Steps towards

После третьей чаши тепло разошлось по телу так, что холодный воздух из окон ощущался терпимо. Алкоголь мягко гудел в крови, сглаживая края мыслей, но не размывая их до конца. Напротив, за столом, Рюноске почти не шевелился. Дышал неглубоко, глаза то и дело проваливались в пустоту, но пальцы продолжали работать — механически, упрямо. Щипцы чуть поскрипывали, цепляя тонкие золотистые звенья. Клей медленно выступал из тюбика, прозрачной жилкой ложился на треснувшие грани. Он собирал ловец солнца так, будто от этого зависело что-то важное. Как будто, если кристалл снова станет целым, что-то в мире тоже встанет на место. Чуя задумчиво повертел ониксовую чашу в пальцах, рассматривая, как остатки джина поблёскивают на дне, отражая серебро луны. — Ты говорил… — начал он, лениво, будто между прочим, — что сон был слишком… реальным. Он поднял взгляд на брюнета. — Ты помнишь его подробней? — Уточнил уже серьёзнее. — Или остались только куски? Акутагава не сразу ответил. Сначала щёлкнули щипцы — звено легло в свою петлю. Потом он пальцем провёл по цепочке, проверяя, не тянется ли где-то перекос. — Помню, — тихо произнёс он. — К сожалению. Брюнет отложил щипцы, взял один из кристаллов ловца солнца — тот, что раскололся надвое. Слом был ровный, как свежий шрам. Рюноске осторожно сжал тюбик клея, нанёс тонкую полоску на скол. Чуя промолчал. Подождал. — Мне снилось… — начал, наконец, Акутагава, — что я стою в старой комнате. Он говорил, не глядя на старшего мафиози. Взгляд, то собранный, то совершенно пустой, выпавший из реальности, был прикован к кристаллу, к тому, чтобы половинки совпали идеально. — Дом… заброшенный, — продолжил он негромко. — Пыль везде. Паутина. Никто там давно не живёт. Он чуть сдвинул половинки кристалла, клей выступил по шву прозрачной, блестящей нитью. — Посреди комнаты кровать. Матрас проваленный, простыня… — брюнет поморщился, подбирая слово, — серая. Как старый саван, поношенный до дыр. Кристалл дрогнул в его пальцах, но он удержал. Чуя слушал, откинувшись на спинку стула. Держал чашу в руке, но больше не пил. Тяжелый взгляд скользнул по столу к горстке осколков, к цепочкам, к самому ловцу солнца, чьи части Акутагава собирал обратно, словно чужое тело по кускам. — На этой кровати лежал Ацуши, — продолжил Рюноске. Имя прозвучало так просто, будто это был не кошмар, а факт из прошлого. — Он… задыхался. Как будто в комнате не воздух, а вода. Лёд. Брюнет провёл пальцем по кристаллу, нажимая на шов, будто хотел быть уверен, что тот не разойдётся. — Тело било в судороге. Он пытался вдохнуть, открывал рот… — Акутагава дернул плечом, — но не мог. Он говорил почти ровным голосом, но Чуя видел, как едва заметно дрогнула линия плеч. — Из глаз текли слёзы, — добавил брюнет тише. — Он… Ацуши… пытался что-то сказать, но не получалось. Ни звука. Чуя закрыл глаза на мгновение. Достаточно было одного образа, и комната из сна встала перед ним — старая, холодная, с тонущей в своей же постели фигурой. Слишком легко было наложить на это реальность: снег, исполосованное горло, ледяной воздух, который не наполняет жизнью, сколько ни хватай его окровавленным ртом. — Ты звал его? — негромко спросил Накахара, делая глубокий, нарочито спокойный вдох. — Да, — коротко ответил Акутагава. — Звал по имени. Склеенный кристалл он аккуратно положил в сторону, взял следующий. — Пытался взять за руку, — продолжил младший мафиози. — Но Ацуши… так сильно дрожал, что я почти не мог удержать его пальцы. Он когтями разодрал простыню. Вцепился в неё так, что я… не мог разжать ему руку. Это… длилось- Акутагава осёкся. Он выдавил ещё немного клея на следующий осколок, слишком резко — лишнее тут же сползло по грани. — Как будто неделями, — уточнил после паузы. — Месяцами. Чуя открыл глаза. — Ты чувствовал время? — спросил он. — Или просто… знал? — Знал, — отозвался брюнет. — Там не было часов. Не было дня и ночи. Но я… чувствовал, что оно проходит. Кристалл в его левой ладони сверкнул холодно, когда он поднёс его ближе к свету. По пальцам тянулись тонкие, уже подсыхающие дорожки клея, местами смешанные с кровью из мелких порезов. — Я стоял и смотрел, — продолжил он. — Смотрел, как Джинко умирает и задыхается. Медленно. Он выдохнул коротко. — Я понимал, что мог бы закончить это одним ударом, — произнёс Акутагава уже тише. — Но даже… Даже поднять Способность не мог, — закончил он, почти шёпотом. — Ленты… как будто перестали слушаться. Чуя чуть дёрнул уголком губ. “Конечно. Когда надо разнести дом — Рашомон взлетает сама. Когда надо прервать чужую муку — её будто не существует.” — Ты думал уйти? — тихо спросил он. — Из комнаты. Из дома. Акутагава кивнул — едва заметно. — Думал, — признал он. — Повернуться и выйти. Но… я знал, что если я уйду… для него ничего не закончится. Брюнет положил кристалл в сторону, сдвинул к себе маленькую кучку уже склеенных. — Комната останется, — тихо сказал Рюноске. — Кровать останется. Он… останется. Один. И будет умирать так же, только… без меня. И впервые за всё время поднял глаза на Чую. — Ацуши всегда боялся одиночества, — произнес младший мафиози, не утверждая, а как будто сверяясь. — Вы… знаете это. Чуя выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз. Да, он знал. Видел, как Ацуши цеплялся за любые связи — даже за тех, кто его использовал. Как держался за людей, как будто боялся, что снова окажется в пустой комнате, в приютской палате, в ночи, где кроме собственного дыхания — ничего. — Знаю, — тихо подтвердил Чуя. Он глотнул джина — на этот раз совсем немного, только чтобы согреть горло. Внутри что-то неприятно отозвалось. Сцена из сна была слишком точным отражением того, чего он сам больше всего боялся для этого мальчишки: медленно умирать в одиночестве, с ощущением, что никто не придёт, не скажет хотя бы просто «я здесь, с тобой». “И ты говоришь мне это, Рюноске. Ты. Тот, кто оставил его, одного, умирать в снегу.” Он медленно поставил чашу, сдерживая собой желание сказать это вслух. — Ты… — Чуя подбирал слова, как будто они были осколками, — ни разу не попытался… Акутагава понял и без продолжения. Плечи у него едва заметно дёрнулись. — Нет, — ответил черноволосый юноша. — Я не смог. Он посмотрел на свои руки, перепачканные клеем, с мелкими порезами от стекла. — Не смог ни уйти, ни… добить, — ровно сказал он. — Только стоял. И смотрел. Акутагава отодвинул от себя кристаллы, взял цепочку, проведя по ней пальцами — проверяя, все ли звенья целы. — Я… — он замолчал, попытался снова, — даже там… всё равно делал то же самое, что и в жизни. Чуя чуть нахмурился. — В каком смысле? Рюноске провёл ладонью по столу, смахивая редкие снежинки, что занесло ветром с улицы. — Смотрел, как он умирает. И ничего не делал. Брюнет медленно вытянул руку, взял один из склеенных кристаллов, поднял на уровень глаз. Радужный блик прошёлся по его пальцам, скользнул по нездорово бледной коже и тяжелому шелку хаори. — Во сне я… сел рядом, — продолжил Акутагава. — На кровать. Он отложил кристалл, взял следующий — чуть меньший, с тонким сколом по краю. — Держал его за руку. Потому что… больше ничего сделать не мог. Пальцы аккуратно сжали щипцы. Тонкое звено цепочки послушно поднялось с стола. — Просто… сидел рядом. Чтобы он не был один. Хоть как-то. И… в какой-то момент, — голос Акутагавы стал ещё тише, — мне показалось, что это никогда не прекратится. Рюноске нанёс клей на скол кристалла, тонкой нитью, стараясь, чтобы не потекло. — Что он будет задыхаться вечно, а я… вечно смотреть. Но вдруг… он замер. Глаза… налились кровью. Взгляд стал… стеклянным. Губы приоткрылись, как будто он пытался закричать в последний раз. В этот момент… словно всё вокруг остановилось. Он говорил медленно, подбирая слова. — Не только Ацуши. Весь мир. Воздух. Звуки. Мысли. Всё… замерло. И умерло вместе с ним. А я всё ещё держал его за руку, — негромко продолжил Рюноске. — Очень долго. Он перевёл взгляд на свою ладонь, словно там все еще ощущалось чужое прикосновение. — Столько, что почувствовал, как он… холодеет. Становится… жёстким. Как воск, который застывает и уже никогда не нагреется. Брюнет выдохнул. — Я… во сне чувствовал, — добавил он после паузы, — как моё собственное сердце останавливается. Чуя чуть сильнее сжал чашу. — Перед глазами потемнело. Я осел на пол. Понял, что тоже… умираю. И уже почти… уходя, — он прикрыл глаза, будто снова видел этот момент, — я заметил… Рюноске взял ещё один осколок, самый маленький. — Его пальцы, — сказал он негромко. — Они снова вцепились в простыню. Щипцы щёлкнули. — Снова, — повторил Рюноске. — Точно так же, как раньше. Он сглотнул. — Из горла у него пошли те же… сдавленные хрипы. Как будто он… опять пытается вдохнуть. Опять умирает. Акутагава на миг поднял взгляд — коротко, словно проверяя, слышит ли его Чуя до конца. — Только я уже не мог быть рядом, — добавил он. — Потому что… умер сам. Чуя почувствовал, как под рёбрами всё сжалось. Не от жалости — от того вязкого, тягучего ужаса, который возникал, когда прошлое, настоящее и чьи-то кошмары складывались в одну слишком правдивую картинку. — На этом, — спокойно, почти буднично, закончил Акутагава, — я проснулся. Брюнет потянулся к своей ониксовой чаше. Пальцы обхватили молочно-белый камень уверенно, привычно. Он сделал глоток — маленький, как лекарство — и снова поставил чашу на стол. Та глухо стукнула о дерево. Чуя смотрел, как тонкие, покрасневшие от холода и порезов пальцы снова берут щипцы, поддевают крошечное звено, соединяют цепочку. Как клей тонкой ниткой ложится на скол, стягивает осколки вместе. Как Рюноске медленно собирает в единое целое то, что уже однажды перестало им быть. “Разбитые вещи можно собрать, киддо, — подумал Чуя, не сразу переводя это в слова. — Но разве можно их вернуть? Только собрать… а потом выбросить.” Он не собирался говорить это вслух, но джин, ночь и усталость сделали своё дело. Фраза сорвалась сама. — Свои разбитые вещи можно собрать, киддо, — тихо произнёс он уже вслух. — Но вернуть их… нельзя. Только… собрать. А потом выбрать — выбросить. И притвориться, что всё как раньше. Рюноске не сразу ответил. Он сосредоточенно держал осколки, выверяя их положение с таким вниманием, будто от этого действительно зависела его собственная жизнь. — Разбитые вещи можно собрать, — спокойно, без колебаний, возразил он. — И этого достаточно. Щипцы тихо щёлкнули, отпуская очередное звено. — Их можно собрать, — повторил брюнет, чуть медленнее, — и сохранить. Он поднял взгляд на кристалл в ладони. — Потому что они всё равно остаются твоими. Только твоими. Акутагава соединил последний осколок. Кристалл лёг в центр ловца солнца, цепочки мягко звякнули, когда он аккуратно сдвинул всё вместе. Ловец он положил на стол перед собой — осторожно, ладонями вперёд, как кладут что-то хрупкое на алтарь. Разбитый. Собранный из осколков и бережно склеенный. Почти такой же, как раньше. Почти. Если присмотреться, линии трещин всё равно были видны: тонкие, неровные, местами с зазубринами. Радужный свет теперь не рассыпался по кухне так свободно; он цеплялся за швы, за острые грани внутри, ломался. Но Рюноске сидел, чуть согнувшись, и смотрел на ловец солнца с таким выражением, будто это — его единственный, оставшийся в руках, осколок настоящего света. — А вы сами, Накахара-сан… — внезапно спросил брюнет, едва оторвав взгляд от кристаллов. — Если бы… разбилось… или погибло… что-то, что вам дорого… Он замялся на полуслове, но не отступил. — …не хотели бы всё равно сохранить? — закончил он, уже глядя прямо на Чую. На секунду показалось, будто тембр его голоса чуть изменился. Чуя вдруг уловил — это звучало не как «сохранить память», не «оставить в сердце». Цепной Пес говорил именно о сохранить: при себе. Удержать. Не отпустить. Любой ценой. Чуя поймал его взгляд. Пустой, тёмный, будто выточенный из той самой тени, что всегда жила в Рюноске — ещё задолго до того, как они впервые обменялись хоть каким-то честным словом. В этих глазах не было ни покаянной просьбы, ни оправдания. Только голая, обнажённая честность: я говорю о себе. И о нём. И о тебе тоже. На секунду Чуе захотелось отвести глаза, но он удержал. Потянулся к своей чаше, отпил — медленно, почти машинально. Джин обжёг горло, прошёл вниз тугой, разогревающей волной. Пальцы задержались на гладком, будто чуть подсвеченном изнутри камне. Оникс лежал в ладони тяжело, надёжно — как вещь, которую действительно можно держать, не боясь, что она растворится. — Хотел бы, — сорвалось с губ почти против воли. Ответ прозвучал слишком быстро, слишком честно — без привычной насмешки, без защитной мишуры. И Чуя сразу понял, что именно в этом признании — та часть, которую он бы, возможно, предпочёл оставить несказанной. Накахара не пытался уточнять. И они оба — не пытались делать вид, что речь о стекле, о кристаллах, о ловце солнца. Они оба говорили не о вещах. О чём-то намного, намного более дорогом. Не измеримом ни силой, ни статусом, ни «справедливой взаимностью». “Даже если это никогда не было моим, — холодно, трезво отметил Чуя про себя, глядя на собранный солнцелов. — Хотел бы сохранить. То, что не смог сохранить ты. И никогда уже не сможешь.” Он не добавил этого вслух. Только чуть сильнее сжал чашу в пальцах. Акутагава всё ещё сидел напротив, чуть склонённый над столом, ладонями обрамляя ловец солнца с двух сторон. Пальцы его медленно, почти нежно скользнули по трещинам — по тем местам, где стекло сломалось. Движение было настолько мягким, что у Чуи в голове неприятно щёлкнуло: так гладят не вещи. — Теперь он снова… целый, — тихо сказал Рюноске. — Видите? Он поднял солнцелов чуть выше, и по комнате поползли искалеченные блики. Радуга, разбитая на нечёткие, нервные пятна. Они дрожали на стенах, на лице самого брюнетa, на его руках. — Не такой, как был… — продолжил Акутагава. — Но всё равно… мой. Последнее слово он произнёс почти мягко. Чуя почувствовал, как сердце сжимается. Он сделал ещё один глоток — больше, чем собирался. Только чтобы не сказать ничего лишнего. Не спросить, кого именно Рюноске сейчас пытается удержать этим жестом: стекло в руках или того, кого он однажды уже лишил права выдохнуть до конца. — У тебя есть фрукты? — первым сдался Чуя, оборвав разговор, который начинал заходить в такие глубины, куда он совершенно не хотел спускаться под одну бутылку джина. — Вообще есть хоть что-то из еды? — Да, — ответил Рюноске без паузы. — Апельсины. И мята. В холодильнике, на средней полке. Голос звучал тускло, устало — но спокойно. Слишком спокойно. Буднично. Как будто это действительно был обычный ночной разговор на кухне, а не продолжение кошмара, который почему-то решил не заканчиваться после пробуждения. Чуя поднялся, стул под ним тихо скрипнул. Ступнёй он ненароком задел осколок — стекло хрустнуло под пяткой. Холод с пола поднимался по ногам, впивался в колени, в позвоночник. На секунду ему захотелось плюнуть на всё и вернуться домой, залезть под одеяло и сделать вид, что он ошибся дверью и этажом. Накахара дошёл до холодильника. Рука сама легла на ручку — привычное движение. Металл был ледяным, липким от холода; пальцы к нему будто пристали. “Апельсины. Мята, — машинально повторил медноволосый мафиози. — Фрукты, хрен с ним, хоть что-то нормальное в этом цирке.” Дверца открылась с мягким щелчком. Сначала в лицо ударил морозный воздух — тяжёлый, плотный. Запах цитрусов, мятной зелени и… чего-то ещё, сразу неуловимого. Сладковатого, вязкого. Нота, которую его мозг узнал раньше, чем успел назвать. Глаза бегло скользнули по средней полке. Апельсины. Пышный пучок мяты. И привычным, ленивым движением взгляд пошёл ниже. На нижней полке не было ничего, что могло бы отвлечь внимательный взгляд: никаких контейнеров, никаких бутылок, даже банок с соусами — пустое стекло, на котором прямо, без всяких перегородок, лежала голова. Отрезанная. Чуя на секунду решил, что ему показалось. Мозг просто не успел перестроиться. Он моргнул, но картинка не исчезла. Только стала чётче. Шея заканчивалась у края полки — ровный, слишком правильный срез. Не рваный, не «как попало», а такой же ровный и выверенный, как исполосованная спальня в соседнем помещении. По стеклу вокруг шеи тонкой каймой застыла кровь — не свежая, а уже взявшаяся тёмной коркой. На самом стекле, в просветах между инеем, были видны засохшие потёки. Лицо. Белые волосы — слишком белые, чтобы быть натуральными, с чуть темнеющими у самых корней прядями. Стрижка — короткая, с небрежно падающей на лоб ассиметричной чёлкой. Пряди, примерзшие к стеклу, легли знакомым рисунком — как мокрые волосы, когда Ацуши наспех выходил из душа и забывал нормально вытереться. Слишком знакомо. Слишком близко. Лицо было женским, это он заметил уже потом: линия подбородка мягче, губы другие, ресницы… чужие. Но первое, что пришло на ум — Ацуши. Чуя едва заметно дернул плечом, пытаясь вдохнуть глубже. Воздух пах апельсинами, мятой и… вот этим. Полузамерзшим мясом. Знакомым запахом, от которого в подвале Гримма обычно чуть сводило зубы. Свободного места вокруг оставалось достаточно. И почему-то именно эта деталь бросилась в глаза яснее всего: голова лежала так, что её можно было аккуратно сдвинуть в сторону — и рядом спокойно поместилась бы ещё одна. Оставленное место. Рассчитанное пространство. В висках неприятно зазвенело. Мир на секунду будто отдалился — как в те моменты, когда на поле боя в какой-то точке становится слишком тихо, и ты понимаешь: сейчас увидишь нечто, чего потом не сможешь забыть. Апельсины. Мята. И это, — холодно отметила внутренняя часть его, та, что отвечала за анализ, не за эмоции. «Ацуши…» Мысль проскочила, словно чужая. Он тут же оттолкнул её. Но картинка уже въелась в память: эта голова, эти белые волосы, поворот шеи — и за его спиной Рюноске, который всего пару минут назад совершенно спокойно говорил: Разбитое можно собрать. И сохранить. Потому что оно всё равно остаётся твоим. Только твоим. Чуя медленно, очень осторожно прикрыл дверь холодильника. Не до конца — так, чтобы голова всё ещё оставалась в узкой полосе обзора. Словно ему нужно было убедиться, что это не галлюцинация. Не пропало. Не изменилось. Не превратилось в что-то другое. Чуя ощутил, как по позвоночнику ползёт холод — не от сквозняка. Та вязкая, ледяная дрожь, которая бывает, когда ты внезапно понимаешь: человек, которого ты знал, ушёл от тебя гораздо дальше, чем ты представлял возможным. Раньше он видел, как у Рюноске сносит крышу в драках, в миссиях, в приступах ярости. Видел его по пояс в крови, в истерике, в состоянии, когда тот и раньше рвался в клочья от собственных кошмаров. Но одно дело — безумие, которое рвёт наружу. И совсем другое — вот это. Выверенное. Тихое. Расположенное на нижней полке, аккуратно, с вынутыми заранее контейнерами, чтобы поместилось самое важное, и хватило еще и про запас. Чтобы можно было смотреть на него каждый раз, открывая дверцу и протягивая руку за апельсинами. Мне нужно хоть что-то, что похоже на него. Хоть ошметок в заледеневшей крови. Хоть чужая голова с такими же волосами. Фраза «остаются твоими, только твоими» теперь зазвучала в голове Чуи иначе. Тяжелее. Гораздо грязнее. И Чуя вдруг очень ясно осознал ещё одно: завтра утром он собирался привести в этот дом Ши-тяна. Этого самого «котёнка», к которому Рюноске во сне тянулся рукой, а в жизни — перерезал горло. И в их мире это называется не «проблема». Это называется угроза. Накахара развернулся. Злость поднялась из груди так быстро, словно всё это время только и ждала, когда её отпустят. Обжигающая волна — от сердца к плечам, к ладоням. Он даже не думал — тело знало, что делать и без мысли. Не орать. Не объяснять. Не читать нотации. Он хотел протянуть руку и впечатать этого черноволосого психопата в ближайшую стену, лицом, затылком — неважно. Ломать кости, пока тот хотя бы на секунду не почувствует то, что Чуя видел в каждом своём сне за год: как боль выжигает из тела остатки разума, как воздух исчезает из лёгких, не оставляя места ни стону, ни крику, ни тому самому имени, которым Рюноске оправдывал всё своё безумие. Он обернулся рывком, плечом, уже занося руку — — и встретился взглядом не с обсидиановой чёрнотой. Золото. Слишком яркое для этой промёрзшей кухни. Широкие зрачки, дыхание сбитое, плечи прижаты к стене — словно та была единственным, что держит оборотня на ногах. Шигетсу стоял в коридоре, почти у порога ванной, одной рукой упираясь в облупившуюся штукатурку. Пальцы — с когтями — вгрызлись в стену так, что вокруг ладони пошла сеть свежих трещин. Ушки подняты, настороженно повернуты вперёд. Шёрстка на хвосте встала дыбом, распушившись от холода и напряжения. Кончик хвоста подрагивал, едва касаясь пола. Он не мог не видеть. Из коридора просматривалась вся кухня: мягкий уголок с сидящим там брюнетом, стол, засыпанный стеклянной крошкой и кристаллами, распахнутый холодильник — с тем, что лежало на нижней полке. Но Шигетсу смотрел не на голову. И не на Акутагаву. Он смотрел на него. На своего господина. “Почему ты здесь?.. — стиснул зубы Чуя. — Ты же должен быть в особняке. Быть далеко от этого дома, от этой кухни, от этого холодильника.” — Я просто хотел увидеть его, — прозвучал за его спиной голос Рюноске. На крошечной кухне, пахнущей джином, смертью и апельсинами, эти слова разрезали ветхую ткань тишины особенно явно. — Ацуши, — добавил он после короткой паузы. — Хотя бы… так. Он не оправдывался. Не пытался придать этому вид «случайности» или «непреднамеренности». Просто констатировал факт — так же спокойно, как пару минут назад говорил о разбитых вещах, которые всё равно «остаются твоими». Выражение лица оборотня не изменилось. Шигетсу не дёрнулся, не рванулся вперёд, не прижал ушки к затылку. Он не отвёл золотых глаз в сторону, не коснулся Акутагавы взглядом. Он всё ещё смотрел только на него. Только на Чую. Губы оборотня едва шевельнулись — так, что чужой человек мог бы подумать, будто тот просто сбился дыханием. «Пожалуйста… не убивай», — прочитал Чуя по движению, без звука. Накахара побледнел. Сердце отозвалось острой, горькой болью. “Не убивай… ты говоришь это МНЕ? Мне, не ему?..” Чуя с усилием обернулся к холодильнику, перевел взгляд на голову еще раз. Он смотрел на светлые, неровно остриженные пряди. Полузакрытые глаза. Ресницы, белые, покрытые тонкой коркой полупрозрачного льда, отражающего слабый свет. «Что хуже, — мелькнуло в его сознании слишком ясно для этой безумной ночи, — подобрать похожую девчонку или оживить труп, заявив, что это теперь твоя собственность?» Мерзкое сравнение. Слишком честное. Мафиози сцепил зубы. Вдохнул глубоко, пытаясь взять себя в руки — так же, как пытался весь этот чертов год. Сгреб пару апельсинов со средней полки и закрыл дверцу холодильника, захлопнув ее в бессильной злости, что просилась наружу не криком — горькими слезами. “Я не убью, котенок. Не потому, что он мучается. Потому что, если убью его — рухнешь и ты. И тогда всё это… действительно будет зря”. Когда он обернулся обратно, к открытой двери в сторону коридора, там уже было пусто. Ни золотых глаз, мерцающих в полутьме, ни серебра звериных лап и ушей, слабо подсвеченных лазурью Способности. “Ушел…” — Чуя? — М? — тихо отозвался медноволосый мафиози, пытаясь совладать с бешено колотящимся сердцем. Мужчина перешёл к мойке, закатал рукава — ткань скользнула по предплечью, обнажив кожу, зябко сжавшуюся от холода. Открыл воду и принялся ополаскивать апельсины. Вода текла ровной, серебристой струёй, отскакивала от корки фруктов, стекала по пальцам. Это простое, бессмысленное действие хоть на что-то переключало руки, которым только что хотелось вцепиться кому-то в горло. — Почему ты вообще здесь? Говоришь со мной? Пьешь со мной? — Интонация была на удивление спокойной. Как будто Акутагаве было все равно, к чему сейчас приведут неосторожные слова. Чуя чуть скосил взгляд в его сторону. Брюнет сидел так же, как прежде: на мягком уголке, плечи чуть согнуты, локти на коленях, ладони близко к столу, к ловцу солнца. — Ты… хочешь убить меня после этого? — договорил Акутагава. — С чего такие идеи, киддо? — так же ровно отозвался Накахара. Он выключил воду, положил мокрые апельсины на доску. Нож лёг в руку привычно — холодная рукоять, знакомый вес. Лезвие вошло в мягкую мякоть почти бесшумно. Тонкая струйка сока скользнула по остро наточенному клинку. — Потому что я заслуживаю этого, — сказал Акутагава, не повышая голоса. — Разве нет? — добавил он после короткой паузы. — Из-за меня Ацуши… больше нет. Я убил его. Чуя хмыкнул. Резко, неприятно. Лезвие ещё раз врезалось в корку, отрезая тонкий ломоть. — Местами ты удивительно честный, — хмыкнул он. — Но и тут умудрился недоговорить. Он почувствовал, как взгляд Рюноске поднимается на него — тяжёлый, уставший. Разрезал ещё один апельсин, сложил ломтики в аккуратную кучку, только после этого повернулся к брюнету. — Что ты имеешь в виду?.. — спросил тот. Голос был хрипловатый, выдохшийся. В нём не было любопытства — только привычка дослушивать до конца. Чуя поставил нож, опёрся ладонью о стол и посмотрел на брюнета прямо. — Я не люблю принимать решения вслепую, — произнёс Накахара. — Даже если речь о том, кого можно… списать в расход. Он отвёл взгляд, на секунду задержался на тёмном окне, где отражались только они двое и бутылка на столе. — Проверил отчёты патологоанатома, — произнёс медленно. — О посмертном вскрытии, Акутагава. Та рана на шее… не была смертельной. Рюноске медленно поднял на него глаза. Взгляд был странный — не потрясённый даже. Скорее… пустой. Как у человека, у которого только что выбили из рук единственную опору, к которой он мог прижаться. — Несмертельной… — глухо повторил он. — Но он… Слова застряли. Как будто горло внезапно стянули изнутри. — Он умер позже, — тихо сказал Чуя. — Уже после. Мужчина снова взял нож, разрезал следующий апельсин, не глядя. — Замёрз. В том переулке. Где-то под утро. Каждое слово падало между ними, как камень в воду. — Один, — уже шёпотом. Плечи Рюноске дёрнулись, будто от удара. Пальцы вцепились в край стола. Взгляд соскользнул вниз — на свои руки, на кристалл, на мелкие порезы на коже. Чуя продолжил, не смягчая: — Так что… правда в том, что он просто не захотел жить дальше. Эта фраза была хуже любого «ты виноват» — потому что в ней не было простого обвинения. В ней было то, с чем приходилось жить самому Чуе: тебя тоже не выбрали в пользу жизни. — Это было его решение, — жёстко подвёл он. — Не твоё. Ты только… довёл его до края. Чуя сделал паузу. Дал этому слову — «довёл» — прозвучать ясно, полностью. — Но шагнул он сам, — закончил он тихо. Накахара ненадолго замолчал, и уже другим, более сухим голосом докинул: — Ацуши вообще иногда был таким же упрямым идиотом, как ты, Рюноске. В этом смысле вы друг друга стоите. Наверное, так и было с самого начала — просто никто из вас вовремя не заметил. Тишина растянулась между ними, вязкая, густая. Где-то наверху скрипнула лестница, в щель под дверью подтянулся новый порыв холодного воздуха. Чуя отвёл взгляд первым. Потянулся к бутылке, плеснул ещё джина себе и в чашу напротив. Поставил тарелку с аккуратно нарезанными ломтиками апельсинов между ними — словно это был обычный, домашний стол. — Ладно, — сказал он, якобы буднично. — Раз уж мы договорились оба не спать и не танцевать вокруг правды… Он слегка качнул бутылкой. — Ещё по одной? — спросил он. Вопрос звучал просто. Но под ним читалось и другое: Пей, киддо. Потому что после всего, что мы сейчас вслух произнесли, другого обезболивающего у нас на этой кухне всё равно нет.