The Busan: matters of the heart

Новый год — новый я. Холодный морской ветер рвет волны в тёмную пену, швыряя солёные брызги на берег. Воздух пропитался запахом гари — Чонгук, небрежно затушив сигарету в песке, оставляет её тлеть, и теперь едкий дым въелся в ткань его любимой водолазки, оставив на рукаве некрасивый проплешин. — Опять… — вздыхает он, разглядывая дыру. — Ты когда-нибудь научишься тушить их до конца? — Сокджин кривится, поправляя шарф, который трепал ветер. — Научился бы, если бы кто-то не отвлекал меня разговорами о бывшем муже. Джин хмурится, но решает промолчать. Они сидят на холодных камнях, допивая бутылку красного вина, которое кажется слишком терпким на фоне морозного воздуха. Выставка, которую они посетили, была маленькой и не впечатлила никого, кроме Юнги, который теперь яростно спорит с кем-то по телефону, размахивая свободной рукой так, будто пытался задушить невидимого врага. — Вы представляете?! — его голос взрывается гневом, и Чонгук с Сокджином переглядываются. — У нас сменилось руководство, и этот… этот… — он задыхается от ярости, сжимая телефон так, что пальцы белеют. — Новый начальник хочет, чтобы я, один, за две недели сделал проект, на который раньше уходил месяц целой команды! — Ого, — Чонгук присвистывает, поднимая бровь. — Значит, ты теперь суперзвезда. Юнги бросает на него убийственный взгляд. — Он даже не видел меня в лицо! — шипит он. — Как можно доверять человеку, которого не знаешь? — Может, он просто верит в твои навыки? — Сокджин осторожно тянется за оставшимся вином, но Юнги перехватывает бутылку первым. — Или он просто идиот, — вздыхает он, залпом допивая остатки. Ветер резко усиливается, завывая между камнями, и Сокджин съёживается, пряча нос в шарф. — Может, не стоит завтра устраивать скандал? — предлагает он. — Вдруг он тебя уволит? Юнги усмехается. — Пусть попробует. Я на него порчу наведу. — Кстати, о странностях… — Сокджин вдруг оживляется. — Вы помните ту женщину? Которая подошла к нам, когда мы уже уходили? — Какую ещё женщину? — Чонгук хмурится. — Ту кореянку. Пожилую. Я дал ей десять тысяч вон на такси, а она сказала… — он замолчал, будто боясь, что слова потеряют силу, если произнести их вслух. — Что в этом году мы все найдём своё счастье. — Чего? — Юнги застывает с сигаретой на полпути ко рту. — Вот и я так же подумал, — усмехается Чонгук. — Успокойся, Джин-и, твои два счастья сейчас с бывшим мужем. Если ты, конечно, не передумал… Сокджин резко встряхивает головой. — Ни за что. Даже не в этой жизни. — По-моему, Намджун всё ещё любит тебя, — Юнги затягивается, выпуская дым в морозный воздух. — И детей тем более. — Детей — да, — Сокджин сжимает губы. — Но ты же знаешь, почему мы развелись. Чонгук вдруг вздрагивает, глянув на часы. — О чёрт, я совсем забыл про ужин с Джисоном! — он вскакивает, сбрасывая с колен песок. — Мальчики, мне срочно надо бежать. — Тебе ещё не надоел этот старик? — Юнги кривится. Чонгук лишь закатывает глаза. — Давай без нотаций. Я люблю жить в достатке, а что могут предложить мои сверстники? Невкусный кофе и токпокки? Нет, спасибо. — Ты же обожаешь токпокки, — смеется Сокджин. — Да, но только с вами, — Чонгук улыбается, уже отходя к дороге. — А не с альфами, которые думают, что ужин в «Макдоналдсе» — это романтика. Он быстро обнимает их обоих, чмокает в щёки и прыгает в подъехавшее такси, помахав рукой из окна. Сокджин и Юнги молча смотрят ему в след, пока машина не скрылась за поворотом. — Как ему не страшно? — шепчет Сокджин. — У Джисона деньги, власть… Он может сделать с ним что угодно. Юнги затягивается, потом резко выдыхает дым. — Надеюсь, однажды он встретит альфу, который полюбит его, а не его гибкость во всём. Сокджин приподнимает бровь. — Ого. Когда ты стал таким романтиком? — он прищурился. — Ты сам не влюбился случайно? Юнги фыркает. — Да заткнись. — Подозрительно, — Сокджин ухмыляется, но тут же вздрагивает от порыва ветра. — Ладно, пошли. Я замёрз. Он обнимает Юнги за плечи, и они идут вдоль берега, оставляя за собой следы на мокром песке. Их дружбе уже десять лет. Они знают друг о друге всё — каждый страх, каждую слабость, каждый нелепый поступок. Они разные: Сокджин ищет надёжность и зрелость, Чонгук — статус и роскошь, а Юнги… Юнги вообще не ищет никого и ничего. Но в этом году, если верить странной старушке, всё может измениться.

***

Черный лимузин плавно останавливается у кованых ворот, которые медленно распахиваются, словно приветствуя долгожданного гостя. Чонгук выходит из машины, поправляя рукава своего алого пиджака от Alexander McQueen — подарка, который он получил на прошлой неделе. Пальцы нервно проводят по шелковистой ткани, сглаживая несуществующие складки. Каменная дорожка, выложенная темным мрамором, ведет к массивной дубовой двери с витражными вставками. По бокам в строгом порядке растут голубые ели, подсвеченные мягкой подсветкой. Особняк возвышается на три этажа, его фасад украшают колонны в неоклассическом стиле. Где-то за домом плещется вода в бассейне, а из трубы сауны поднимается легкий пар. — Как же я ненавижу это место, — шепчет Чонгук, заставляя уголки губ дрогнуть в сладкой улыбке, когда дверь открывается. Перед ним стоит Джисон — его 58-летний «спонсор». Седина в тщательно уложенных волосах, дорогой костюм Brioni, тридцать два белоснежных винира (как любит подшучивать Юнги: «Он мог бы ослепить тебя одной улыбкой»). — Здравствуй, милый, — голос Джисона звучит как мед, стекающий по ложке. Его руки с заметными возрастными пятнами обхватывают талию Чонгука, пальцы впиваются в ткань пиджака. Чонгук чувствует, как по спине бегут мурашки. Он закидывает голову, демонстрируя длинную линию шеи, и хлопает ресницами: — Мась, я так соскучился! — его голос звенит фальшивой радостью, когда он прижимается к мужчине, стараясь не вдыхать запах дорогого одеколона с нотками граната. — Ты выглядишь потрясающе в этом пиджаке, — Джисон отступает на шаг, оценивающе оглядывая фигуру омеги. — Как живая рекламная кампания. — Ох, — Чонгук делает вид, что смущается, кусая нижнюю губу. — Я был в восторге, когда увидел его на модели в прошлом месяце. Ты всегда угадываешь с подарками. Внутри все сжимается от отвращения. Джисон улыбается, обнажая ровные виниры, и внезапно его выражение лица становится серьезнее: — Кстати, я хотел поговорить с тобой. Ладонь альфы ложится на его плечо, и Чонгук чувствует, как все мышцы напрягаются. — Что-то случилось? — он заставляет голос дрогнуть, изображая беспокойство. — Нет, нет, милый. Просто… — Джисон вздыхает, — помнишь, я рассказывал тебе о своем сыне? В голове Чонгука проносится: «Черт, он что, хочет познакомить меня с семьей? Это уже переходит все границы». — Да, помню, — он наклоняет голову, изображая участие. — С ним что-то не так? — Нет, с ним все в порядке. Просто теперь он будет работать в моей сеульской компании, — рука Джисона нежно проводит по его спине. — Мне нужно уехать на пару дней, чтобы помочь ему освоиться. Но, к сожалению, я не смогу взять тебя с собой. «Слава всем богам», — внутренний голос ликует. Наружно Чонгук изображает разочарование — губы дрогнули, глаза наполнились мнимой грустью. — Я… понимаю, — он опускает взгляд, играя с манжетой пиджака. — Ну что ты, — Джисон поднимает его подбородок пальцем. — Я быстро вернусь. — Да, мась, — Чонгук заставляет себя улыбнуться, чувствуя, как желудок сжимается от тошноты, когда лицо альфы становится ближе. Запах дорогого виски смешался с ароматом его вишневого бальзама для губ. В последний момент Чонгук резко отворачивается, замечая черный Porsche Cayenne у гаража. — Ой, а чья это машина? — он поспешно указывает на автомобиль, отстраняясь. — Я не припоминаю ее у тебя. Джисон смеётся: — Ты у меня такой внимательный. Это Чимина. — Чимина? — Чонгук искренне удивляется, высоко подняв бровь. — Моего сына. Он сегодня ночует здесь. «Что за черт?» — мысль проносится со скоростью света. Чонгук отступает на шаг, скрестив руки на груди: — И зачем тогда я приехал? — Я подумал, вам стоит познакомиться, — Джисон улыбается, будто предлагает конфету, а не потенциально опасную ситуацию. «Знакомиться с наследником? Это уже слишком», — внутренний голос кричит. Внешне Чонгук изображает тревогу: — Мась, я… я не уверен, что это хорошая идея. Он вряд ли одобрит наши отношения. — Не переживай, милый. Чимина интересуют только мое здоровье и бизнес. — В каком смысле «бизнес»? — Чонгук хмурится, чувствуя, как нарастает тревога. — Он мой наследник, конечно, — Джисон берет его за руку. — Пойдем. Если честно, сейчас Чонгуку очень хочется дать дёру отсюда к чертям собачьим, — эта мысль проносится в голове, когда его ладонь потеет в руке Джисона. Но побег будет выглядеть подозрительно, да и счет за аренду квартиры с печальным знаком «просрочено» маячит перед глазами. Глубокий вдох. Резкий выдох. Ком в горле, будто проглоченный камень, опускается в желудок, когда он переступает порог. Воздух в доме пропитан чем-то новым — густым, древесным ароматом с нотками морозной свежести. Альфа. Причем альфа в гоне, — моментально проанализировал Чонгук, едва уловив химическую нотку подавителей. Отлично. Просто великолепно. — Чимин, познакомься, — голос Джисона звучит слишком громко в просторной столовой, где овальный стол из черного дерева с инкрустацией золотом занимает центральное место. — Это Чонгук, мой омега. «Мой омега». От этих слов Чонгука чуть не вывернуло наизнанку. Губы сами собой тянутся в натянутой улыбке, пока он сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Высокая фигура у окна медленно разворачивается. И мир останавливается. Перед ним стоит божество в черной футболке, обтягивающей рельефный торс. Каштановые волосы, зачесанные назад, открывают высокий лоб и идеальные черты лица — острые скулы, пухлые губы, нос с едва заметной горбинкой. Кожа, будто светящаяся изнутри. Черт возьми, да он словно сошел с обложки глянца. — Здравствуйте, приятно познакомиться, — голос Чимина низкий, бархатистый, с легким сеульским акцентом. Он берет руку Чонгука, и теплые губы касаются его костяшек. — Омега моего отца выглядит просто великолепно. Прошу прощения за неподобающий вид, я не знал, что у нас будут гости. Течка. Досрочная, неожиданная, предательская течка. Чонгук чувствует, как по спине пробежали мурашки. — Всё хорошо, — он едва не давится собственным голосом, ощущая, как предательски дрожат колени. Фальшь. Сквозь галантность проглядывает фальшь. Чимин играет роль, и играет слишком уж старательно. — Чимин, проводи нашего гостя к столу, мне нужно позвонить, — говорит Джисон, исчезая в коридоре. Как только дверь закрывается, Чонгук хлопает в ладоши, саркастически улыбаясь. — Ох, ну что Вы, не стоит. Я уверен, что свою роль ты играешь намного лучше. Чимин медленно поворачивается. Его ухмылка может испепелить. — Я поражён такому хамству. Где-то обучаешься подобному поведению? — голос Чонгука звучит резко, но внутри все сжимается от странного возбуждения. — Я преподаю, — Чимин засунул руки в карманы, демонстративно развалившись на стуле. Мышцы плеч напрягаются под тонкой тканью. — Даже так, — хмыкает Чонгук. — Что за цирк ты устроил? Думал, я настолько глуп, что не увижу твоей фальшивой маски? Глаза Чимина сверкнули. — Прости, ошибся. Ты оказался чуть умнее, чем я подумал. — То, что я младше твоего отца, ещё не даёт тебе права говорить так обо мне, — Чонгук скрещивает руки, чувствуя, как учащается пульс. — То, что ты младше моего отца, даёт мне понять, что тебе доверять нельзя, — Чимин откидывается на спинку стула, оценивающе оглядывая омегу с ног до головы. — Мне не нужно твоё доверие. — Как и мой отец, — заключает Чимин, и его губы растягиваются в едва заметной усмешке. — Ну, признай, что тебе не нужен этот старик. Да у тебя слюни потекли, когда ты меня увидел. Наглец. Чонгук закатывает глаза, но предательское тепло разливается по животу. — Твоя самооценка сейчас потолок проломит. Сотри со своего лица эту уверенность и просто будь хорошим мальчиком. — Я итак хороший. А вот тебе стоило бы поучиться манерам. Ты даже не поздоровался, когда вошёл, а я, на секунду, тебя старше. — Как хорошо, что ты уезжаешь в Сеул, и мы больше не увидимся, — Чонгук нарочито мечтательно вздыхает. — Всё равно отец меня любит больше. — Я и не претендую. Тишина повисает между ними, напряженная, густая. Чимин первым нарушает молчание: — Хочешь денег? — его голос звучит непринужденно, будто он предлагает чашку кофе. Чонгук приподнимает бровь. — А что, есть предложение? — Мне может понадобиться твоя помощь. — И в чём же? — Сначала дай мне ответ, — Чимин наклоняется вперед, и его глаза становятся темнее, серьезнее. — Я больше не появлюсь в твоей жизни и позволю спокойно продолжать отношения с моим отцом. — И где гарантии, что ты меня не обманываешь? — Я же бизнесмен, — Чимин разводит руками, и его улыбка становится шире. — Такой себе аргумент. — Составим договор, — предлагает он, и в его голосе зазвучат деловые нотки. Чонгук смеется: — Как только ты это сделаешь, пригласи меня. Без официального документа я не стану отвечать. — Ну да, видно, что с богатыми спишь, — язвительно замечает Чимин. — Завидуй молча. — Ни в коем случае, господин Чон, я хочу Вам показывать всю свою зависть, — он корчит преувеличенно-обиженную гримасу, и Чонгук невольно фыркает. — Господи, идиот. Как тебе бизнес то доверили. — Ох, ты зря во мне сомневаешься. Между прочим, я единственный из нас двоих не зарабатываю деньги через постель. Глаза Чонгука сузились. — Ты такое хамло, — шипит он, но уголки губ дрогнули. — Всего лишь факты. В этот момент за спиной послышались шаги. Чимин мгновенно меняется — его поза становится сдержаннее, выражение лица почтительным. Только взгляд… Этот наглый, вызывающий взгляд — и язык, толкнувший щеку в последнем издевательском жесте. «Знай свое место». Ох, этот вечер обещает быть «веселым», — думает Чонгук, наблюдая, как Чимин вскакивает, чтобы помочь отцу сесть. Лицемер. Наглая, самоуверенная сволочь. И самое ужасное — от этой мысли по спине пробегает странный, предательский трепет.

***

2:47 ночи. Мерцание монитора в темноте комнаты отбрасывает синеватые блики на усталое лицо Юнги. Он откидывается на спинку ортопедического кресла, ощущая, как напряженные мышцы спины наконец-то расслабляются. Веки налились свинцовой тяжестью, но закрыть их было смерти подобно — стоит только на секунду поддаться, и сознание уплывет в объятия Морфея. — Еще минимум два часа, — шепчет он, растирая переносицу пальцами. В висках пульсирует тупая боль — верный спутник четвертой ночи без нормального сна. Кухня встречает его мягким голубым свечением ночника-медузы, чьи силиконовые щупальца медленно колышутся от сквозняка. Юнги машинально наливает себе пятую за вечер кружку кофе. Горьковатый аромат смешивается с запахом перегоревшего от перегрузки ноутбука. Вибрация телефона. — Алло? — голос получается хриплым от усталости. Громкая связь выдает в ответ вздох, затем — сдавленное: — Ты представляешь! Я только сейчас уезжаю с детьми домой, потому что этот… — пауза, во время которой Юнги отчетливо представляет, как Сокджин кусает губу, бросая взгляд на заднее сиденье, где, наверняка, дремали малыши. — Ну ты понял. — Да, я понял. Что он сделал? — Юнги прислоняется лбом к прохладному фасаду холодильника. — Он хочет забрать детей на неделю к своим родителям. — Боже мой! — Юнги притворно ахнул, рисуя в воображении лицо тестя Сокджина — этакую помесь бульдога с диваном. — Да как он посмел своих же детей отвезти в гости к дедушкам! — Вот не смешно. Господин Пак в прошлый раз говорил моим детям, что я «ненастоящий омега», потому что работаю вместо того, чтобы печь пироги. Где-то на фоне раздается резкий голос: — Машину на обочину! Права и документы! — Черт, Юнги, я позже позвоню, — торопливо бросает Сокджин. Идеальный шторм: бывший муж, токсичные родственники и теперь еще полиция. Юнги с сочувствием представляет, как его друг сейчас сжимает руль, пытаясь сохранить лицо перед детьми. Он возвращается к рабочему столу, где на экране застыл 3D-макет здания, больше напоминавшего абстрактную скульптуру, чем офисный центр. «НеоАрт» всегда славился амбициозными проектами, но новый директор, похоже, считает, что творческий процесс можно ускорить, как загрузку файлов. Десять лет в компании. Десять лет, черт возьми! Юнги с ненавистью смотрит на часы. Через четыре часа — планерка, где ему предстоит либо изображать бодрость, либо… Мысль о том, чтобы встать и умыться, кажется такой же невыполнимой, как и проект. Он падает на кровать, даже не снимая очков. — Жизнь — боль, — шепчет он в подушку. А жизнь творца — это когда боль становится твоей музой, любовницей и надзирателем в одном лице.

***

Последние капли ромашкового чая оставляют горьковато-медовый привкус на языке. Джин прикрывает веки, ощущая, как тепло напитка медленно растворяет ком в груди — тот самый, что сжимал сердце с момента визита к бывшему мужу. Дети уже спят, им завтра в школу, а вот к омеге никак сон не идет. И это продолжается уже не первый месяц. После всех жизненных неудач у него появились проблемы со здоровьем, но сдаваться нельзя ни за что, ведь двое маленьких омег просто не смогут жить без своего папы. Да, у Сокджина двое одиннадцатилетних детей, они двойняшки — Хансоль и Санхёк. Даже их имена звучат как контраст — нежное и звонкое. Хансоль предпочитает танцевать и рисовать, а Санхёк занимается тхэквандо и баскетболом. Они очень похожи внешне, но внутреннее наполнение этих малышей разное. Если первый более спокойный и мечтательный, то второй очень энергичный и вспыльчивый. Телефон вздрагивает на столе. — Слушаю, — голос Джина звучит хрипловато после долгого молчания. — Господин Ким, прошу прощения, что так поздно, но я не мог дозвониться до Вас раньше… — Всё хорошо, Майк, что у тебя? — Сегодня приходил на собеседование новый бариста. — А со старым что? — недоумевает Джин, посмотрев в сторону окна. — Гон Дже просил передать, что увольняется, ему нужно вернуться в Китай по семейным обстоятельствам. — По семейным обстоятельствам? — он мысленно уже просчитывает график пересменки. — Ладно, кто? — Ким Тэхён, — отвечает Майк, открывая диалог с ним. — Он альфа, ему двадцать семь лет, не женат, детей нет. — Учился где-то? — Три года назад окончил институт предпринимательства. — Так, хорошо. Завтра пускай выходит на стажировку. — Доброй ночи, господин Ким. — До завтра. Он кладет трубку, наблюдая, как последние пузырьки воздуха поднимаются в недопитой кружке. Жизнь — это бесконечная череда «Ким Тэхёнов». Вчера — Гон Дже, завтра — кто-то еще. Только «Небо» остается неизменным — тихой гаванью, названной в честь женщины, чья улыбка теперь живет лишь на потрепанной фотографии в его альбоме. Сора. Пять лет. Пять лет, как ее не стало из-за пьяного идиота в фургоне. Пять лет, как мир лишился женщины, которая однажды собрала в охапку избитого омегу-подростка и сказала: «Больше никто не посмеет». Развод с мужем приходился как раз таки на этот год, поэтому переживать смерть матери было в десять раз тяжелее. Если бы не Юнги и Чонгук, Джин точно бы вскрыл себе вены. Самое главное, что сейчас в жизни всё плюс-минус стабильно. Бизнес развивается, дети растут, психика тоже стала более уравновешенной. Но по ночам, когда тишина становится слишком громкой, он все еще ловит себя на мысли о… Нет. Брак — это гвоздь в крышку гроба свободной воли. Он убедился в этом на собственном опыте. Прохладная простыня принимает его усталое тело. Сознание уплывает раньше, чем он успевает дотянуться до выключателя.