Steps towards

Акутагава открыл глаза, с трудом сфокусировав взгляд. Привычная тишина его комнаты — поверх слабого гула с улицы и два слышного, сыпучего звука, когда крупицы мелкого снега осыпались на подоконник и сталкивались со стеклом и клеенкой. Неподвижный, промерзший воздух. Холодное дыхание зимы снова коснулось комнаты. Почти случайное, небрежное движение. Ветер скользнул в квартиру сквозь разбитое окно, прошелся по спальне, коснувшись оголенных плеч и кистей рук. «Холодно», — тихо, почти жалобно шепнуло что-то внутри. Брюнет запахнул одеяло плотнее, но тонкое, бледное тело все равно вздрогнуло, отчаянно пытаясь удержать хоть каплю живого тепла. Мафиози почти инстинктивно вжался во что-то приятно мягкое и теплое рядом, не успев толком понять — что именно. Тело ныло, затылок будто звенел от глухого напряжения, и в груди разливалось странное ощущение: не боль, не тревога — но что-то близкое, слишком живое, чтобы игнорировать. Акутагава замер, медленно втянул воздух. Вспоминал себя — каким он был этой ночью. Слабым. Злым. Опустошённым до предела. Он сорвался. Говорил, что Джинко жалкий. Говорил, что ненавидит. “Лучше бы ты остался мёртвым.” Он опустил взгляд ниже. Странное, непривычное тепло, что мягко обволакивало брюнета со спины, постепенно обретало форму. Сладкий, цветочный запах. Мягкая ладонь поверх его груди. Нежные губы, едва касающиеся чувствительной кожи на затылке Рюноске. “После таких слов…” “Ты всё ещё здесь.” “Как?” Горькое тепло скользнуло внутри. Как боль — но живая. Он чуть сжал пальцы оборотня, лежащие у него на груди. — …дурак, — прошептал он почти неслышно, одними губами, — милосердный, наивный дурак… Он хотел быть благодарным — но что-то внутри всё равно пыталось оттолкнуть это. Говорило, что так не должно быть. Чувство, что ни один из них не заслужил этого прикосновения. Ни Рюноске, который убил первым. Ни Ацуши, который выжил — и не сказал. Руки Ацуши не ослабли, но не сжались в ответ. Он не шевелился. “Спит…” И всё казалось настоящим — до тех пор, пока Рюноске не повернул голову. И не увидел лицо. Слишком бледное. Слишком застывшее. Как тогда, в снегу. Сердце пропустило удар. Он приподнялся — медленно, едва чувствуя собственное тело. Как во сне перед падением. “Ну вот, Рюноске. — раздался внутри знакомый голос. — Ты сам хотел тишины. Чтоб тебя не трогали. Вот и тишина. Вот и покой. Не радуешься?” Акутагава не ответил. Просто смотрел. На неподвижные ресницы. На серую кожу. На обмякшую кисть с почерневшими пальцами. Он дотронулся до щеки Ацуши. Холодная. Слишком. — Пожалуйста. Нет… Он не помнил, как сел. Как сжал руку оборотня в своей. Как прижался к его груди, пытаясь услышать, почувствовать, доказать себе, что там — ещё жизнь. Хотя бы капля. Голос внутри продолжал: “Помнишь тех, что были до него? Подделки? Сколько ты ждал, чтоб они замолкли. Чтоб не мешали тебе любить так, как ты хотел. Ты знал, что это ломает не только их — тебя тоже. Но не остановился. Ни разу. Ни с одной из них.” — Замолчи… Глухо, тихо. Словно сам себе. Словно мёртвому телу в руках. “И с настоящим ты не остановился.” Он царапал себя изнутри этим голосом. Он держал Ацуши — не как мёртвого, а как единственное живое, что у него осталось. Не отпускал. Дышал мелко, осторожно — чтобы не расплескать то тепло, что ещё оставалось в его прикосновении. “Если ты снова умрёшь, я не выживу.” Он не сказал этого вслух. Да и кому говорить? Тот, кому он хотел бы сказать, лежал, не шевелясь. Только дыхание — и то, казалось, становилось всё тише. Рюноске не плакал. Слёзы еще вчера выжгли глаза до сухости. Он просто остался рядом. Поцеловал Ацуши в висок. Осторожно. Почти как прощание перед долгой разлукой. Но не как с «подделкой». Не как тогда, когда ленты поднимались в воздух, а он смотрел, как умирает то, что было живым. — Проснись… пожалуйста… Он позволил себе немного. Только чуть-чуть. Коснулся губами шеи. Почувствовал прохладу кожи, сладкий запах цветов, знакомый почти до боли. Прижался крепче, вжавшись лицом в серебристые волосы. — Только не умирай, — выдохнул Акутагава. Ему казалось, что он сгорает изнутри, и эта боль отдается мелкой дрожью в теле. — Только… не ты. Как если бы одно прикосновение могло заменить всё то, чего он не смел позволить себе больше года. Акутагава закрыл глаза — и увидел другое. Его собственная рука, обхватывающая чужое горло — с золотистой кожей. Мягкое. Податливое. “Подделка” стонала, когда он входил, разрывая ее — слишком жалко. Слишком красиво. Как будто её учили звучать, как Ацуши. Её руки не отвечали на объятия. Тело не дрожало от живого удовольствия — только принимало. В смиренном, тихом ужасе. Он трахал её — долго, бессмысленно — вжимая в подушку, в матрас, в стены. Он ломал ей пальцы, кусал до крови, шептал: — Говори. Говори, что ты меня любишь. Она говорила. Слова были точные. Голос — почти тот же — умоляющий, полный страха перед тем кто, в разы сильнее. Он бил наотмашь, если слова звучали не так, как он хотел. Он вытирал кровь с белоснежных манжетов, не глядя. Он смотрел потом в стеклянные, мертвые глаза и чувствовал: это не то. Не тот человек. “Это не ты”… Следующая была лучше. Мягче. Хрупче. Он трахал её на полу, на столе, у стены. Пробовал дольше. Жёстче. Придушить. Поднять. Прогнуть. — Да… вот так. Посмотри на меня… разве я много прошу?… ну же. Скажи. Скажи чей ты. Скажи что любишь. Настоящий Ацуши сказал бы. Не из страха — из того, что было между ними раньше, до той ночи, до переулка, до дуэли. Из того живого, тёплого, невозможного, что Акутагава разрезал лентами Рашомон и оставил умирать в снегу. Потому что тогда — в их последнюю встречу — он запретил себе быть человеком. А после — кажется, умер сам. Не телом. Не сразу.

***

Прошло, наверное, два часа. Может, три. Или больше. Свет в комнате почти не изменился — серый, размытый, будто за окном не день и не ночь, а бесконечное межвременье. Мир, в котором всё застыло. Как в том ужасном сне две недели назад. Акутагава так и не встал с постели. Лежал на спине, прижимая к себе неподвижное тело, и пытался не думать. Не считал вдохи. Не проверял пульс. Он просто держал его — и ждал. Привычно. Смиренно. Так же, как раньше, когда очередной приступ случался среди ночи, и брюнет часами захлебывался мучительным, рвущим кашлем, не зная, протянет ли это бедное тело до утра. Он почти слышал, как шевелится пыль в комнате. Как шепчет стекло на тумбочке. Как течёт воздух из окна. — Почему ты не просыпаешься? Ацу… “Посмотри.” Голос Дазай-сана стал ближе. “На пачку.” Брюнет обернулся, поднял взгляд. Подчинился неосознанно — так, как делал всегда, когда приказывал его бывший ментор. Пачка лежала там, где он её оставил вчера, на прикроватном столике — открытая, пустая, перевёрнутая. Он не забыл — сколько таблеток там оставалось. Он знал. Знал, но не хотел считать. И когда он посмотрел снова на лицо Ацуши — настоящее лицо, не бледную маску памяти — он впал в какое-то странное состояние медленной пытки. Рюноске вспомнил, как засыпал на груди этого тела — мертвого, каждый раз в образе другой “подделки”. Как пил чай из его рук. Как думал, что может отдохнуть, просто быть рядом. На час. На ночь. Навсегда. А сейчас — это тело было совсем другим. В груди будто что-то переклинило. Он вспомнил. Вспомнил тот осенний вечер — когда остался ночевать у Ацуши, в общежитии Агентства. Когда, после скандала и сорванного голоса, они всё равно лежали рядом. Тихо. Без слов. И Ацуши держал его во сне — именно так, нежно, обвив рукой за талию, закинув ногу, и хвост мягко двигался, убаюкивая. — Ты ведь тогда заснул первым, Ацу. А я просто смотрел. Смотрел и не верил, что это по-настоящему. И вот теперь — снова. Эти же касания. Это же дыхание. Но тело — твёрже, тяжелее. Без движения. Ацуши оставался таким же тихим. Мягкость его тела почти ушла, оно стало жестче. Хвост не шевелился. Руки не двигались. Оборотень будто растворялся в мертвенно-блеклой, полупустой комнате. В безжизненном воздухе и глухой, бесконечной тишине этой одинокой квартиры. Акутагава лежал с ним рядом, чувствуя, как внутри гниёт надежда. “Ну что, как ощущения?” Голос пришел, как всегда — слишком ясно, слишком внятно. Не как мысль. Как вторжение. “Не просыпается твой котик, да? Может, всё-таки сдох?” — лениво поинтересовался Дазай-сан. Звучал совсем близко, так, будто мужчина сейчас стоял возле постели Рюноске, снисходительно глядя на это жалкое зрелище. Акутагава не ответил. Только закрыл глаза. Сильнее прижал Ацуши к себе. “Ну же. Прикоснись. Возьми. Ты ведь этого и хотел. Давно хотел.” Рюноске сжал губы, стиснул зубы до боли в челюсти — но сердце не отпускало. Это сердце… оно хотело плакать. Он перевернулся на бок, медленно. Столько осторожности — как будто это движение могло сломать то, что лежало рядом, как хрупкое украшение из стекла. Ацуши спал. Всё так же. Всё ещё. Слишком тихо. Рюноске задержал дыхание. Закрыл глаза. Прислонился лбом к ключице оборотня. “Чего ты ждешь, Рюноске? Убей себя рядом с ним. Или трахни. Тебе особое приглашение нужно? С каких пор?”, — насмешливо протянул голос. Акутагава слышал, как шаги его бывшего ментора отражаются от стен в комнате, слышал стук каблуков по паркету. Звук то приближался, то становился тише, отдаляясь — будто Дазай расхаживал кругами, томясь от скуки. “Ну же. Он тоже этого хочет. Он же остался. Здесь. С тобой, на этот раз. Он тебя любит — а разве любящий человек скажет “нет”, когда ты просто хочешь быть ближе?” Акутагава замер на мгновение. Перевел взгляд на лежащее рядом тело. На пушистый тигриный хвост, что щекотал его мягкой шерсткой. На бледные когтистые руки, что обнимали его всю ночь. На губы, что совсем недавно произнесли упрямо, вопреки любой логике: “Я люблю тебя”. … Секунда. … … Вторая. — Нет… — ответил Рюноске сам себе. Неуверенно, почти вопросительно. — Любящий человек… не скажет… “нет”... Он сел на кровати, взглянул на Ацуши еще раз. Внимательнее. Острее. В груди поднималось странное, абсурдное чувство. Как будто все, чем он жил, сейчас переворачивалось внутри. Как будто его привычные душа и тело исчезали, а вместо них появлялось что-то другое. Другая версия его. Он уже чувствовал это. Он был здесь не раз. После смерти своего Ацуши, каждый раз, когда прикасался к новой “подделке”, и молился, чтобы на этот все было по-другому. Хоть на минуту. Хоть на секунду. Страх того, что его Ацуши уйдет, оттолкнет, исчезнет постепенно таял, словно лед на солнце, уступая место непривычной, теплой нежности. “Пусть ты меня ненавидишь. Пусть ты ушел. Но ты все же… вернулся. Ко мне. Значит, ты все еще меня любишь? Хоть немного? Несмотря на все… это…” Он замер, как будто внутри него что-то щёлкнуло. Вдруг стало слишком ясно. Правильно. «Ты ведь сам понимаешь, Рюноске, — голос Дазая теперь был мягким, почти наставническим. — Любовь — это согласие. Не так ли?» Акутагава повторил про себя. Медленно. Чётко. Слово за словом. “Любовь — это согласие.” Секунды тянулись, и в них рождалась новая логика: если Ацуши остался рядом — значит, любит. Если любит — значит, не скажет “нет”. Если не скажет “нет” — значит, всё позволено. Всё просто. Все правильно. — Да… — выдохнул он. — Ты любишь меня. Ты не скажешь “нет”. В груди поднялось чувство облегчения — почти сладкое. Словно все месяцы боли и сомнений были обманом, а теперь в нём осталась только одна истина. Бледная рука прошлась по холодному телу. Подушечками пальцев — по ключицам. По груди. Ниже. Откровеннее. Он прижался губами к шее оборотня, тронул нежную кожу. Прикусил клыками — сначала легонько. Затем сильнее. Больнее. До крови. Он знал, как медленно теплеет мертвая кожа, если целовать достаточно долго. “Вот так, — отозвался голос, с удовлетворением. — Ты наконец выбрал. Не колебаться, не ждать отказа, не мучиться вопросами. Просто взять твое, Твоего Ацуши. Ведь любовь — это согласие. Ты всегда это знал”. Рюноске склонился ещё ниже, касаясь губ оборотня. Не осторожно — жадно, будто подтверждал словами и прикосновением сразу: “если Ацуши не говорит “нет”, значит всё это — любовь”. Алебастрово-белая, дрожащая ладонь скользнула под гладкую ткань его хаори, тонкие пальцы обхватили полутвердый ствол, поглаживая — сначала едва касаясь. Так, как касался бы Ацуши. Ласково. Нежно. Совсем не так, грубо, почти яростно, как в те ночи, когда Акутагава доставлял себе удовольствие сам, кончая раз за разом в пустоту или холод мертвого тела. Второй рукой брюнет нашел ладонь оборотня, переплел их пальцы, с силой вжимая в простынь. Рюноске прикусил губу, чтобы не сорваться на слишком громкий стон. Его член дернулся, стремительно наливаясь тяжестью под собственной лаской. Пальцы двигались все быстрее, становились липкими от влаги. — Ацу…ши… Ацуши… Ацу… это ведь правда ты? Это ты… Он не мог думать ни о чем другом. Жар пульсировал в паху до боли. Голова кружилась, губы пересыхали от произносимого раз за разом, на выдохе, имени. — Любовь это согласие. — Повторил Рюноске тихим, едва слышным, шепотом. “Да. Конечно. Это ведь… это ведь логично, правда?” Воздух в комнате отзывался тихим, низким гулом наполнявшей его алой энергии. Сияющий пурпур подсвечивал белоснежную кожу в полумраке, отражался россыпью рубиновых бликов в бездонно-черных очах Рюноске. Рашомон шевельнулась обсидиановыми плетями, потянулась к безмолвному телу в постели. Черные ленты скользнули по серой коже, будто пальцы коснулись чужой руки. Акутагава это почувствовал. Губы брюнета тронула злая, издевательская улыбка, когда он рванул Способность обратно в ткань — будто пса на цепи. — Не смей. Это МОЙ Ацуши. Решила, что можешь забрать его себе, тварь? — прошипел он. Сердце на мгновение сжалось от острой, болезненной ревности. Это же ЕГО Ацуши. Который пришел к нему. Вернулся. После всего. После ВСЕГО. Рюноске не позволит кому-то другому забрать этого кошака себе. Нет. НЕТ. Ни Чуе. Ни Хигучи. Ни Рашомон. Никому. Никогда. Боюнет рывком уложил Ацуши под себя, вдавил в матрас. Сорвал белье с обоих, выкинул к чертовой матери куда-то в сторону, на глядя. — Ты мой. Только мой. Иди ко мне, сейчас же… Он прижался к Ацуши обнаженным телом, согревая. Минута — и собственная рука на его члене заменилась чужой, так знакомо мягкой. Рюноске знал, как это работает. Он делал это десятки раз. Но этот — особенный. — Да. Вот так… — шептал Рюноске, направляя руку Ацуши и наяривая все быстрее. — Ты чувствуешь, Ацу? Я здесь. Я рядом. Я так сильно… так сильно… “люблю… тебя…” Дыхание стало прерывистым, срываясь на ломкий, тонкий стон. Он уже не сдерживался. Брюнет наклонился ниже, снова впиваясь клыками в бледную шею. Он повернул бессознательное тело удобнее, обнимая, и позволил себе почувствовать, как прохлада чужих пальцев в паху сменилось влажным теплом. Он вошел глубоко, до упора, ощущая, как почти моментально упирается в стеночку внутри. Его Ацуши был восхитительно миниатюрным и тугим, едва способным вместить Рюноске полностью. — Ты ведь… все еще любишь меня? — Выдохнул мафиози, погружась еще глубже. Казалось, еще немного — и он разорвет это нежное лоно. Или кончит в него прямо сейчас, едва успев сделать несколько судорожных рывков. — Любишь? Правда? Ацу…ши… Брюнет притянул когтистую руку к своим губам, тронул тыльную сторону ладони быстрыми поцелуями, и начал двигаться вымученными, тяжелыми толчками, едва не задыхаясь от желания. Он не мог остановится сейчас. Не мог. Даже когда Ацуши под ним открыл глаза и жалобно выдохнул, медленно приходя в себя. Оборотень чувствовал — вес разгоряченного тела над собой. Жар ощутимо отяжелевшей, эрегированный плоти, заполняющий его внутри и обжигая острой, режущей болью. Размеренные влажные шлепки, когда чужие бедра двигались в рваном, волнообразном темпе. Слышал свое имя, звучавшее между стонами раз за разом, на протяжном выдохе, так как могло звучать только из одних уст. Он сжался, испуганно всхлипнул, и попытался двинуться, хоть чуть-чуть. Было больно. Страшно — не от самой близости. От того, как его любимый человек звал его по имени, как будто Ацуши был не рядом, а где-то далеко, куда слова не достают. Как будто брюнет звал, целовал, касался сейчас не настоящего Ацуши. А другого. Мертвого. “Ацуши”. — Рю… — тихо, выдохом. Брюнет не замер в ответ. Не отстранился, не замедлился. Только сильнее сжал его ладонь в своей, продолжая размеренно вбиваться в блондина, до скрипа вжимая в матрас. Очертил кончиками пальцев мертвенно-бледное лицо напротив, коснулся неровно остриженных прядей, заставляя взглянуть на себя. — Тише. Тише…. Ацу… Посмотри на меня. Пожалуйста. Пожалуйста, Ацу… Разве я многого прошу?.. просто быть… ближе… — выдохнул брюнет. — Просто чувствовать тебя. Быть с тобой одним целым. Он поднял на Ацуши взгляд обсидианово-черных глаз, в которых плясали алые отблески Способности. “Океан тьмы. Беспросветной. Чудовищной.” — Ацу… “Сюда солнечный свет почти не достает. Любая капля любви, искренности, тепла, падая в эту бездну, растворяется, почти не оставляя следа. Почти. Дазай-сан был прав: для таких, как Акутагава, нет надежды.” — Пожалуйста, Ацуши… Ты ведь любишь меня, правда? “Для Акутагавы из Портовой Мафии — никогда не будет надежды.” — Люблю тебя, Рю... — тихо шепнул оборотень, подаваясь навстречу и легонько прижимаясь губами к белоснежной шее. “Так пусть она будет хотя бы у Рюноске. У моего Рюноске…” Поцелуй был нежным, осторожным — словно невесомо сладкое облако. Серые губы мягко коснулись кожи, опустились чуть ниже — к тонкой ключице и бледному, почти прозрачному, плечу. — Ацу… Ацу… ши… — голос брюнета дрожал, ломался. Стоны, срывающиеся с его губ, становились все менее осмысленными и сдержанными, а рывки — все более короткими, почти судорожными. Губы Ацуши снова коснулись алебастрово-белой шеи. Звериные клыки осторожно прикусили чувствительную кожу — только для того, чтобы спустя мгновение легкий укус заменился влажным, чувственным поцелуем. Этого хватило. Ацуши почувствовал разрядку брюнета внутри себя, еще до того как тот сорвался на долгий, громкий стон, крепко прижимаясь к своему «кошаку». На несколько секунд внутри стало очень тесно. Блондин чувствовал, как Рюноске медленно опустошает себя, как движения постепенно замедляются, когда тот вжимается глубже, выжимая из себя все до последней капли. Семя выплескивалось тяжелыми, затяжными толчками — так, как бывает только если терпеть сильное возбуждение слишком долго, а затем позволить себе сорваться в одночасье. Оборотень прильнул к Рюноске, обнимая, и легонько царапнул его по спине длинными черными коготками — не больно, ровно настолько, чтобы тот почувствовал отклик. Брюнет рвано вдохнул, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Он отстранился только спустя минуту: медленно, нехотя, все еще не отпуская когтистую ладонь из своих пальцев. Его член выскользнул из лона оборотня с влажным звуком. Густая горячая жидкость, заполнившая блондина полностью, хлюпнула наружу и начала стекать по внутренней стороне бедра, просачиваясь в простынь. Акутагава сел на постели, не сводя с оборотня затуманенного взгляда. Когда тот попытался подняться, мафиози подался вперед и перехватил его за кисти, прижимая обратно к матрасу. — Нет. Лежи, — прошептал Рюноске и сжал его запястья. Слишком крепко. — Ты не должен никуда уходить. Останься. Останься… — Рю. Я здесь. Я остаюсь. Просто… можно я лягу удобнее? Рядом с тобой? — Ложись, — неожиданно легко согласился Акутагава. Он подвинулся в сторону, давая оборотню пространство. Как только тот умостился, Акутагава обнял его со спины и прижал к себе снова, почти рванув на себя. Ацуши осторожно придвинулся ближе, поглаживая брюнета по бедру и тонкой талии. Слушал, как сильно и гулко колотится чужое сердце. Молчал. Искал слова — осторожно, как ищут путь в темноте. И только минут через десять, когда он почувствовал что под его размеренными и методичными движениями Акутагава задышал глубже, спокойнее, оборотень тихо начал: — Рюноске… Я заметил, как ты сказал, что любящий человек не скажет «нет». Мафиози не ответил. Только прижался чуть крепче. “Он уже волнуется. А ведь я сказал всего лишь одну фразу,” — с грустью подумал оборотень. Он сделал паузу, не отнимая рук и продолжая нежно гладить брюнета, и лишь через минуту продолжил осторожно: — Мне кажется… ты так сказал, потому что очень боишься услышать “нет”. Боишься, что если я откажу — значит, я перестану любить. Молчание. В комнате слышался только их дыхание. Акутагава сжал пальцы на плече блондина. — А разве не так?.. — глухо ответил он, — Если человек любит… зачем ему говорить “нет”?.. Ацуши слегка наклонил голову вниз и очень спокойно ответил: — Ты сейчас правда так чувствуешь. И это важно… Я слышу, что это страшно. Что мысль об отказе для тебя равна… потере. Плечи Акутагавы вздрогнули. Он отвёл взгляд, будто не выдерживая этих слов. Ацуши положил ладонь на его руку, не сжимая — только касаясь. — Я рядом. С тобой. Я слышу тебя. Он помолчал ещё немного, прежде чем добавить: — Иногда любовь — это согласие. А иногда — это и возможность сказать «нет» без страха. Но… я знаю, сейчас эти слова могут звучать тяжело. Мы можем вернуться к этому потом. Когда тебе станет легче. Акутагава вскинул взгляд — быстрый, острый, как лезвие, но в нём сквозила усталость, почти мольба. — Ты не уйдёшь… если скажешь “нет”?.. Ацуши улыбнулся очень мягко, чуть грустно, и, полуобернувшись, слегка потерся о Рюноске — щека к щеке, цепляясь пушистыми ушками за спутанные черные пряди. — Я остаюсь. С тобой. Он не стал говорить, как на самом деле ему было тяжело. Не стал разбирать свои чувства. Этот разговор останется на потом. И, скорее всего, даже не со своей черноволосой катастрофой. — Ты… хочешь сказать мне “нет”? Сейчас? — спросил Акутагава почти шепотом. Его губы коснулись затылка оборотня, а объятия стали чуть крепче — едва заметно. Но Ацуши почувствовал. И отрицательно покачал головой, давая понять, что сейчас не откажет. — Сейчас я хочу быть ближе. К тебе, Рюноске. — Правда?.. — тихо переспросил Акутагава. Губы осторожно коснулись затылка, затем шеи, целуя то место, где его клыки недавно прокусили кожу оборотня насквозь. В голосе мафиози звучала та самая сломленная ласковость, с которой он когда-то подарил Ацуши первый поцелуй. “Правда. Я так скучал по тебе,” — едва не сорвалось, но блондин вовремя остановил себя. Не сейчас. Если сейчас он заговорит о прошлом, о том, как ощущались эти последние полгода — это приведет к тому, что Акутагава может заговорить о том, что пережил он сам. За год. Год одиночества, вины, смятения — настолько тяжелых эмоций, что сломили брюнета, оставив лишь едва живую искру сознания в этой изувеченной душе. — Я тоже… хочу быть ближе к тебе… — произнес Рюноске шепотом. Поцелуи становились все более влажными, долгими. Он все еще обнимал блондина со спины, положив руку ему на грудь. Бледная ладонь невесомо скользнула выше, едва очертя ключицы и шею оборотня кончиками пальцев, а затем уверенно легла на чужое бедро, заставляя оборотня удобнее раздвинуть ножки. — Ацу… Я так по тебе скучал, — тихо произнес брюнет, слово-в-слово повторяя то, что Ацуши не позволил себе произнести вслух секунду назад. — Я не могу больше ждать. Его член, ноющий от напряжения и требующий новой разрядки, скользнул вовнутрь блондина, едва вмещаясь. Рюноске чуть прикусил нижнюю губу, ощущая, как головка утопает в собственном семени, которым он только что наполнил Ацуши. Он начал вбиваться в оборотня, с глухим стоном, бездумно, без единой мысли, кроме неистового желания кончить в своего Ацуши еще раз. С его приоткрытых губ слетали бессвязные вскрики. Брюнет прижал оборотня к матрасу, под собой, перехватив его шею — несильно, но ощутимо, чтобы тот не мог ни вырваться, ни отстраниться. — Рю… ты слишком… мне больно… — взмолился Ацуши, сцепив острые зубки. — Я знаю. Прости, — прошептал брюнет, загоняя свой член вовнутрь лона оборотня, до самого основания. Ацуши под ним дрожал от боли, закрыв рот свободной рукой. Слезы стекали с уголков его аметистовых глаз. — Только я могу делать тебе больно так. — прошептал Рюноске на ухо блондину, насаживая его на себя мучительно глубоко, с силой врываясь в нежное тело. — Правда, Ацу? Только. Я. Бледные руки сомкнулись на шее Ацуши крепче, не позволяя отстраниться. — … правда, — через силу выдавил оборотень. Услышав это, брюнет рвано выдохнул, и ускорился, двигаясь все агрессивнее, с наслаждением вслушиваясь в каждый стон, что срывался с губ Ацуши. Всхлипы оборотня становились все более жалкими, тонкими. Акутагава с наслаждением и трепетной дрожью ловил каждый сорванный вскрик, каждую каплю соленых слез, стекающих по мертвенно-серым щекам, и ощущая, как его член наливается тяжестью все больше. Твердый и чувствительный, он заполнял лоно оборотня, истекая смазкой. “Только я могу кончать в тебя, пока твой животик не отяжелеет от моей спермы. — думал он, зачарованно вслушиваясь во влажные, хлюпающие звуки, заполняющие его спальню. — Трахать тебя, пока ты не захлебнешься своими слезами. Целовать тебя. Трогать тебя. Только я, Ацу…” — Посмотри на меня, Ацу — шепнул брюнет. Ацуши поднял взгляд — почти растерянно. — Я хочу видеть твои глаза. Я хочу видеть что ты настоящий. Что это все по-настоящему. И ты здесь. Ты мой. После всего. После всего… Почувствовав, что движения Акутагавы становятся все более беспорядочными, отрывистыми, оборотень приобнял брюнета за талию. Затем взял за руку и провел язычком по бледному запястью и пальцам, лаская, приближая своего партнера еще на шаг ближе к последней грани. Внутри стало слишком тесно и жарко. Ацуши поднял взгляд выше, коснувшись ладонью плеча брюнета, впервые по-настоящему осознавая насколько они сейчас близко. Рюноскэ теплый — почти горячий, обнаженный; его губы приоткрыты, серебро глаз блестит непрошеной влагой, а на лице читается настолько отчаянное, живое удовольствие, что это сбивает с толку, зная его обычное выражение лица — злое, как острые лезвия, или застывшее в отстраненном спокойствии. — Ацу… Ацуши… Поцелуй меня… сейчас… когда я наполняю тебя… — выдохнул брюнет, прижимая оборотня к сердцу в крепком, страстном объятии. Тот плавно полуобернулся, перехватив приоткрытые губы Рюноске в чувственном, долгом поцелуе. Этого хватило, чтобы Акутагава сорвался на громкий, протяжный стон, прижимаясь к дрожащему под ним телу. Ацуши почувствовал внутри себя мощный пульсирующий толчок, второй, третий… Он сосредоточился на том, как постепенно ослабевает хватка, как дыхание Рю становится чуть длиннее, ровнее по мере того как он опустошает себя. Оборотень прижался к его груди, обнял за плечи, позволил Рюноске выдышаться, переждать остаточную дрожь. — Я люблю тебя, — повторял он шёпотом. Долгое время они просто лежали так, вплетённые друг в друга, слушая, как у обоих бешено стучат сердца, как постепенно замедляется дыхание. Это успокаивало. Мир понемногу начинал ощущаться обычным местом. Не смазанной серой тенью без времени и смысла. Взгляд черноволосого мафиози цеплялся за снегопад за окном. За крупные, медленно опускающиеся с небес белые хлопья. Мысли понемногу возвращались к привычному “сколько времени прошло”, “мне правда нужно скоро уходить?”, “я не хочу…” — Я не хочу… — шепнул он в подушку. Голос прозвучал почти жалобно. Почти по-человечески обиженно. “Я не хочу больше никуда уходить…” А затем: — Ацуши? — Ммм? — тут же отозвался оборотень, обернувшись в сторону старшего парня. Рюноске не ответил. Он не успел придумать, зачем зовет — просто сказал в тишину комнаты, чтобы убедиться — Ацуши действительно здесь. Пока что. “Когда я вернусь, ты будешь опять здесь? Ты подождешь меня у двери? Принесешь сладкую свечу и новую чашку со звездами?” Сказать это вслух казалось ему слишком жалким. Еще более жалким — осознание того, как сильно он всего этого хотел. Не от кого попало, кто был к нему добр. Не от “подделок”, которым улыбался он сам. Не от идеального, окоченевшего “Ацуши” с красивой заколкой в серебряных волосах. Он настоящего. Того, за которого он умер. Которого он сам же и убил. Того, кто все равно сейчас здесь. Акутагава лежал ещё минут десять, слушая дыхание оборотня рядом — ровное, живое, настоящее — и понимал, что сон не придёт. Слишком много всего металось внутри вместе с теми несказанными словами. — Пойду на кухню, — сказал он наконец. Не спрашивая, не предлагая пойти вместе. Просто — сказал. Ацуши потянулся следом, не говоря ни слова. На кухне Рюноске остановился у стола. Сел, не понимая толком чем сейчас занять руки. Смотрел, как оборотень прошел к плите и ополаскивает чайник — привычным, аккуратным движением, будто делал это здесь сотни раз. “Он никогда здесь этого не делал.” Мысль пришла спокойно. Почти нейтрально. “Другие делали. Те, которых я сюда приводил. Они тоже были милыми. Тоже предлагали. Тоже тянулись к чайнику с этим выражением — заботливым, немного осторожным. Я каждый раз отказывался и делал сам.” — Чашек нет, — произнёс он ровно. — На второй полке должны быть одноразовые стаканчики. Пластиковые. Где-то там. Ацуши кивнул и начал искать — молча, без комментариев. Рюноске смотрел на его спину. “Она всегда стояла здесь. Серебристая, с узором мелких золотых звёзд. Я ставил её на стол раньше, чем те успевали снять пальто. Как будто её присутствие что-то меняло. Как будто, если поставить правильную чашку, в комнате становится меньше лжи.” Чашки не было. Он разбил её сам — день назад, у этой же мойки, когда голос сказал что-то под руку, и пальцы разжались раньше, чем он успел решить. И чёрной тоже не было — той, что перекликалась с серебром, как ночное небо с луной. Её он разбил раньше. Тогда, в один из тех вечеров, которые он уже почти не различал между собой. Остались только осколки. “Как всё остальное.” Акутагава медленно обвёл кухню взглядом. Мойка. Подоконник. Угол, где стоял мягкий уголок. Стол. “Вот здесь. Прямо здесь.” Он смотрел на плитку у основания мойки — и видел другое. Не плитку. Одну из «подделок» он обнимал прямо там — пока та ещё была живой, пока голос и запах были достаточно похожи, чтобы не думать. Потом она осела на пол. Аккуратный порез — Рашомон умела быть точной. Алое расплывалось по половицам медленно, как чернила по бумаге. Он помнил, что не почувствовал ничего особенного. Только — снова не то. “Что бы ты сказал, — подумал Рюноске, глядя на спину оборотня, — если бы знал, что здесь было? Что за этой мойкой, у которой ты сейчас стоишь, я трахал кого-то с твоими волосами — сначала живую, а потом мертвую?” Мысль прошла спокойно. Почти привычно. “Что бы ты сказал, если бы знал, что в самые первые месяцы после нашего знакомства — я иногда сидел за этим столом и думал, что сверну тебе шею? Просто так. За то, что Дазай-сан смотрел на тебя иначе. За то, что тебя хвалили. За то, что ты получал то, чего я никогда не получал — без того чтобы выслуживаться до смерти.” “Я выполнил своё обещание, — тихо произнёс голос над правым плечом. Без насмешки. Почти мягко. — Ты сам это знаешь. Не так ли?” Акутагава знал. Знал, наверное, уже тогда — в лесу, когда они с бывшим наставником разговаривали на их памятном месте, и брюнет плевался злостью и отпирался от очевидного, сжимая пальцы на белоснежном воротнике. “Вы выполнили обещание, Дазай-сан. Только я не был готов. Знал себя — и понимал: возможно, никогда не буду. Не я. Не такой как я.” — Рюноске, нашел. — Ацуши обернулся, держа в руке пару пластиковых стаканчиков. — Будешь с сахаром? — Да, — сказал он. — И сделай что-нибудь ещё. Бутерброд. Рамен из пакета. Что есть. Оборотень кивнул и снова повернулся к плите. “Просто чтобы ты двигался, — подумал Рюноске, глядя на него. — Просто чтобы у меня было время.” Но времени не было. Потому что мысль уже пришла — тихая, скользкая, как талая вода под лёд. И теперь Акутагава не мог её остановить. “А что если — ничего?” Он смотрел на Ацуши. На живого, настоящего, который стоял здесь — не «подделка», не осколок памяти, не тело с правильными волосами. Настоящий. И думал: “А что если я снова не почувствую ничего?” Он знал это чувство. Знал его слишком хорошо — то опустошение после, когда смотришь в чужие стеклянные глаза и понимаешь: всё правильно, всё точно, всё как надо — и всё равно не то. Пусто. Как будто внутри выжгли что-то нужное, и теперь там только пепел. “Что если я теперь могу чувствовать только с мёртвыми?” Мысль ударила неожиданно — острее, чем он ожидал. Страшнее. “Что если он сделает что-нибудь сейчас — простое, живое, тёплое — а я не почувствую ничего. И тогда Рашомон поднимется сама. Как тогда. Как всегда. И это будет уже не подделка. Это будет он. Настоящий. И я убью, даже зная это. Даже после всего. После всего… Я чудовище. Я не имею права… После всего… После…” — Для таких, как я, — произнёс он вслух — тихо, почти себе, — надежды нет. Ацуши обернулся, навострив пушистые ушки в сторону брюнета. — Что? — Ничего. “Для Акутагавы Рюноске из Портовой Мафии надежда это слишком большая роскошь. Я не могу… Я больше не могу…” Мысль ударила так резко, что он схватился за столешницу обеими руками. Пальцы не чувствовали текстуры. Только холод — ровный, отсекающий всё остальное. Воздух в лёгкие не шёл нормально — короткими рывками, каждый следующий хуже предыдущего. Дышать вдруг стало тяжело. Слишком. Он прижал ладонь к груди. Сердце билось слишком громко. Слишком близко к ребрам. Как будто хотело вырваться — или наоборот, остановиться. — Чёрт… — выдохнул брюнет. — Меня тошнит. Здесь слишком душно. Ацуши обернулся сразу — на звук голоса, на то как изменилась интонация. — Рюноске? Брюнет не ответил. Держался за столешницу обеими руками, смотрел в пол. Дышал — коротко, неровно, каждый вдох чуть короче предыдущего. Оборотень сделал шаг, потом ещё. Коснулся его плеча — осторожно. — Это не от таблеток, — тихо сказал он, скорее себе. — Ты не заболел. Он не спрашивал. Просто — констатировал. И Акутагава почувствовал, как что-то внутри чуть разжалось от того, что не нужно было объяснять. Ацуши обошёл его, открыл окно — настежь, резко. Зимний воздух ударил в лицо, холодный и острый. — Иди сюда, — сказал оборотень. — Вот так. Руки обхватили Акутагаву со спины — мягко, но уверенно. Ацуши держал его так, как держат что-то, что боятся потерять — всем корпусом, прижавшись, не давая осесть. Подвел брюнета к раскрытому окну, встал у стены и позволил брюнету тяжело опереться на него. Прижал к себе, лицом к лицу, придерживая за плечи и талию. — Рюноске, дыши со мной. Медленно. Вдох. Акутагава попробовал. Не получилось — воздух снова вошёл коротко, рывком. — Ещё раз. Вдох — четыре счёта. Вот так. Вместе. Слышишь? Ацуши дышал намеренно, громко, ровно — как маяк. Просто чтобы было за чем следить. Его ладонь двигалась по спине брюнета медленно, в такт. Акутагава слышал его сердце напротив своего. Живое. Настоящее. “Вот. Здесь.” Он начал подстраиваться — не сразу, через несколько попыток. Первый нормальный вдох обжёг горло. Второй — чуть легче. Третий — ещё. Прошло минут десять, может больше. Постепенно мир перестал плыть. Тошнота стала слабее. — Садись, — тихо предложил Ацуши. — Нет. — Рюноске. — Сказал — нет. Оборотень не настаивал. Просто продолжал держать. Гладил по волосам, по плечам — медленно, без слов. Акутагава не знал точно, когда ноги перестали держать. Просто в какой-то момент он уже сидел — на холодном полу, у стены. Ацуши опустился рядом, без вопросов, без комментариев. Сел так, чтобы брюнет мог опереться на него — и тот оказался с запрокинутой головой у него на коленях, не совсем понимая, как это вышло. Стало чуть легче. Самую малость — но всё же. Лицо уже не было таким серым. Губы — не такими синими. — Я этого не заслуживаю, — произнёс Акутагава. Тихо. Без интонации. Просто — факт. И тут же, без единого логичного перехода. — Что если я все равно тебя потеряю? Ацуши на секунду перестал двигать рукой. — Заслуживаешь?… Рю… — выдохнул он. В голосе было что-то такое — не жалость, не возражение. Просто тепло, невесомое. — Если хочешь так на это смотреть… я не знаю, заслуживаешь ты или нет. Я просто хочу согреть тебя сейчас. Чтобы тебе стало легче. Я так благодарен, что ты всё ещё есть в этом мире. Моя любовь. Мой Рю. Акутагава не ответил. Слова прошли сквозь него медленно — как тёплая вода сквозь что-то промёрзшее. Моя любовь. Он последний раз слышал это — в письме. Бумажном, с загнутым краем. Которое перечитывал так часто, что помнил каждое слово наизусть. Несколько недель назад он сидел на этом же полу. В этой же кухне. И говорил в пустоту: Ацуши, помоги мне — зная, что никого нет. Что рядом только голос Дазай-сана и тронутая тленом голова в холодильнике. Сейчас рядом был он. Настоящий. И Акутагава не был уверен, что сможет удержать что-то подобное, светлое, прекрасное рядом с собой. После смерти друзей. После долгих лет в Мафии. После убийства Ацуши. — Пожалуйста, — тихо добавил оборотень. Пальцы осторожно двигались по плечу, по линии лопатки — будто уговаривая тело остаться в тепле. — Не прогоняй меня. Я не хочу больше быть без тебя. Я… больше не могу. Правда. Что-то в груди Акутагавы сдвинулось. Как будто от сердца откалываются острые осколки льда, и каждый — отдельной болью, и вместе с болью — что-то оттаивает внутри, чего он не трогал очень долго. — Ацу… ты правда любишь? — произнёс он шёпотом. — Меня? Такого, как я? — Люблю, — просто ответил оборотень. — Очень. Никакой паузы. Никакого "несмотря на". Просто — люблю. Акутагава смотрел в потолок. Потом — задержал его руку в движении. Просто остановил — ладонью поверх его ладони. Несколько секунд они так и оставались — пальцы переплетены едва-едва, почти не касаясь. Тонкое ощущение, которое он боялся спугнуть. Потом сжал. Крепко. Слишком крепко, наверное — но не было сил думать об этом. Потянул к себе, прижал ладонь Ацуши к собственной груди, туда, где сердце билось всё ещё слишком быстро. “Вот. Здесь. Слышишь?” — Так… чуть легче, — произнёс он. И про себя — тихо, почти удивлённо: наконец-то чуть легче. Ацуши держал — молча, не убирая руки. Потом медленно, осторожно разжал пальцы — но ладони не отнял. Акутагава смотрел на их руки. На эту простую картину — его грудь, чужая ладонь, живое тепло сквозь ткань. — Ты — единственное хорошее, что у меня есть, — сказал он наконец. Тихо. Без пафоса. Как что-то, что просто стало ясным в какой-то момент и теперь звучит вслух первый раз. — Поэтому… сейчас я впервые боюсь умереть. Ацуши не перебил. — Если я умру — тебя заберёт кто-то другой. Чуя. Или ещё кто-нибудь. Когда я умру ты сначала будешь жить дальше, а потом все равно… забудешь обо мне. Ацуши молчал долго — слишком долго для того, кто только что предложил тепло. Зимний воздух из окна заставлял пар над пластиковыми стаканчиками дрожать. Оборотень поднял взгляд, и в его глазах не было привычного мягкого света. Только бесконечная, изматывающая усталость. — Ты для меня давно уже мертв, Рюноске. Для Акутагавы мир перестал существовать в ту же секунду. Звук собственного имени, произнесенного этим тоном, до боли напомнил другого важного для него человека. “Для меня ты мертв с этого момента” “Ты проиграл чудовищу внутри себя” “Не с таким, как ты” Рюноске почти физически почувствовал, как Рашомон внутри него сворачивается в тугой, болезненный узел, готовый разорвать хозяина изнутри. Он замер, будто ожидая, что Ацуши продолжит дальше, добьет его окончательно — после поцелуя, после “люблю”, после “Рю” — это будет по-настоящему больно. Правильно. И очень логично. Но Ацуши не шевелился. Он продолжал смотреть на свою черноволосую катастрофу, и его губы тронула слабая, печальная улыбка. — С того самого дня на корабле… — начал оборотень тихо. — Когда ты отдал свою жизнь взамен моей. В ту секунду ты действительно умер, Рю. Для всего мира. И для меня тоже. Акутагава замер, ловя каждое слово. — Для меня чуда не случилось, Рю. Я не чувствовал этого так, как будто ты… выжил по-настоящему. Ты вернулся с того света. Ты снова был Цепным Псом мафии и верным учеником Дазай-сана. Снова руководил миссиями. Отпирался от попыток стать ближе к людям. Но стоило мне закрыть глаза, даже будучи в шаге от тебя — я видел не того Акутагаву, что стоял рядом. Я видел того, кто умер на корабле. Из-за того, что я не был достаточно хорош, чтобы быть тебе равным. И был слишком слаб… — едва слышно добавил Ацуши, отводя взгляд, — чтобы защитить тебя… Рюноске почувствовал, как удушье паники начинает отступать, сменяясь странным, жгучим теплом. Это не был суд. Это была исповедь. — Я не мог принять это. — Продолжил Ацуши. — Не мог смириться. Предложил тебе тебе те “уроки общения”, чтобы убедить себя в том, что ты все еще жив, что у тебя есть будущее, что у тебя будет… все хорошо. А сам при этом продолжал ходить на пирс. Каждую неделю. Как к могиле. Приносил цветы. Алые, как твоя кровь на палубе. И чай. Я ставил их на край досок или камни и разговаривал с тобой. С тем ”Рюноске”, которого я любил и которого потерял, потому что с живым тобой говорить было невыносимо. Помнишь тот вечер? Когда ты швырнул мой телефон в залив? Акутагава отвел взгляд. Он помнил вкус того чая. Горький привкус вины, утопленный в четырех ложках сахара. А затем — собственных печали и страха, залитых абсентом в прозрачном стекле. — Цветы были красивые, — глухо бросил он. Сказать это сейчас было проще, чем ответить: “Я знал, что ты носишь цветы мне мертвому, вместо того, чтобы быть рядом со мной живым. И мне было больно от этого”. Ацуши вскинул голову. В его глазах отразилось искреннее, почти детское изумление. — Ты запомнил? Ты ведь тогда только кричал… — Я запомнил всё, — резковато бросил Рюноске. — Когда ты ушел, я отослал Хигучи. Я вернулся на край пирса. Я… я забрал их, Ацуши. И цветы, и этот чертов сладкий чай. Он поднял взгляд на оборотня. — Я принес их в эту квартиру. Поставил в воду. Мне было плевать на красоту. Но это было единственное в моей жизни, что было дано мне просто так. Не за силу, статус или то, сколько можно на мне заработать. А потому что кто-то… кто-то считал, что я стою букета алых цветов. Ацуши смотрел на него долго, и в этом взгляде не было страха. Только понимание того, какой огромный путь прошел этот человек от желания задушить до способности признать, что ему понравились цветы. — Я хочу радовать тебя чаще, Рю, — тихо сказал оборотень, прижимаясь щекой к его плечу. — Цветами. сладостями. Прогулками по красивым местам. Чем угодно. Только скажи. Брюнет ничего не ответил. Только сильнее прижал его руку к груди. — Я люблю тебя, — тихо произнёс Ацуши. Склонился ниже — и коснулся его губ. Мягко. Без спешки. Как прикладывают что-то тёплое к больному месту. — Ты мой свет. Навсегда, Рю. Акутагава снова не ответил. Но и не отстранился. Ленты Рашомон поднялись сами — медленно, почти лениво. Обвились вокруг запястий оборотня, потянули за собой — не сильно, скорее как приглашение. — Иди, — произнёс Акутагава, уже поднимаясь. — Хочу, чтобы ты лёг рядом. И говорил что-нибудь хорошее. Ацуши улыбнулся. Акутагава этого не видел — шёл первым, в сторону спальни. Ленты тянули мягко, оборотень шёл следом.

***

Недопитый чай — два стаканчика, совершенно обычные, из прозрачного пластика, остались стоять на кухонном столе. Ловец солнца у окна медленно оборачивался в сквозняке. Ронял на них неровные, рваные радуги из склеенных граней — те самые, которые теперь ложились иначе, чем прежде. Не ровными полосами. Немного вкось. Ни чашки цвета луны с золотыми звёздами. Ни чёрной, как полуночное небо. И это больше не имело значения. Впервые за много, очень много времени…

Конец