. Акутагава чуть отстранил её, как будто ставил на своё место кого-то невидимого. Взгляд его скользнул в сторону, мимо. — Для Ацуши, — тихо сказал он. На секунду показалось, что в кухне стало ещё тише. Чуя смотрел на эту чашку чуть дольше, чем следовало. Взгляд зацепился за гладкий край, за пар, который поднимался вверх в пустоту — как дымок благовоний над могилой. “Ты ставишь ему чай. При мне, — подумал он. — Ты, чёртово чудовище, которое его убило, накрываешь ему место за столом и наливаешь с нами. И даже не скрываешься.” Он глубоко вдохнул, ненавязчиво отводя глаза, чтобы вернуть себе привычное выражение лица. — Ладно, — выдохнул наконец, слегка раздражённо, будто находит в происходящем практическую часть. — Раз уж мы оба не спим… Он перевёл взгляд на Рюноске, на его ободранные руки, на стекло под ногами. — Нарежь хотя бы пару яблок. И смети стекло со стола, Акутагава. Мне не хочется вытаскивать его из ладоней после того, как мы допьём. Он поднялся из-за стола, оттолкнувшись ладонями. — Я сейчас поднимусь к себе, возьму бутылку — и спущусь к тебе нормально, через дверь, — добавил он, уже вставая. — Надеюсь на твое гостеприимство. Интонация была лёгкой, почти ленивой, но под ней прозвучало другое: я всё ещё здесь. И уйду только тогда, когда сам посчитаю нужным. Растёрянность на лице Акутагавы была такой явной, что Накахаре стало почти смешно: прозрачные брови чуть приподнялись, взгляд дрогнул, словно он пытался понять, шутка это или нет. Брюнет явно не ожидал, что Чуя не просто проверит квартиру и уйдёт, отметив «живой — и ладно», а останется. Сядет рядом. Будет пить с ним чай и алкоголь в одной разбитой, продуваемой насквозь кухне. Такого не случалось ни разу со дня смерти Ацуши. — Как скажете, Накахара-сан, — только и смог ответить он. Чуя хмыкнул, кивнул в сторону стола: — Чай стынет — и хорошо. Я быстро. Он вышел с балкона так же, как пришёл: шаг — и тело подхватила Способность. Мужчина легко оттолкнулся от бетонного края, поднялся вверх, почти скользя по зимнему воздуху, и через мгновение уже перешагивал через перила собственного балкона. Холод в его квартире встретил так же зло, как и раньше. Он зашёл на кухню, прикрыл за собой дверь от сквозняка и на секунду прислонился спиной к стене, проводя рукой по лицу. “На кой ляд я это делаю…” Накинув пальто, чтобы хоть как-то согреться, Чуя поставил едва начатую бутылку джина на стол. Открыл шкафчик, машинально нащупывая стаканы — и остановился, вспомнив. Вчера он разбил последний. Чуя скривился. — Отлично, — буркнул он. — Конечно. Он шарил по полке ещё секунду, но кроме узких стопок и пары кружек там ничего не осталось. И взгляд сам сполз на нижнюю полку витрины — туда, где стоял подарок, не тронутый с того самого дня. Пара чаш из молочно-белого оникса — гладкие, тяжёлые, с мягким, тёплым блеском в глубине камня. Подарок Ацуши. Последний. Тот, что Чуя получил на почте уже после похорон оборотня, завалившись туда в стельку пьяным. Он едва помнил, как ставил очередную подпись дрожащими руками, принимая посылку, обернутую в красивую узорчатую бумагу — словно это должен был быть праздник, а не горе, выворачивающее наизнанку. Едва помнил, как сидел потом часами в своей квартире. Перед глазами все расплывалось, ресницы слипались от соленых слез, что просто не переставали течь, как бы он ни проклинал ни себя, ни Акутагаву, ни весь этот блядский несправедливый мир. Чуя замер, опираясь ладонью о край шкафа. Пальцы на миг застыли на кромке. “Ну уж кто-кто, а ты оценил бы эту иронию, да, котенок?” Он протянул руку, осторожно взял чаши — одну, вторую. Полированный до блеска оникс приятно холодил кожу, но не тем убийственным холодом, что рвался через разбитые окна, а другим — почти живым, как камень, который давно носили близко к коже. Поставил их рядом с бутылкой, проверил, не треснул ли где-нибудь край. Всё цело. Как назло. Понимая, что через минуту руки будут заняты, а переписываться с оборотнем при Рюноске ему вовсе не улыбалось, он достал телефон, быстро прокрутил список чатов, открыл короткий диалог. Пальцы бегло набрали: «Блондинка, как будешь дома, ложись без меня. Я внизу, вернусь через пару часов. Акутагаве опять приснился кошмар. Хочу напоить его и уболтать лечь спать, пока он не разнес наш дом к чертям. Если не понимаешь о чем я — выгляни в окно на кухне (то, которое осталось целым)». Отправил. Он закрыл чат, не проверяя, набирает ли Шигетсу в ответ. Телефон ушёл обратно во внутренний карман. В руку легла бутылка джина, холодная, тяжёлая. Другой рукой он взял обе ониксовые чаши, аккуратно сложив пальцы. Из кухни он вышел, не оборачиваясь. В коридоре воздух был чуть менее ледяным — здесь всё ещё держалось какое-никакое тепло. На этот раз он не полетел — пошёл по лестнице, как нормальный человек. Остановился перед дверью на этаж ниже. Постоял пару секунд, прислушиваясь — за дверью было тихо, если не считать иногда прорывающегося свиста ветра и далёкого звона стекла. Чуя сменил хват на бутылке, чтобы она не выскользнула, и нажал на кнопку звонка. Звук раздался едва слышно. Минуту ничего не происходило. Потом послышались шаги, короткая пауза у двери, щёлкнул замок. Дверь открылась. Акутагава стоял на пороге — в той же домашней одежде, волосы чуть растрёпаны, взгляд всё ещё какой-то… отсутствующий, но уже собраннее. Он скользнул глазами по Чуе, по бутылке, по каменным чашам — взгляд едва заметно дрогнул, но он ничего не сказал. Просто молча развернулся и пошёл внутрь, в сторону кухни, оставив дверь в квартиру широко распахнутой. Как будто сам факт, что дверь осталась открытой настежь в три часа ночи, его вообще никак не касался. — Охренеть, — пробормотал Чуя вполголоса. Он шагнул внутрь и, уже проходя через порог, пяткой подтолкнул дверь обратно. Та захлопнулась с глухим, надёжным звуком. На кухне взгляд рыжеволосого мафиози первым делом упал на пол. Акутагава, как и обещал, что-то «смести» всё-таки сделал: от кухонного уголка стекла не было — столешница чистая, край лавки тоже. Зато в дальнем углу комнаты, у стены, лежал целый сугроб осколков. Крупные пластины, мелкая крошка, всё свалено в одну блестящую, хрустящую массу. “Ну да. “Смести стекло” он понял буквально.” На столе, ближе к окну, был свой маленький островок порядка: аккуратная горсть отобранных осколков — те, что переливались радужными бликами, будто в них застрял кусочек света; тюбик прозрачного клея; узкие маленькие щипцы. Три чашки все еще стояли на столе. Две — обычные, черные, без рисунка. Третья — тонкая, серебристая, с металлическим отблеском, так же ровно стоящая напротив пустого места. Внутри чай уже едва теплел: пар не поднимался, только гладкая поверхность чуть дрожала от сквозняка. Чуя задержал на ней взгляд чуть дольше, чем хотел. “Разумеется. Поставить ему чай. Сделать вид, что он не мёртвый, а задержался где-то по дороге. Что вот сейчас войдёт, сядет напротив, возьмёт чашку, улыбнётся.” Чуе стало физически тошно. Он поставил на стол бутылку джина — звук был глухим, слишком земным для этой комнаты, где домешивалась к холоду какая-то нереальная тишина. Ониксовые чаши он опустил рядом. Молочно-белый камень поймал холодный свет лампы и луны, чуть засветился изнутри, как лёд. Рыжеволосый машинально глянул на собственную чайную чашку. В ней по-прежнему был чай, разлитый руками Акутагавы. Пар почти рассеялся. Поверхность чуть поблескивала, отражая свет. Он не потянулся к ней. Даже пальцем не дотронулся. “Что бы ты сделал, котёнок, увидев это?” Эту кухню. Эту чертову серебристую чашку, выставленную «для тебя». Разбитые окна. Стекло под ногами. Человека, который сидит напротив и говорит: «он был прекрасным», — так, будто не он перерезал ему горло. Пододвинул бы к нему бутылку поближе и сказал: «налей чего покрепче», чтобы тот угомонился поскорее и перестал доставлять проблемы, хотя бы до утра? Нет. Чуя прекрасно знал ответ. Он видел его уже десятки раз — не только по отношению к себе. Как Ацуши таскал чай тем, кто глотал слёзы в коридорах Агентства. Как нежно клал руку на плечо людям, у которых уже не оставалось слов. Как умел слушать так, словно больше ничьё сердце в мире не важнее, чем твоё — сейчас. Ацуши не пододвинул бы бутылку. Он поставил бы на стол горячий чай. Слишком сладкий, как всегда. Сел бы рядом. Спрашивал бы тихо. Молчал бы столько, сколько нужно. Удерживал бы одним присутствием. “Ты бы сделал так и с ним, да? — с сухой, колкой злостью подумал Чуя, глядя на серебристую чашку. — Даже с ним. Даже с тем, кто тебя убил.” Мысль резанула так, что захотелось ударить кулаком по столу. Он ненавидел её. Ненавидел то, что едва представив эту сцену, ясно увидел: да. Ацуши смог бы. Сел бы за этот же стол. Поставил бы ту самую чашку ближе к Рюноске. Сказал бы мягко: «Акутагава, давайте… просто немного посидим. Пожалуйста». И в этот момент в груди взвилась другая, ещё более жесткая мысль: “Как будто ты этого заслуживаешь. Даже будь он жив. Даже приди он сейчас, как в этих кошмарах. Даже тогда — ты не стоишь его заботы. Ни его чая. Ни его мягких слов. Ни того, чтобы он держал тебя за руку, пока ты разваливаешься по кускам.” Чуя провёл ладонью по лицу, стирая всё это с выражения глаз, как смывают кровь с кожи. Пальцы лёгким движением легли на горлышко бутылки, отвинтили крышку. — Ладно, — выдохнул он, делая голос чуть легче, — раз нам всё равно не спится, давай использовать бессонницу по назначению. Он взял одну из ониксовых чаш, другую придвинул ближе к себе, так, чтобы они не касались ни одной из фарфоровых. Хвойный запах тут же впился в воздух пронзительной, дурманящей нотой. — Работает в любом состоянии, — продолжил Чуя, старательно удерживая голос в привычно-язвительном тоне. — Запоминай. Я, как старший и более опытный, демонстрирую, а твоя задача — просто повторить за мной. Джин уходил в молочно-белый камень прозрачной волной, заполняя его почти доверху. Оникс неожиданно красиво ловил жидкость: казалось, будто свет внутри чаш меняет оттенок. Акутагава стоял напротив, слегка опираясь на спинку стула. Взгляд у него был мутноватый от недосыпа и холода, зрачки по-прежнему слишком расширены. Сочетание усталости и того самого скепсиса, с которым он всегда встречал любые попытки «заботы». Чуя поставил бутылку, чуть развернул к нему чашу. — Итак… Он не успел закончить. Рюноске почти без паузы протянул руку, взял ближайшую ониксовую чашу — не глядя, чья она. Пальцы уверенно легли на камень. — Накахара-сан, — сказал он ровно, — вы, конечно, прекрасный ментор. Губы тронула еле заметная тень улыбки — не тёплой, не живой. Скорее — жест отчаяния, замаскированный под привычную язвительность. — Но, возможно, стоит меньше говорить и уже начать пить, — добавил он тихо. — Если вы не хотите пасти задних. И опрокинул чашу залпом. Джин исчез из оникса одним, быстрым и чистым глотком. Горло у него чуть дёрнулось, ресницы на миг опустились — и всё. Ни гримасы, ни привычного дрожащего вдоха, ни кашля. Только короткий, ровный выдох, будто он пил воду. Чуя удивлённо вскинул брови. С каких это пор ты так пьёшь, щенок? Когда Чуя видел Рюноске в последний раз «вне работы» — в те редкие моменты, — брюнет мог максимум сделать пару глотков, морщась, как от лекарства. Теперь пил так, будто давно наловчился вырубать себя спиртом — ровно и целенаправленно. “Мы накачивали тебя снотворным в больнице, потому что ты иначе разнёс бы всё вокруг, — вспомнил Чуя. — Теперь ты делаешь то же самое, только своими руками. А я сегодня тут, чтобы поднести тебе дозу.” Он взял свою чашу. Оникс был прохладным, тяжёлым. Кромка камня больно врезалась в пальцы — он сжал её сильнее, чем следовало. Поднёс ко рту, задержал на долю секунды. Чай, который стоял рядом — разлитый Рюноске, — остался нетронутым. Тёплые вещи здесь казались неуместными. Слишком… живыми. “Я не Ацуши. Я никогда не был таким, как он, — спокойно признал он внутри. — И даже если бы мог — для тебя, Рюноске, не стану. Не с тобой. Не с таким, как ты”. Он не умел садиться рядом и слушать, пока друг говорит обрывками. Не умел держать за руку так, чтобы само это касание становилось опорой. Его забота была другой: отдать чёткий приказ, встряхнуть. Вытащить за шкирку из огня… … Или с того света. Когда Ацуши был по-настоящему рядом — когда-то, Чуя чувствовал себя чуть иначе. Как будто его острые, колкие грани чуть смягчаются. Так, наверное, случается с полупрозрачными камушками, когда кто-то берет их раз за разом в руки, а затем подставляет под плавные и размеренные морские волны. И через некоторое время грани такого камушка уже не режут так сильно себя и других. Он впитывает в себя эту заботу, это внимание, как теплый солнечный луч, что постепенно оседает внутри и начинает потихоньку играть бликами на внутренних гранях, глядя на мир сквозь этот слабый свет, а не через холод и рваный прибрежный бриз. Акутагава забрал этот свет год назад. Чуя сделал глоток. Джин обжёг язык, горло, грудь. Вдох перехватило, потом дыхание вернулось, уже чуть теплее. Он допил до дна, не растягивая, но и не спеша. Поставил чашу на стол — звук получился глухим, тяжёлым. Тишина между ними снова стала густой. — Ты часто так… тренируешься? — не удержался Чуя. Рюноске коротко глянул на него. — Достаточно, чтобы не тратить на это ваше время, Накахара-сан, — ответил он без ухмылки, констатируя. В этом не было ни бравады, ни жалости к себе. Только факт. Как будто регулярное спаивание себя до отключки стало такой же частью режима, как тренировки или отчёты. Чуя отвёл взгляд в сторону, на белый оникс в своей руке. На краю зрения по-прежнему стояла серебристая чашка «для Ацуши». Чуя видел её, даже не глядя прямо. Как чужую выставленную память, как вызов. Ему хотелось взять её и швырнуть в стену. С размаху. Чтобы разбилась, чтобы чай расплескался, чтобы этот нелепый жест исчез. Но он не сделал ни одного движения. Только чуть резче отвернулся от злосчастной посудины. Посмотрел на Рюноске. Тот смотрел на него в ответ — спокойно, почти покорно. В этом взгляде не было ни привычной колкости, ни презрения. Только усталость; какая-то готовность: делайте, что надо. Я не сопротивляюсь. И это, по-хорошему, бесило больше всего. “Ты не заслуживаешь того, что он бы сделал для тебя, — с тихой, сухой ненавистью к самой мысли повторил Чуя. — Ни его чая, ни его рук, ни его мягких слов. Ничего из того, что он мог бы тебе дать. Ни живой, ни мертвый”. Его пальцы снова легли на бутылку — двигались уже автоматически. Где-то на краю сознания Чуя уже понимал, что утром, скорее всего, будет ненавидеть себя за это. За то, что принес ониксовые воспоминания об Ацуши в руки его убийце. За то, что сам выбрал сидеть здесь, в разрухе, вместо того чтобы плюнуть на все и идти наверх. Но до утра ещё надо дожить. Желательно обоим. — Наливай ещё, — бросил Накахара коротко, толкнув свою чашу чуть вперёд. — Пока твоя Способность не решила добить последние стёкла. Голос звучал странно ровно — чуть хрипло от джина и усталости. Он не утешал. Он делал то, что умел: давал возможность не думать ещё несколько часов.