Steps towards

— Сбегаешь, Джинко? Голос Акутагавы — тихий, хрипловатый от долгого молчания на морозе — разрезал гул метели. Оборотень вскинул взгляд и замер. Телефон в его руке едва не выскользнул из онемевших пальцев. Он не ожидал его здесь. После всего, что произошло у озера, после этой жгучей, несправедливой лжи, он меньше всего ожидал услышать это прозвище. Золотисто-фиолетовые глаза Ацуши на мгновение метнулись за плечо мафиози. Девушка стояла у машины. Живая. Невредимая. С испуганным, растерянным лицом, прижимая ладонь к губам — но абсолютно целая. На её шее не было алых полос. Прическа — та же, что и была. Без неровных прядей или серебристой заколки в волосах. “Он её не убил. Не тронул.” Мысль пришла — и не принесла ни облегчения, ни радости. Только что-то тупое и неприятное, обращённое внутрь. Жалость. На этот раз — к себе самому. “Тогда кто здесь сошёл с ума? Я? Я, который вломился и орал, потому что не выдержал одной мысли — а он…” Рюноске наклонил голову чуть в сторону. Черные, как бездонный колодец, глаза смотрели прямо, не мигая. Он обошёл машину спереди — медленно, скользнув ладонью по капоту. Движение вышло неровным — Ацуши заметил, как бледные пальцы брюнета на секунду тяжело оперлись о мокрый, заляпанный снегом капот машины. Металл жалобно звякнул под его весом. Акутагава явно с трудом удерживал равновесие, его шатало от усталости, но взгляд оставался таким же ровным, как обычно. Девушка у машины инстинктивно шагнула назад, ближе к спасительному жёлтому свету из дверей кафе. Ацуши тоже. Но позади была только холодная стена придорожной забегаловки. Акутагава остановился вплотную. Между ними не было и полуметра. Жёлтый, ослепительный свет вывески бил Ацуши прямо в лицо, заставляя щуриться, выхватывая иней на его ресницах. — Ты вроде пришёл, чтобы со мной увидеться, — произнёс Рюноске. Это не было вопросом. Голос звучал тускло и ровно. — Так в чём проблема? Передумал? — Брюнет чуть наклонил голову, изучая побелевшее лицо Ацуши. — Оказалось, что не так уж и рад меня видеть, если я не подыхаю где-нибудь в канаве и никого не режу? Ацуши молчал. Он смотрел в эти пустые глаза напротив и понимал, что задыхается. Десять дней молчания в квартире, жестокость на озере, а теперь — это. Акутагава стоял так близко, что Ацуши будто чувствовал исходящий от него яд. И под этой холодной издевкой оборотень отчетливо слышал еще кое-что. Молчаливое, невысказанное признание: Я видел, что ты собирался уйти. И я это так не оставлю. Когтистые пальцы вцепились в телефон с такой силой, что дешевый пластик корпуса жалобно скрипнул. Здесь, у кафе, под неоновым светом вывески, Ацуши выглядел иначе, чем у озера. Ярость ушла — осталось то, что было под ней. Меланхоличная сирень глаз с серповидным ободком золота, пушистые серебристые ушки, опущенные вниз. Выражение лица — не злое, не дикое. Просто печальное. До горечи смущённое. Так выглядят люди, когда понимают, что им тут не рады, но и податься им больше некуда. Химари смотрела на него. Несколько долгих секунд она просто изучала эту сломленную фигуру. А затем сделала маленький, робкий шаг в его сторону, будто предлагая взглядом: «если нас будет двое против его одного, он нам ничего не сделает». — Ацуши, правильно? — негромко спросила она. Голос всё ещё дрожал, но в нём появилось что-то другое — та осторожная мягкость, с которой говорят с кем-то, кому явно плохо. — Слушай, я… до города всё равно не близко. Если хочешь, давай вместе поедем? Я доплачу. Тут такси одно, а… Она осеклась на полуслове. Не потому, что передумала. А потому, что сам воздух вокруг них внезапно стал другим — он стал тяжелым, колючим, словно наэлектризованным перед ударом молнии. Вдоль темного силуэта Акутагавы проступило тусклое красное свечение. Оно побежало по краям его пальто тонкой, неровной каймой. Сначала затрепетало у манжет, затем поднялось выше, очерчивая линию напряженных плеч и бледной шеи. Крошечные алые искры, похожие на капли раскаленного металла, сорвались с ткани и на долю секунды повисли в воздухе, с шипением гаснув в сугробах. «Красиво», — успела промелькнуть в голове Химари безумная мысль. Странно, завораживающе и смертельно опасно. Ацуши не думал о красоте. Он резко, инстинктивно отпрянул назад, вжимаясь лопатками в стену. Он слишком хорошо знал этот свет. — Нет, — произнес Акутагава. Он даже не повысил голос. Голос прозвучал пугающе тихо, но в этой тишине звенела сталь. Рюноске медленно повернулся к девушке лицом. В его серых глазах, где весь вечер царила мертвая, неподвижная пустота, теперь отчетливо полыхнуло нечто живое. Яростное. Испепеляющее раздражение. — Ты едешь одна. Химари посмотрела на Рюноске. Потом на Ацуши — в сиренево-золотых глазах оборотня читалась та же паника, что и в её собственных, только другого рода. Он смотрел не на неё. Он смотрел на красное свечение у края пальто брюнета — и медленно, почти незаметно качал головой. Не надо. Пожалуйста, не надо. В Химари снова шевельнулось глупое, иррациональное упрямство. Ей отчаянно хотелось вырвать этого запуганного блондина из рук человека, который только что признался, что перерезал кому-то горло. Она сделала ещё один шаг к Ацуши, почти протягивая к нему руку. Рюноске развернулся к ней всем корпусом. Алое свечение вспыхнуло ярче — плавно, тягуче, словно кто-то выкрутил на максимум регулятор мощности. Полы пальто зашевелились сами по себе, а по краям побежали ветвящиеся нити света, точь-в-точь как молнии в замедленной съемке. Красные искры поднялись выше — повисли в воздухе между ними, медленно кружась в снегопаде. — Ты что... решила забрать его себе, сука?.. — в тихом голосе Акутагавы взвилось нечто совершенно новое. Это не было угрозой профессионального киллера. И не было безумием маньяка. Это была чистая, душащая ревность человека, у которого пытаются отобрать его единственную ценность. Химари видела это красное свечение — и всё ещё не понимала, что это значит. Не знала, что это значит всегда. Что свет кафе и люди за стеклом не гарантируют её безопасности. Что расстояние до двери ничего не меняет. Но что-то в его голосе — именно этот переход, мгновенный, от вежливого спокойствия к вот этому — Химари поняла безошибочно. Она уже слышала такие интонации и странные фразы, в которых притязание звучит как будто на ровном месте. И знала, что бывает, если неадекватный человек решит, что ты забираешь что-то “его”. Например, “его Ацуши”. — …Нет. Это твой Ацуши. Я его не забираю, — выдохнула она. — Я просто сажусь в машину. Как ты и говорил. Вот, смотри. Почти боком, стараясь ни к чему не прикасаться, она обошла машину по широкой дуге и нырнула в салон. Сумка стукнулась о дверной проём. Она подтянула её следом и захлопнула дверь быстрым, нервным жестом. Алое свечение вдоль силуэта Рюноске начало медленно угасать, возвращаясь в складки ткани. Искры осыпались в снег и почернели. Воздух снова стал просто морозным воздухом. Такси простояло ещё пару секунд. Потом плавно тронулось. Колёса чавкнули по снегу, мотор взвыл — и жёлтый огонёк на крыше начал удаляться по трассе, пока не растворился в пелене метели. Они остались вдвоём. Снег падал ровно. Неоновый свет вывески бил сверху. Где-то на трассе проехала машина — и снова стало тихо. Только ветер. Снег. И двое людей, стоящих в полуметре друг от друга посреди бескрайней зимней ночи. Свет от кафе падал на блондина сверху, подчеркивая сероватый оттенок кожи, темные круги под глазами. Хвост был прижат к ноге, ушки — плотно к волосам. Телефон едва слышно поскрипывал под когтями. “Вот он, — подумал Рюноске. — Мой призрак. Тот, ради кого я умер. Тот, которого я сам же и убил.” Он сделал шаг ближе. И ещё один. Между ними осталось всего полшага. Достаточно лишь протянуть руку, чтобы коснуться плеча. Ацуши прижался к стене, как больной зверь, который не понимает, нападут на него сейчас или просто пройдут мимо. Акутагава хотел сказать еще что-то, вдохнул холодный воздух вместе со снежинками — и вдруг понял, что с губ оборотня за все это время не сорвалось ни одного облачка пара, как это обычно бывает зимой, когда живые люди дышат на морозе. Глаза Ацуши — сейчас это отчетливо видно — будто невидящие, зрачки отливают синевой. То, что в больнице можно было списать на плохое освещение, во время рейда — на стресс и спешку, сейчас стало невозможно не видеть. "Ты правда умер тогда? — едва не сорвалось с губ брюнета. — Почему ты не дышишь? Почему одет так легко в студеную зимнюю ночь? Что с тобой сделали... что я с тобой сделал?..” У него было море вопросов в эту секунду. Ни одного из них он не позволил себе произнести вслух. Ацуши заметил этот взгляд — до боли внимательный, изучающий. Отвел глаза почти сразу, уткнулся взглядом вниз, в землю, занесенную снегом. “Не смотри на меня… так...” Пальцы оборотня дернулись к карману — рефлекторно. Проверить телефон, вызвать новое такси, написать Чуе “я в порядке, просто…” — а там уже придумать оправдание. Пусто. Он замер. Проверил другой карман. Внутренний. Задний. Быстрее, чем хотел. Каждое новое «нет» отзывалось внутри глухим ударом. Телефона нигде не было. “Не может быть. Я же… только что…” Он отчётливо помнил: держал его в руке, когда вызывал машину минут десять назад. Сжимал так, что костяшки пальцев бледнели. Поставил на вибро, когда шёл к дороге. Он не ронял. Не доставал больше. Значит… не терял. Ацуши ощутил, как к горлу подступает знакомая, мерзкая волна паники. Та самая, что часто бывала в подвале Гримма. Когда понимаешь, что дверь заперта с другой стороны. И что выхода нет. Он заставил себя вдохнуть. Выдохнуть. Опустил руку. Сделал вид, что ничего не произошло. — Потерял что-то, Ши-тян? — холодно уточнил Акутагава. На этот раз уже без насмешки. Брюнет слегка повёл пальцами, почти небрежно. В ленте Рашомон, чёрной, как ночь над ними, блеснул знакомый прямоугольник — телефон в серебряном чехле, украшенный золотистыми звездами. Лента мягко опустила его в ладонь мафиози — словно это была зажигалка. Случайная мелочь. — Похоже, вызвать новое такси ты сейчас не сможешь, — спокойно заметил Акутагава. В голосе не было ни извинения, ни особого злорадства. Ацуши замер. Ничего не сказал. Только хвост дёрнулся один раз — нервно, слишком резко. Аметистово-золотые глаза на секунду потемнели; он вновь опустил взгляд, будто стыдясь самой вспышки паники. “Конечно. Конечно, ты забрал. Конечно, ты не отпустишь. Это же ты. И это я — сам снова подошел ближе, чем это было бы разумно”. — Раз уж твоя машина уехала, — тихо сказал брюнет, — и ты всё равно застрял здесь со мной… Он сделал полшага вперёд. Отступать было некуда: спина оборотня уже чувствовала шероховатый бетон стены. Рашомон лениво шевельнулась, будто ещё раз напоминая, у кого сейчас единственный выход из этой ночи. — …пойдем обсудим, какого чёрта ты опять лезешь в мою жизнь. Даже когда я сделал все, чтобы от тебя избавиться. Слова прозвучали тихо, без нажима. Но за ними чувствовалось всё: усталость, злость, задетое достоинство. Не “остаться”. Не “поговорить”. Не “я хочу, чтобы ты не уезжал”. Только это: “моя жизнь”, в которую оборотень “лезет”. От этих слов внутри Ацуши что-то болезненно повело. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло горло. “”Моя жизнь”, — эхом отозвалось где-то на дне сознания. — Не “наша”. “Моя жизнь, в которую ты лезешь”. Всё правильно. Всегда так и было.” Внутри всё орало “нет”. Правильным казалось совсем другое: попросить вернуть телефон, выдавить из себя очередное “прости” — и уйти. В снег, в ночь, в любую тьму, лишь бы подальше от этого взгляда и от мысли, что он снова ломится туда, где его не ждали. Но он взглянул на дорогу — пустую, тёмную, продуваемую ветром. На кафе за спиной — тёплое жёлтое пятно света на снегу, как маленький очаг посреди холодной ночи. На руку Рюноске — всё ещё сжимающую серебристый телефон так, словно тот всегда был его. Это был первый раз, когда они вообще говорили по-настоящему — не как “Шигетсу” и “Господин Акутагава”, а лицом к лицу после той ночи, когда Рюноске перерезал ему горло. Первый разговор, который нельзя будет выдать ни за чью-то миссию, ни за заботу Гримма, ни за последствия чьих-то планов. И в то же время — худший момент, который только можно было выбрать: ночь, промёрзшая трасса, только что отпущенная жертва и полное непонимание, значит ли сейчас Ацуши для Акутагавы вообще хоть что-то. “Ты хотел знать, что у него в голове? — зло отозвалось внутри. — Узнать, как он себя чувствует после того, как убил тебя? Тогда оставайся. Выслушай. Даже если после этого подумаешь, что лучше бы не знал.” — Хорошо, — тихо, разбито повторил оборотень. — Давай обсудим. Рюноске на это никак не отреагировал. Просто развернулся первым, словно вопрос уже был решён и выбор — сделан за обоих. Шёл к двери медленно, не оглядываясь, а Ацуши — чуть сзади. Как всегда. Колокольчик над дверью кафе звякнул, впуская их в тепло. Оглушительная тишина и завывание бури мгновенно сменились уютным, приглушенным гулом: тихим шепотом разговоров за соседними столиками, мерным звоном фарфоровых чашек, густыми ароматами свежемолотого кофе и сладкой сдобной выпечки. Они прошли в самый конец зала и заняли дальний столик у окна — туда, где было меньше всего света и где редкие посетители не обращали на них внимания. Сели друг напротив друга. Спустя десять минут оборотень держал чашку со свежезаваренным чаем обеими руками, стараясь не смотреть на Рюноске слишком открыто. Тот сидел напротив, откинувшись назад, подбородок чуть поднят, глаза устремлены куда-то в стекло. Будто это не он затащил оборотня в кафе. И будто вообще не собирался говорить первым. “Хорошо. — Ацуши устало прикрыл глаза, — Ты снова совсем ушел в себя. Значит, на этот раз начну я”. — Мне жаль, — начал он, выдохнув. — Всё, что я наговорил… и что вообще вмешался в твои планы на сегодня. Это не должно было так происходить. Акутагава даже не шевельнулся. Лишь ресницы дрогнули. — Я запаниковал, это правда. Но это… — оборотень опустил голову. — Это не повод вести себя, как я себя повёл. И не повод… “…опять решать за тебя, что правильно. Опять пытаться “спасти”, когда ты этого не просил.” Брюнету не нужно было слышать окончание фразы, чтобы понять, что именно оборотень оставил при себе. Ничего не изменилось за этот год. Его глупый кошак все так же решает, что важно, а что нет. — Не повод что? — наконец раздался голос Рюноске. Спокойный, подчеркнуто ленивый, почти скучающий. Но внутри него уже начинала закипать глухая ярость. Ацуши вздрогнул от этого тона и всё-таки поднял взгляд. Акутагава смотрел прямо на него — устало, чуть прищурившись, с тем знакомым оттенком презрения, который всегда появлялся, когда кто-то, по его мнению, переоценивает собственную значимость. — Не повод… — выдохнул Ацуши. — Решать за тебя, как ты должен чувствовать. Что ты должен делать. И как ты должен… справляться. — Это правда, — тихо ответил Акутагава. — Но ты всё равно решил. Ацуши напрягся. Он не знал, что ответить. Он действительно не ожидал упрёка. Не так, не сейчас. — Я... — попытался вставить блондин, но Рюноске жестко перебил его: — Ты пришёл, как будто всё знаешь. Как будто можешь вытащить меня. Назвать правильное. Наорать, когда я не соответствую. Пожалеть, когда я слаб. Решить, что для меня лучше. — Акутагава подался чуть вперед, и его глаза опасно сузились. — Скажи мне, Джинко... Ты правда думаешь, что мне всё это нужно? Ацуши сжал пальцы в кулаки, скрипнул когтями по столу. Взгляд стал резче — тот самый, упрямый до одури, который Акутагава видел так часто раньше. — Нет, — тихо, но упрямо ответил оборотень. — Я думаю, что ты не в себе. И что кто-то должен быть рядом, когда ты в таком состоянии. И да — я был в ярости. От страха. От бессилия. От всего, что ты делал. От того, как ты молчал — когда стоял в шаге от меня. И как поливал меня грязью за моей спиной, когда меня не было рядом! Пауза. — А кто вообще дал тебе право думать, что ты обязан быть рядом? — Рюноске заговорил ещё тише, и от этой тишины Ацуши стало не по себе. — Кто сказал, что ты вообще хоть что-то мне должен? Ацуши мгновенно побледнел. — Я просто хотел... — он осекся. Мучительно замолчал на полуслове, пытаясь совладать с дрожью. — Я не знал, как ещё. Мне было страшно. Я не хотел, чтобы ты... снова... “погиб”. Это слово повисло в воздухе неозвученным — Ацуши вовремя остановился. Но Акутагава всё равно его услышал. И это взбесило его окончательно. Его буквально вывернуло наизнанку от этой жалости. — Это про тебя, — хмуро, с отвращением выплюнул Рюноске. —Ты пришёл успокоить себя. Выложить своё, убедиться, что не зря таскаешься под мою дверь каждый вечер. Не смей притворяться, Джинко, что ты делал это ради меня. Внутри всё вибрировало от того же самого гула, который он слышал год назад, поздним вечером в офисе Портовой Мафии. Тот же низкочастотный звон в ушах, тот же липкий холод, ползущий по позвоночнику. «Остановись», — приказал он себе. Брюнет сжал губы, чувствуя, что еще секунда и его понесет. По-настоящему. Хуже, чем с Химари. Еще секунда — и он просто швырнет чашку о стену и начнет орать, не слыша себя самого. “Не смей притворяться, что ты меня любишь”. “Не смей притворяться, что я тебя не убил”. “Если ты меня не любишь — я убью тебя еще раз, и ты не достанешься больше НИКОМУ”. Акутагава закрыл глаза на мгновение, с огромным усилием обрубая этот поток на взлете. “Опасно.” Если он сейчас заговорит честно... Если он признается, что пустая квартира душит его сильнее, чем любая болезнь. Если скажет, что каждый раз, когда Ацуши улыбается не ему, он хочет вырвать себе сердце. Если он признает, что всё ещё хочет этого мертвеца так сильно, что это граничит с безумием даже по своим собственным меркам... Правда была слишком уродливой. Слишком человечной. И он знал: «Дазай-сан» обожает появляться именно в такие моменты. Как стервятник, что кружит над его слабостью. Рюноске почти физически чувствовал, как в тени за спиной Ацуши сгущается знакомый силуэт. Он почти слышал этот неторопливый, издевательский шаг по кафельной плитке кафе… А если этот призрачный “Дазай-сан” влезет сейчас, со своим ехидным голосом, со своей полуправдой… Рюноске не был уверен, что они оба выйдут отсюда живыми. Оба — не только Ацуши. Он слишком хорошо знал, что бывает, когда слушаешь этот проклятый голос больше, чем себя самого. А он привык слушать. Всегда. … Ацуши резко оттолкнул от себя кружку. Горячий чай выплеснулся на стол, но он этого даже не заметил. Сердце бешено колотилось в ребра, дыхание перехватило. — Тогда скажи, — голос стал совсем тихим. — Что я могу для тебя сделать сейчас, чтобы тебе стало легче? Акутагава посмотрел на него. Впервые — по-настоящему. — Я без понятия, — с ядовитой, почти истеричной издевкой выплюнул он. — И не проси меня нести ответственность за твои жалкие попытки пойти мне навстречу. Эти слова были пропитаны таким холодом и бесчеловечной злобой, что Акутагаве на секунду показалось, будто этими словами можно перерезать горло Ацуши так же, как лентами Рашомон. “Живой человек, — вспомнилось ему вдруг, — должен бояться таких разговоров. Живой человек должен исчезать из моей жизни после таких разговоров.” И тут же: “Кто из нас двоих сейчас боится больше?.. Кто из нас тот самый “живой” и должен исчезнуть?..” Внутри не прозвучало ответа. Ни голосом “Дазай-сана”, ни своим собственным. … Оборотень судорожно отвел взгляд от черноволосого мафиози. Он поднял руку, неосознанно пытаясь поправить растрепавшиеся волосы, но замер на полпути. Рука оборотня бессильно упала на колени. Акутагава смотрел на эту руку секунду. Потом отвёл взгляд. — Я... я вообще больше не понимаю, чего ты от меня хочешь, — растерянно пробормотал блондин. В его глазах стояли слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Ты хочешь, чтобы я ушёл навсегда? Тогда зачем ты вообще... разрешал мне приходить все эти дни? Он остановился, не решаясь продолжить. Боль в груди отдавалась спазмами в горле. — Можно... я просто провожу тебя до дома? — спросил он тихо. Без надежды. Просто потому, что это было единственное, что он ещё мог предложить. Акутагава долго не отвечал. Потом встал. — Делай, как знаешь. С этими словами он небрежно швырнул на стол серебристый телефон Ацуши и пару смятых крупных купюр. Рюноске развернулся и зашагал к выходу, ни разу не обернувшись. Ацуши пошёл следом, сжав руки в карманы, чтобы их не трясло. Не от холода — от того, сколько всего он хотел сказать, и уже не знал, зачем, если брюнет все равно делал вид, что не слышит. Они шли молча. Час ушел, чтобы добрести до черты города, утопая в снегу по краю трассы. Йокогама к этому часу почти выдохлась. В окнах отражался желтоватый свет фонарей. Глухая, глубокая ночь. Ни один из них больше не пытался начать разговор. Ацуши шёл чуть сзади, как будто боялся идти вровень. Он смотрел в спину Акутагаве, и с каждым шагом внутри будто осыпалось что-то — не обида, не злость, а понимание: есть слова, после которых уже нельзя надеяться, что всё можно вернуть. У подъезда Ацуши замедлил шаг. Акутагава — нет. — Спокойной ночи, — прошептал оборотень. Без надежды. Просто по привычке оставаясь вежливым. Брюнет закрыл за собой двери подъезда еще до того, как эхо последнего пожелания отзвучало в морозном воздухе. Он поднялся на свой этаж, медленно, будто ступени что‑то отнимали с каждым шагом. Пальцы касались стены — будто чтобы убедиться, что она настоящая. Он повернул ключ, вошёл, не включая свет. Квартира встретила Рюноске тем же, чем всегда: пустотой. В полумраке кухня выглядела ещё тише, ещё мертвее. На столе — неубранная чашка с подсохшей заваркой. Та, из которой Ацуши пил сегодня с утра, прежде чем исчезнуть в темноте. Пустые стены, ловец солнца в окне, который не украшал комнату сверкающими бликами — ночь. Солнца нет. Мафиози медленно прошёл вглубь квартиры. Каждое движение отдавалось в спине тяжестью. Пальцы дрожали — и только сейчас он заметил, что сжимает воротник. С той секунды, как переступил порог. Он не разувался. Не включал свет. “Здесь все так же. Все, как всегда. Целый год. Каждый вечер. Каждый чёртов вечер.” Один. В этой тишине. Без живого взгляда. Без слова. С безумной мыслью, что кто-то вот-вот придёт — и вместе с тем зная, что этого не случится на самом деле. Никогда. Он хотел сбежать от этого. Хотел просто один вечер — один — не быть в одиночестве. Не потому что верил, что новая девушка его спасёт. А потому что не знал, как ещё. Как еще выживать, если оказалось, что его Ацуши на самом деле его больше не любит. Что Ацуши его теперь ненавидит. И делает вид, что нет. Рюноске прислонился к двери. Сквозь неё — тишина. Пустота. Ничего. Ни шагов. Ни дыхания. Он достал телефон. Медленно, будто нехотя — прекрасно понимая, чей номер он хочет набрать сейчас. Понимая, что на том конце ему ответят. Палец завис над контактом. “Спокойной ночи, Ацуши”. “Вернись сюда сейчас же”. “Ты и правда умер тогда, или это тоже была ложь?” В его голове метались десятки вопросов. Вспыхивали горячими искрами, живые и острые, как стекло. Все то, что он закапывал внутри с той секунды, как услышал тот голос у себя на кухне. Но стоило ему только взглянуть на Ацуши вживую — и все те вопросы тонули в безмолвии, от которого перехватывало дыхание. — Не смей ему звонить, — прошептал он. — Это отвратительно. Если ты заговоришь — он ведь может вернуться из жалости... Мафиози приоткрыл губы, будто хотел добавить что-то еще. И вдруг — истеричный смешок, почти кашель. Тело начало дрожать. Ноги больше не держали. Рюноске беспомощно сполз по деревянному полотну двери вниз, сел на холодный пол и закрыл лицо ладонями. Безумный, рвущий горло смех на секунду стал громче, а затем внезапно переломился, превращаясь в судорожный всхлип. А затем — в настоящие, отчаянные слезы. “Ты выглядишь как она.” Голос. Ровный, тихий, но безошибочно знакомый. Дазай-сан. — Замолчи, — глухо сказал Акутагава, не отнимая ладоней от лица. — Ты не существуешь. “Я существую ровно настолько, насколько ты сам себе не веришь.” Пауза, мягкая, почти заботливая. “Тебе ведь нравится, когда он говорит, что ему больно без тебя. Когда он извиняется. Когда волнуется. Ты не можешь не слушать это, потому что впервые за годы кто‑то говорит, что ты нужен. Не твоя сила, не статус, не тот образ, который ты так тщательно держишь — а ты, весь, целиком, с каждым своим изломом. И это — твоя слабость, Рюноске.” — Хватит! Он резко встал, шагнул к ванной. Словно можно было уйти от голоса, если просто выйти из комнаты. Принял душ. Горячая вода почти обжигала — после зимнего ночного холода это было почти больно. Переоделся в домашнее, черное хаори с тонким узором ивовых листьев на рукавах, и по-привычке направился на кухню. Голос пошел за ним следом — почти осязаемый. Брюнет чувствовал, как тот вибрирует в воздухе, чуть выше его правого плеча. Казалось, стоит просто обернуться, скосить взгляд чуть дальше, в вязкую темноту — и он увидит бывшего ментора взаправду. “Помнишь ту девчонку, первую, из парка? — Интонация шатена стала задумчивой, словно он вспоминал что-то незначительное, почти забавную случайность. — Она хотела, чтобы кто‑то заметил ее одиночество. Ты сделал это, по-своему, считая ее жалкой. А сегодня ты сам сидел у озера и молился, чтобы тебя заметили, полюбили — хоть ненадолго. Хоть не по-настоящему. Ты был — на её месте. Таким же жалким, одиноким ничтожеством, у которого хватает наглости считать себя выше этого.” Акутагава не ответил. Открыл шкаф, достал чашку, не глядя. Пальцы дрогнули, как только потянулись за второй, и Рюноске отдернул руку назад. Мгновение — и серебристая чашка с узором золотых звезд выскользнула из ослабевших пальцев, рухнула в раковину. Острые осколки разлетелись, зазвенели. Отразили холодный свет от фонарей за окном. Он смотрел на осколки несколько секунд. “Нет…” Почему? Почему именно эта проклятая чашка? “У меня не осталось почти ничего от тебя. Настоящего. Живого. Того, кто был до той ночи. Того, кто возвращался — даже когда всё было так ужасно. Так, как сейчас.” Рюноске сцепил зубы. Потом — коротко, с ненавистью, хрипло выдохнул: — Прекрати. Ты специально это сделал. Ты просто хочешь оставить меня одного. “И? Думаешь, если у тебя будет в руках что-то от Ацуши, ты перестанешь быть «один»?” Брюнет замер. “У тебя были десятки тех, похожих на Ацуши. В твоей постели, в твоих руках, под тобой, живые и мертвые. А ты все равно был один. Что с того, если не станет этой жалкой чашки?” Голос стал ближе, опустился до бархатного, почти игривого шепота. “Что с того… если не станет и этого Шигетсу? Даже если это будет последним, что осталось в этом мире от твоего Ацуши. Ведь от тебя самого давно не осталось ничего, за что он мог когда-то любить тебя, мой дорогой Рюноске”. Акутагава сорвался. Рванул дверцу шкафа, схватил упаковку снотворного, высыпал таблетки прямо в ладонь, запил водой из-под крана. Глоток холодной воды был горьким, режущим. Мерзкий привкус хлорки и извести смешался с тошнотворно-сладковатым снотворным.* Брюнет стоял, опираясь ладонями о раковину, пока дыхание не стало неровным, а пальцы не потеряли чувствительность. Комната поплыла почти сразу же. Голос замолк — не потому что ушёл, а потому что исчезла сила слушать. Всё стало тише, будто кто-то постепенно приглушал звук в мире. А затем прозвучало что-то, чего не должно было звучать. Не с ним. Не с Рюноске. Сначала — три лёгких стука. Нечётких, как будто человек за дверью сам не верил, что хочет, чтобы ему открыли. Потом — ещё три, громче. Акутагава поднял голову. Шум в ушах мешал различить, не померещилось ли ему. Он стоял всё там же, у раковины, среди осколков разбитой чашки. Вода тонкой струйкой стекала из крана. Тяжёлый запах лекарств медленно растворялся в воздухе. Брюнет с трудом отстранился от кухонного стола, зацепившись рукой за спинку стула. Голова гудела, как после удара. Стук повторился — настойчивее. И тогда он пошёл — будто во сне. Коридор казался слишком длинным. Он всё время думал, что стук вот-вот прекратится, и тогда можно будет не открывать. Но нет — звук пришел снова, уже громко, почти с отчаянием. Он дёрнул замок, открыл. — Гин…? — выдохнул он, но за порогом стоял не его сестра. Ацуши. Мокрый от подтаявшего снега, с покрасневшими глазами. Словно долго стоял снаружи — или долго шёл, прежде чем решился вернуться. Он даже не пытался улыбнуться, как обычно делал, стоя у Акутагавы на пороге — просто стоял, опустив плечи, не глядя на брюнета, и говорил с несвойственной ему мрачностью: — Прости. Я знаю, я должен был уйти. Просто… я так не могу. Это почти так же, как тогда, когда ты прогнал меня и сказал, что завтра у нас “важная встреча”. Когда я ушел от тебя, а потом… просто… умер. Рюноске. Мне так страшно сейчас… Блондин запнулся, глотнул воздух. — Можно, я останусь на ночь? С тобой? Акутагава не двинулся. На секунду он просто смотрел — и не понимал, что сильнее: злость, усталость или то щемящее узнавание, от которого внутри все переворачивалось. Коридор качнулся. Таблетки уже начали брать своё: мир будто стал более вязким, мягким по краям, как снег, в который проваливаешься по колено. Ацуши что-то сказал ещё — тихо, извиняясь, сбиваясь на «мы». Слова тонули в гуле крови в ушах. До сознания добралось только: — …не хочу, чтобы ты был один тоже. Впусти меня. Пожалуйста. “Поздно, — машинально отметил Акутагава. — Слишком поздно.” — Тебе нечего здесь делать, — прошептал он вслух. Стоять ровно было уже слишком тяжело, брюнет прислонился плечом к дверному косяку, глядя на оборотня почти с жалостью. Тот поднял на него темные, фиалковые глаза, тронутые мутной синевой. Огромные звериные зрачки отражали тусклый свет от уличных фонарей. — Я не буду ничего делать. Просто впусти меня. Мне страшно, — повторил блондин, цепляясь когтями за дверь. В его тоне было что-то странно навязчивое, ненормальное. То, чего Рюноске никогда не слышал от оборотня раньше — паника, застилающая любую логику и чувство собственного достоинства. Тот Ацуши, который стоял сейчас на лестничной площадке, напротив его двери, был готов, казалось, на все, чтобы его впустили. Он был напуган. Жалок. Так уязвим. “И, из всех людей, ты пришел не к Чуе. Не к Гримму или Дазаю. Ты снова пришел ко мне…” Вот только непохоже было, чтобы оборотень сейчас боялся за себя. Акутагава мог сказать это точно, даже в таком состоянии. — Рюноске, — умоляюще протянул оборотень, — пожалуйста. Пожалуйста… Брюнет выдохнул, отвел взгляд. — Какой же ты жалкий. Заходи, — бросил он едва слышно, отступая в сторону. Оборотень шагнул в прихожую, и Акутагава закрыл за ним дверь. Щёлкнул замок. Блондин стянул обувь у порога, как делал это в прошлый раз, и в позапрошлый. Всё слишком знакомо. Слишком… правильно. Как будто это не промерзший до костей призрак с мертвыми пальцами, а тот самый Ацуши, который когда-то приходил в его жизнь так же — просто, упрямо, с этим идиотским желанием “быть рядом”. “Ты только что хотел его убить, — напомнил кто-то внутри, уже не голосом Дазая, более тихо. — Ещё час назад. Ещё полчаса назад. Ещё… пока стоял у раковины и глотал таблетки. И всё равно открыл ему двери.” Ацуши шагнул ближе, коснулся его локтя — осторожно, как будто боялся спугнуть. Мир качнулся ещё раз. Ноги на секунду отказались слушаться, и Рюноске ощутил, как всё тело становится слишком тяжёлым, как чужие руки подхватывают под колени и под спину — привычным, странно естественным жестом. “Опять, — пронеслось в голове с аффектированной, почти истеричной ясностью. — Опять ты несёшь меня, как тогда. На корабле. В том рейде. Я хотел умереть один. Почему ты всё ещё здесь…” Щека скользнула по чужому плечу. Пахло улицей, снегом, страхом, медом и чаем — его же собственным чаем, чёрт бы его побрал. Если это сон — он слишком осязаемый. Сны не пахнут так сладко. Сны не держат так бережно. — Снова носишь меня на руках, Джинко?.. — Мне это нравится, — честно ответил оборотень. Рюноске попытался пошевелиться — отстраниться, хоть как-то сохранить то, что осталось от достоинства. Тело предало его. Сопротивление вышло жалким, почти смешным. Ацуши только крепче прижал его к груди. — Всё хорошо, — услышал Акутагава где-то над ухом. — Мы просто… дойдём до кровати. Ладно? А потом можно будет… ничего не делать. Ничего не делать. От этих слов Рюноске стало почти смешно. Оборотень опустил его на кровать осторожно — поправил подушку, отпустил не сразу, как будто проверяя, что брюнет не упадёт, если убрать руки. Акутагава лежал, глядя в потолок. Дыхание сбивалось. Он чувствовал теплую руку на своей щеке, мягкую шерстку хвоста у своих ног. Этот тупой кошак все еще думал, что может согреть его. И это прикосновение — нежное, заботливое — ощущалось слишком хорошо. Слишком обжигающе близко. Так же, как тот сладкий поцелуй год назад. — Ненавижу тебя, — хрипло. Беззвучно. Беззлобно — как выдох, из которого вынули всё лишнее. — За то, что не умер. За то, что пришёл, как будто ещё можно что-то исправить. За то, что я всё равно не могу тебя отпустить. Даже сейчас. Даже когда это… всё… Ацуши смотрел на него. Молчал секунду. Потом улыбнулся — без радости. С той безнадёжной искоркой тепла, которую ни Директор приюта, ни Акутагава, ни весь этот год так и не смогли выжечь до конца. — Я люблю тебя, Рюноске. Даже сейчас. Когда это всё. Ты ведь когда-то спас меня. Не оставил одного. Тогда, на корабле. “Спас, Джинко. И лучше бы после этого так и остался мертвым”. Брюнет закрыл глаза. По белым щекам медленно потянулись дорожки слёз — тихие, почти незаметные, как будто тело делало это само, без его разрешения. — Дазай-сан приказал мне спасти твою жизнь любой ценой, — произнёс он ровно. — Иначе он бы меня не признал. Ацуши замолчал. Взгляд стал тяжелее. Теплые пальцы на щеке Акутагавы замерли, дрогнув на мгновение. — Ты улыбнулся мне перед смертью. — Дазай-сан приказал нам исполнить пожелания друг друга. Тогда, в парке. Ты моё исполнил. Я вернул долг. Пауза. Оба знали, что это не вся правда. Оба не сказали об этом вслух. — Лучше бы ты остался мёртвым, — выдохнул брюнет — не в пространство, а в ту тишину, которая повисла между ними и никуда не уходила. “Лучше бы ты остался мёртвым, чем снова дал мне надежду.” Это прозвучало не как оскорбление. Как предел, за которым уже нет сил держаться за что-то, кроме самого больного. Ацуши смотрел на него. На слёзы. На руки, бессильно лежащие поверх одеяла. На открытую пачку у изголовья. На то, сколько таблеток там не хватает. “Он правда верит, что мне не больно, — пронеслось внутри холодно, почти отстранённо. — Что я пришёл, чтобы снова его оставить. Что я выдержу и это.” Блондин отстранился, отнял руку от бескровного лица своей черноволосой катастрофы. Сел на край кровати рядом, не касаясь. — Рюноске, — произнёс он очень тихо. — Ты сейчас всерьёз… пожелал мне смерти? Ответа не было. Акутагава уже не слышал. Дыхание стало глубоким, неровным — таблетки брали своё быстро. Ацуши смотрел на него ещё секунду. Потом перевёл взгляд на пачку. На то, что в ней осталось. Он взял всё. Не думая. Не взвешивая. Просто — взял, потому что этот человек весь вечер вёл себя как мразь, и убил его год назад, и нашёл себе очередную девушку с его лицом, и сказал "лучше бы ты остался мёртвым" — и при этом всё равно открыл дверь. Всё равно лежит сейчас здесь и плачет. И Ацуши больше не знал, что с этим делать. Не знал, как это выдерживать — любить человека, который тебя убил, и понимать, что ты всё равно любишь, и что это никуда не денется, сколько бы ты ни злился. Запил чаем из чашки, стоявшей на тумбочке. “Я тоже устал. Я тоже хочу, чтобы меня не трогали. Чтобы ТЫ меня не трогал. Хотя бы до утра.” Лёг рядом. Тихо — чтобы не потревожить. Обнял брюнета осторожно, прижался лбом к его затылку, к теплой коже, слабо пахнущей можжевельником и утренним лесом. Закрыл глаза. Комната затихла. Только дыхание — сбитое, рваное — постепенно выровнялось. Стало тише. Стало глубже. И наконец — просто перестало быть слышным.