The Busan: matters of the heart

Чимин влетает в туалет на втором этаже, едва не снося дверь с петель. Руки дрожат так сильно, что он с трудом поворачивает защёлку, закрываясь изнутри. Прислоняется спиной к холодной кафельной стене, закрывает глаза и пытается — отчаянно, безуспешно — выровнять дыхание. Сердце колотится где-то в горле. В ушах шумит. Перед глазами всё ещё стоит лицо Чонгука — бледное, растерянное, с этими огромными глазами, в которых смешалось всё: боль, обида, страх, удивление. И ещё что-то — то, что Чимин не может расшифровать, от чего у него самого перехватывает дыхание. — Я нашёл его! — шепчет он в трубку, как только слышит голос Бомджина на том конце. Голос срывается, и Чимин сам пугается того, как это звучит — почти истерично. — Чёрт подери… хён, я нашёл его. — Ты… погоди, ты где? — Бомджин явно не ожидал такого начала. — Ты на него уже наткнулся? — Я думал, что просто умру на месте, когда увидел его, — Чимин начинает расхаживать по тесному туалету — три шага туда, три обратно, как зверь в клетке. Голос его звучит приглушённо, но внутри бушует настоящий ураган. — Он сидел там, в учительской… бледный, уставший… с какими-то синяками под глазами… хён, я просто… — Да всё, всё, уймись, — перебивает Бомджин, и в его голосе проскальзывают смешинки. — А то всю школу на уши поднимешь. И себя заодно. Ты мне лучше скажи — и каков план? Чимин замирает посреди туалета. Смотрит на своё отражение в мутноватом зеркале над раковиной — взъерошенный, бледный, с лихорадочным блеском в глазах. — Честно говоря… я не знаю. — Чего?! — Бомджин теряет весь свой скептицизм. — Ты серьёзно сейчас? Я кое-как договорился с отцом, чтобы тебя устроили в эту чёртову школу на целый месяц. Я уговаривал, унижался, объяснял, что это вопрос жизни и смерти. А ты мне говоришь, что нет плана? Пак Чимин! — Да что я могу поделать?! — Чимин проводит рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее. — Я ведь не был уверен, что он действительно здесь работает. Я надеялся, но не знал. А сегодня… когда я увидел его… — И? — Бомджин выжидает секунду, потом говорит уже мягче, но с нажимом: — Только не глупи, умоляю тебя. Чонгук наверняка ещё даже не пришёл в себя после твоего появления. Ты видел, как он на тебя смотрел? — Видел, — голос Чимина становится тише, почти беззвучным. — Но мне кажется, что… Он замолкает, сглатывает. Внутри всё переворачивается от одной мысли, которую он боится произнести вслух. — Что? — Бомджин теряет терпение. — Что тебе кажется, Чимин? Говори уже. — Мне кажется, что у него… возможно, я ошибаюсь, — Чимин медлит, проводит ладонью по лицу, — что у него есть кто-то. Один из учителей. Альфа. Кажется, его зовут Исин. На том конце трубки повисает тишина. Чимин слышит, как Бомджин выдыхает — медленно, со свистом. — С чего ты это взял? — Я не знаю, — Чимин кусает губу, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное и липкое. — Просто… они сидели рядом. Он держался к нему ближе, чем к другим. И этот альфа… он смотрел на него. Не так, как коллега смотрит на коллегу. Понимаешь? — Понимаю, — голос Бомджина становится серьёзным. — Но это ничего не значит, Чимин. Ты не знаешь наверняка. Может быть, это просто друг. Или коллега, который проявляет вежливость. — А если нет? — Чимин закрывает глаза, прислоняясь лбом к прохладному зеркалу. — Если он уже… если я опоздал? — Слушай меня, — Бомджин говорит твёрдо, почти жёстко. — Ты не можешь снова упустить его, ты слышишь? Не имеешь права. Ты сам виноват в том, что произошло три месяца назад. Ты сам принял это решение. А теперь — у тебя есть всего месяц, пока настоящий учитель математики не вернулся с чёртовых Мальдив. Один месяц, Чимин. Используй его с умом. Чимин молчит. Сжимает телефон так, что пальцы белеют. — Хорошо, хён, — говорит он наконец, и в голосе его появляется что-то новое — твёрдость, которой не было минуту назад. — Я постараюсь. И… спасибо тебе. За всё. За помощь, за терпение, за то, что вписался за меня перед отцом. — Давай уже, — Бомджин смягчается. — Удачи тебе. И, Чимин? — М? — Не облажайся. Связь обрывается. Чимин убирает телефон в карман брюк и смотрит на себя в зеркало. На того, кем он стал за последние три месяца — похудевшего, с обострившимися скулами, со следами бессонницы под глазами. На того, кто успел наплакаться в подушку столько раз, что сбился со счёта. На того, кто унизил себя перед отцом, перед друзьями, перед самим собой. На того, кто решился на главное — бросить всё, переехать в другой конец города, устроиться в школу, лишь бы быть рядом. И сегодня он увидел его. Собственными глазами. И сердце на мгновение перестало стучать — так сильно, так больно, что он испугался, что упадёт прямо там, в учительской, на глазах у всех. Чимин старался не смотреть на Чонгука. Правда старался. Держал взгляд на директоре, на коллегах, на стенах — где угодно, лишь бы не на нём. Но любопытство оказалось сильнее. Та самая тяга, которая не отпускала его ни на день за эти три месяца. Всё внутри кричало о том, что нужно увидеть — и Чимин сдался. И лучше бы он этого не делал. Потому что в одну секунду он понял, как сильно ему не хватало этих оленьих глаз. Как сильно он скучал по родинке под губой, по тому, как Чонгук сжимает пальцы, когда волнуется. И как сильно он ненавидит себя за то, что сам всё разрушил. Чимин чувствует себя последним уродом на земле. Последним придурком, который не побежал следом, не объяснил, не попытался вернуть. Который просто исчез — и заставил страдать того, кого обещал беречь. Он знает: если Чонгук не захочет с ним даже разговаривать, это будет справедливо. Это будет правильно. Может быть, так даже лучше — не бередить старые раны, не пытаться склеить то, что разбилось. Но. Но Чонгук не знает, через что пришлось пройти Чимину, чтобы оказаться здесь. Не знает, сколько ночей он не спал, прокручивая в голове их последнюю встречу и придумывая тысячу способов всё исправить. Не знает, как он упрашивал дядю помочь с трудоустройством. Не знает, как Бомджин прикрывал его перед отцом, как врал, как выкручивался, лишь бы дать Чимину этот шанс. Чонгук не знает ничего. И, возможно, никогда не узнает. Но Чимин должен попытаться. Должен объяснить. Должен хотя бы попробовать — даже если в конце его пошлют куда подальше. Даже если Чонгук скажет, что всё кончено. Даже если тот альфа, Исин, действительно занимает место, которое когда-то принадлежало Чимину. Он делает глубокий вдох. Поправляет воротник рубашки, проводит ладонями по волосам, приводя их в порядок. Смотрит на себя в зеркало — в глаза, которые всё ещё красные, но теперь в них есть что-то новое. Решимость. — Ты справишься, — шепчет он своему отражению. — У тебя нет другого выбора. Он открывает дверь туалета и выходит в коридор. Школа гудит — перемены, дети, голоса. Где-то там, среди этого шума, находится Чонгук. Где-то там его омега — тот, кого он готов искать на краю света. Чимин расправляет плечи и идёт вперёд. Не зная, что скажет. Не зная, как начнёт. Зная только одно: он не имеет права снова сбежать. Даже если правда окажется страшнее, чем он думает.

***

Санхёк лениво водит ручкой по тетради, рисуя бессмысленные завитушки на полях. Новая тема по математике проплывает мимо его сознания, не задерживаясь ни на секунду. Учительница что-то объясняет у доски, мелом выводит формулы, но для Санхёка это просто белый шум, фон, на котором не хочется концентрироваться. В последнее время желание учиться уменьшилось процентов на девяносто. И не только учиться. Ему не хочется ходить на тренировки по тхэквондо, хотя раньше он обожал их. Не хочется читать любимые комиксы, которые раньше проглатывал за вечер. Даже есть не всегда хочется — еда потеряла вкус, стала пресной и ненужной. Хансоль, сидящий рядом, краем глаза следит за братом. Он видит эти пустые круги на полях, эту отсутствующую позу, этот взгляд в окно, который длится уже пятнадцать минут. Он осторожно толкает Санхёка локтем в бок, и тот медленно, будто сквозь вату, переводит на него свой незаинтересованный взгляд. — Почему не пишешь? — шепчет Хансоль, кивая на наполовину пустую тетрадь. На его странице уже исписано почти всё — он всегда более прилежный, более ответственный. Кому-то ведь нужно держать их двоих на плаву. — Не хочу, — бурчит Санхёк и снова отворачивается к окну. За стеклом идёт дождь — мелкий, нудный, серый. Как и его настроение. Как и все последние дни. У него нет сил даже спорить с братом, который после уроков явно начнёт читать лекции о том, как важно учиться, и что папа расстроится, если он не сдаст переходные экзамены, и что надо брать себя в руки, и что всё наладится. Санхёк тяжело вздыхает, утыкаясь подбородком в сложенные на парте руки. Наладится. Все говорят «наладится». А когда? И как? И кто им сказал, что я вообще хочу, чтобы это «налаживалось»? Он всё ещё не может принять выбор родителей. Не может понять, как можно разлюбить человека, с которым прожил почти пятнадцать лет. Как можно просто взять и сказать «всё»? Как можно полюбить другого альфу и делать вид, что ничего не случилось, что это нормально, что папа имеет право на счастье — с кем-то, кто не Намджун? Его маленькое, ещё не умеющее прощать по-взрослому сердце продолжает кровоточить. Каждый раз, когда папа осторожно заговаривает о Тэхёне, каждый раз, когда Хансоль упоминает его имя, внутри что-то сжимается в тугой, болезненный узел. Он не знает этого альфу. Не хочет знать. Не хочет даже думать о том, что кто-то другой будет сидеть на месте Намджуна за ужином, что кто-то другой будет спрашивать его о школе, что кто-то другой будет… быть. Я не пущу его в нашу жизнь, — думает Санхёк, и от этой мысли становится немного легче. И одновременно — ещё больнее. Потому что он знает: он не может ничего решать за папу. Он не может запретить ему любить. Не имеет права. Его чувства смешиваются в один тяжёлый, вязкий ком: злость на родителей за то, что не смогли сохранить семью, раздражение на папу за то, что он так быстро «нашёл замену», обида на Намджуна за то, что уехал в Китай и оставил их здесь, жалость к самому себе и… какая-то странная, виноватая благодарность к Хансолю. За то, что тот держится. За то, что он сильный. За то, что он не позволяет им обоим утонуть в этом болоте отчаяния. Санхёк знает, что брату тоже нелегко. Знает, что Хансоль тоже скучает по отцу, что он тоже не в восторге от развода и от того, что в жизни папы появился новый альфа. Но он, кажется… принимает это. По крайней мере, он говорит, что Тэхён «не плохой». Что он умеет водить машину и вкусно готовит. Но и Намджун так умеет. Папа умеет всё. Но этого оказывается недостаточно. — Ты идёшь на тренировку сегодня? — спрашивает Хансоль, когда урок наконец заканчивается и класс тянется в раздевалку. Санхёк молча закидывает учебник в рюкзак, даже не глядя, куда он попадает. Ему всё равно. — Нет, — отвечает он, застёгивая замок на сумке. — Почему? — Сегодня только начальные, да и не хочу я туда идти, — Санхёк дёргает плечом. — Надоело уже. Каждый день одно и то же. — Но у тебя же соревнования скоро, — Хансоль смотрит на него с недоумением и растущей тревогой. — Ты готовился к ним полгода. Тренер сказал, что у тебя хорошие шансы. Сколько уже можно быть таким безответственным? В голосе брата звучат резкие нотки, которые задевают Санхёка за живое. Он чувствует, как внутри поднимается раздражение — горячее, колючее, неуправляемое. — Это не твоё дело, — бурчит он, закидывая рюкзак на спину и направляясь к выходу из класса. В кабинете они остаются вдвоём — учительница уже вышла, остальные ученики разбежались. Санхёк почти доходит до двери, когда Хансоль догоняет его и хватает за локоть. Сильно, почти до боли, разворачивая обратно. — Эй! Ты чего?! — Санхёк по инерции отлетает к парте, едва не падая на стул. — Это ты чего?! — голос Хансоля дрожит, но не от страха — от злости, от отчаяния, от беспомощности. Он смотрит на брата, на его осунувшееся лицо, на красные глаза, на эту вечную маску безразличия, и внутри у него всё кипит. — Хватит уже вести себя так, будто жизнь на этом закончилась! — Я не… — Хватит! — Хансоль повышает голос, и это так непохоже на него — всегда спокойного, рассудительного, терпеливого. — Я тоже не в восторге от выбора родителей, но мы не должны мешать им быть счастливыми! Ты думаешь, папе легко? Думаешь, он не видит, что ты творишь? Он переживает за тебя, он не знает, как подступиться, чтобы не сказать лишнего, чтобы не обидеть! Санхёк сжимает губы, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он не хочет плакать. Не хочет показывать слабость. Не хочет, чтобы брат видел, как сильно эти слова его задевают. — Я понимаю, что тебе трудно, — Хансоль уже не кричит, его голос срывается на почти шёпот, прерывающийся от слёз, которые он тоже уже не может сдерживать. — Я понимаю, что ты скучаешь, что тебе больно. Но… мы должны быть сильными. Мы должны держаться вместе. Потому что их чувства не зависят от нас. Мы не можем заставить родителей снова сойтись. Не можем заставить папу разлюбить Тэхёна. Это… это не наше дело. Это их жизнь. Санхёк смотрит на брата и видит, как по его щекам текут слёзы, как дрожат его губы, как он сжимает кулаки, чтобы не разрыдаться в голос. И впервые за долгое время он думает не о себе. А о Хансоле. О том, каково ему — быть сильным. Держаться. Не показывать слабость. Улыбаться папе, когда хочется выть. Говорить, что всё хорошо, когда внутри разрывается сердце. — Но ты ведь не знаешь этого Тэхёна, — голос Санхёка дрожит, и он сам пугается этого звука — такого тихого, такого слабого, такого… детского. — Почему мы вообще должны его принимать? — Ты прав, — Хансоль вытирает глаза рукавом и смотрит на брата в упор. — Мы не должны. Но кто, если не мы, будет рядом с папой? Кто поможет ему, если не мы? Кто поддержит? У дядей Чонгука и Юнги своих дел и проблем по горло, они не могут быть постоянно рядом. А папа… у него только мы и есть. Санхёк закусывает губу, чувствуя, как слёзы всё-таки прорываются, как они текут по щекам, обжигая холодом. Слова брата режут по живому. Попадают прямо в сердце — то самое, которое он так старательно закрывал бронёй из злости и обиды. И броня трещит. Потому что Хансоль прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав. — Давай… — Хансоль всхлипывает, протягивая руки. — Давай будем вместе держаться? Может быть… может, это всё окажется тем, что сделает наших родителей счастливыми? По-настоящему счастливыми. Не такими, как раньше. Санхёк больше не может говорить. Он просто шагает вперёд и утыкается лицом в плечо брата, чувствуя, как тот тут же обхватывает его руками, прижимает к себе, гладит по спине, по волосам. Они одного роста, одного возраста, почти одного веса — зеркальное отражение друг друга. Но сейчас Санхёк чувствует себя маленьким, беспомощным, затерянным в этом огромном, непонятном мире взрослых, где люди расстаются даже после пятнадцати лет, где чувства умирают, а новые появляются неизвестно откуда. — Прости, Хансоль, — шепчет он, шмыгая носом, чувствуя, как рубашка брата намокает от его слёз. — Я просто… я просто не могу. Не могу это принять. — Тшш, — Хансоль крепче обнимает его, уткнувшись носом в макушку. — Всё хорошо. Не нужно ничего говорить. Я понимаю. Они стоят так посреди пустого класса, под мерный стук дождя за окном, и плачут — оба, наконец-то перестав притворяться сильными. За дверью слышатся голоса других учеников, топот ног в коридоре, чей-то звонкий смех. А здесь, в этом маленьком пространстве, есть только их горе и их надежда. И то, как они держатся друг за друга — это единственное, что сейчас имеет значение. Санхёк не знает, что будет дальше. Не знает, сможет ли когда-нибудь принять Тэхёна, сможет ли смотреть на папу с кем-то другим без боли в груди. Но впервые за долгое время он чувствует, что не один. Что у него есть брат, который понимает, который разделяет эту боль, который не даст упасть. И этого достаточно. Хотя бы на сегодня.

***

— Что-то мне неспокойно, — тихо говорит Сокджин, в очередной раз прижимая телефон к уху и слушая бесконечные гудки, которые сменялись механическим голосом: «Абонент временно недоступен». Он сбрасывает вызов и тут же набирает снова — та же история. — Он должен был уже приехать. Рейс приземлился в пять утра. — Может, рейс задержали или телефон разрядился? — Тэхён стоит в дверях спальни, наблюдая за омегой, который нервно расхаживает по комнате, сжимая телефон в побелевших пальцах. — Он никогда не выключает телефон, — Сокджин закусывает губу, снова нажимая на вызов. — У него всегда есть зарядка в сумке, всегда есть пауэрбанк. Он… чёрт. Абонент снова недоступен. Сокджин шумно выдыхает и отшвыривает телефон на кровать, где тот глухо приземляется на одеяло. Время почти девять утра, а Намджун должен вернуться ещё в пять. Четыре часа неизвестности. Четыре часа, за которые голова успевает придумать сотню самых страшных сценариев. — Может, позвонить его менеджеру? — предлагает Тэхён, делая шаг в комнату. — У меня нет его номера, — Сокджин проводит рукой по волосам, взлохмачивая их. — Намджун всегда сам решал все вопросы с работой. Я даже не знаю, как называется компания, в которую он перешёл. Тэхён хмурится, прокручивая в голове варианты. Он может предложить позвонить в больницы — это логичный следующий шаг, но он видит состояние Сокджина: его трясущиеся руки, побелевшие костяшки, этот взгляд, полный паники, которую он изо всех сил пытается скрыть. Говорить про больницы сейчас будет жестоко. — Вдруг что-то случилось? — голос Сокджина дрогнул, и он сам испугался этого звука. — Или может… я не знаю. Вдруг он в аварии? Или его обокрали? Или… — Эй-эй, солнце, спокойно, — Тэхён подходит к нему, берёт его руки в свои — холодные, дрожащие — и чуть сжимает, передавая своё тепло, свою уверенность. — Давай так: я сейчас позвоню своему другу. У него есть связи в авиакомпаниях, сможет узнать про рейс, про посадку, про всё. Если рейс приземлился вовремя, значит, Намджун точно в Пусане. А значит, он где-то здесь. Просто не может дозвониться. — Хорошо, — Сокджин кивает, кусая губу так сильно, что Тэхён пугается — не пойдёт ли кровь. — Я просто… не знаю. Такое чувство, что что-то не так. У меня в груди всё сжалось. — Ты просто уже накрутил себя очень сильно, — Тэхён мягко кладёт ладони на его талию, притягивая ближе. — Всё будет хорошо. Иди выпей воды, я сейчас позвоню и всё узнаю. Обещаю. Сокджин кивает, и Тэхён оставляет короткий, едва заметный поцелуй на его лбу — такой бережный, такой родной, что омега на секунду прикрывает глаза, позволяя себе расслабиться. Дети сейчас в школе, так что они заранее договорились с Намджуном, что вечером поедут забирать их вместе. Сокджин надеется, что этот совместный выезд пройдёт спокойно. Что никто не устроит сцен. Что всё будет хорошо. Он проходит на кухню, наливает себе стакан воды и делает маленький глоток, чувствуя, как холодная жидкость скользит по горлу, но не приносит облегчения. И в этот момент в дверь звонят. Надрывно, настойчиво, громко. Сокджин ставит стакан и срывается к двери быстрее, чем успевает подумать. Сердце колотится где-то в горле, пальцы дрожат, когда он возится с замком. — Ну неужели! — шепчет он, распахивая дверь. На пороге стоит Намджун. В белой футболке, светлых джинсах, с лёгкой щетиной на лице и виноватой улыбкой, которая говорит: «Я знаю, что облажался, но сейчас всё объясню». Живой. Целый. Здесь. — Твою мать! Что с твоим телефоном?! — Сокджин толкает его в плечо — несильно, скорее от облегчения, чем от злости. — Ты хоть представляешь, что я себе надумал за эти четыре часа?! — Прости, Джин-и, — Намджун виновато улыбается, поднимая руки в примирительном жесте. — Я потерял телефон в аэропорту. Прямо в зоне прилёта. Когда понял, было уже поздно — рейс улетел, искать не имело смысла. Пришлось ехать покупать новый, восстанавливать сим-карту… это заняло больше времени, чем я думал. — Ты не мог найти телефон и позвонить с чужого? — Джин, в аэропорту было шесть утра, полтора человека на весь терминал, — Намджун вздохнул. — Прости. Я правда виноват. Сокджин хочет ещё повозмущаться, но не может. Облегчение слишком сильное. Он делает шаг назад, пропуская альфу внутрь. В прихожей Намджун останавливается и раскрывает руки — широко, по-свойски, как делал это тысячи раз за пятнадцать лет их отношений. Сокджин цокает, мотнув головой, но шагает вперёд и обнимает его. Коротко. Сухо. Но обнимает. Намджун прижимает его к себе крепче — так, будто скучал не меньше, чем по детям. — Привет, Джин, — шепчет он в макушку омеги. — Привет, — отвечает Сокджин и отстраняется, но Намджун не выпускает его сразу. Задерживается на секунду, будто проверяя — всё ли в порядке. — Как добрался? — Сокджин делает шаг назад, возвращая себе личное пространство. — Всё хорошо, — Намджун наконец отпускает его и оглядывается. Квартира почти не изменилась. Только появились новые мелочи — чашка на столике, плед на диване, пара книг, которых раньше не было. — Сегодня вечером расскажу всё, что интересного было в Чунцине. — Хорошо, — Сокджин кивает. — Двойняшки не знают, что ты приехал. — Отлично, — в глазах Намджуна загораются искорки. — Будет сюрприз. В этот момент из спальни выходит Тэхён. В домашних штанах и футболке, с телефоном в руке — он явно собирался звонить своему другу, но замирает, увидев гостя. Их взгляды встречаются. На секунду в комнате повисает тишина. Та самая, звенящая тишина, которая может закончиться чем угодно — от холодного молчания до открытой конфронтации. Но Тэхён не ждёт. Он кладёт телефон в карман, подходит ближе и протягивает руку. Простое, нейтральное, мужское приветствие. Без вызова, без претензий. Намджун смотрит на протянутую руку, потом на Тэхёна, потом на Сокджина, который стоит с застывшим лицом, боясь дышать. Две секунды раздумий — и он отвечает на рукопожатие. Крепко. По-деловому. — Здравствуй, бариста, — в голосе Намджуна нет яда. Скорее лёгкая насмешка над собой. — Здравствуй, — Тэхён кивает, не разжимая руки. — Как долетел? Задержек не было? — Отлично, спасибо, — Намджун отпускает его ладонь первым. — Всё по расписанию. Сокджин стоит рядом, чувствуя, как сердце постепенно возвращается на место. Он не ожидал этого. Он готовился к худшему: к тому, что Намджун развернётся и уйдёт, к тому, что Тэхён будет злится и выносить мозг, но… Два альфы просто стоят и разговаривают, как… нормальные люди. — Я заеду в три, хорошо? — Намджун снова поворачивается к Сокджину. — Да, конечно, — омега кивает, всё ещё не придя в себя. — Но может, поешь? Я как раз собирался готовить завтрак. — Нет, спасибо, — Намджун качает головой. — Мне нужно ещё успеть кое-что сделать. Забежать в офис, забрать документы. И хочу купить двойняшкам подарки, раз уж получилось приехать раньше, чем планировал. — Хорошо, — Сокджин проводит его до двери. — До встречи, — Намджун кивает Тэхёну, получая в ответ такой же короткий кивок. И выходит. Дверь за ним закрывается, и квартира погружается в странную, непривычную тишину. Не тяжёлую, не давящую, а какую-то… спокойную. Сокджин так и стоит у двери, глядя на закрытую створку, пока Тэхён не окликает его. — Что такое? — спрашивает альфа, выгибая бровь. Он прислоняется плечом к стене, наблюдая за омегой. — Это что сейчас было? — Сокджин поворачивается к нему, и в его глазах читается искреннее недоумение. — Ты о чём? — Тэхён тихо смеётся. — Об этом? — он кивает в сторону двери. Сокджин кивает. — А что, нам нужно было начать драться прямо с порога? — Тэхён улыбается и делает шаг вперёд. — Устроить выяснение отношений с криками «оставь моего омегу»? — Я просто… я не ожидал, что будет так, — признается Сокджин. — Спокойно. — Ну, как видишь, мы уже взрослые альфы, — Тэхён подходит к нему вплотную, и его глаза смеются. — Кто-то из нас даже умеет признавать ошибки. Сокджин закатывает глаза, но в этом жесте нет раздражения — только тёплая, домашняя усталость. — Что тебе не нравится, солнце? — Тэхён притягивает его за талию ближе, обхватывая так, будто собирается держать вечность. — Мне нравится всё, — Сокджин вздыхает, утыкаясь лбом ему в плечо. — Просто… ладно, забудь. Я просто не привык. Намджун обычно реагирует иначе. Ну, ты помнишь. — Может, он тоже растёт, — тихо говорит Тэхён. — И учится принимать то, что не может изменить. Сокджин поднимает на него глаза. В этом взгляде столько всего — и благодарность, и удивление, и любовь. — Иди ко мне, — шепчет Тэхён, наклоняясь к его губам. Он целует медленно, не торопясь, перебирая его губы по очереди — верхнюю, нижнюю, уголки губ. Омега отвечает сразу же, без промедления, растворяясь в этом поцелуе, в этих руках, в этом запахе кофе и дома. Ладони Тэхёна скользят ниже, ложатся на ягодицы, сжимают их сквозь тонкую ткань домашних шорт, и Сокджин мычит прямо в поцелуй, пальцами вцепляясь в футболку альфы на плечах. — Тэхён, я ещё даже в душ не сходил, — бормочет он, когда Тэхён отстраняется ровно настолько, чтобы коснуться губами его шеи. — Потом сходишь, — шепчет альфа, спускаясь поцелуями ниже, к ключице. — Или давай вместе. Я помогу тебе. — Ты ненасытный альфа! — Сокджин ударяет его в плечо, но в этом ударе нет силы — только притворное возмущение. — Ммм, скажи это ещё раз, — Тэхён улыбается в его кожу, чувствуя, как омега вздрагивает от вибрации голоса. — Дурак. Тэхён смеётся, снова целуя — в подбородок, в уголок губ, в щёку. Сокджин улыбается — светло, счастливо. Он обхватывает лицо Тэхёна ладонями, заставляя его посмотреть в глаза. — Спасибо тебе, — говорит он серьёзно. — За сегодня. За то, что был рядом. За то, что… ты есть. Тэхён накрывает его ладони своими, целует каждую. — Всегда, — отвечает он просто. — Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. За окном светит солнце, дождь наконец прекращается, и где-то в городе Намджун покупает детям подарки, а здесь, в этой маленькой квартире, Сокджин чувствует себя в безопасности и по-настоящему счастливым.

***

Звонок на перемену прозвенел минуту назад, и класс мгновенно опустел — дети высыпали в коридор, заполнив его гомоном, топотом и звонкими голосами. Чонгук остался один, стоя у учительского стола и механически складывая разбросанные тетради в аккуратную стопку. Пальцы двигались сами собой, а мысли были где-то далеко — в утренней учительской, в том взгляде карих глаз, который преследовал его весь день. Тишина в классе была почти осязаемой — густой, тягучей, нарушаемой только далёкими детскими криками и шуршанием страниц под его руками. — Мы можем поговорить? Чонгук вздрагивает так сильно, что едва не роняет стопку тетрадей. Сердце подскакивает к горлу, и он резко оборачивается на голос — знакомый, низкий, слишком внезапный в этой пустоте. Исин стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на него с виноватой полуулыбкой. В руках у него какая-то папка, но вид у альфы расслабленный, почти небрежный — как у человека, который зашёл не по делу, а просто потому, что захотелось. — Чёрт, Исин, — выдыхает Чонгук, прижимая ладонь к груди, где сердце всё ещё колотится где-то в районе ключиц. — С ума сошёл так подкрадываться? — Прости, — альфа опускает взгляд, и в его голосе действительно слышится искреннее раскаяние. — Не хотел пугать. Дверь была открыта, я подумал, что ты меня слышал. — Не слышал, — бурчит Чонгук, возвращаясь к тетрадям, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Задумался. Исин делает шаг в класс — осторожно, будто боится спугнуть. Останавливается у первой парты, проводит пальцами по столешнице, собирая несуществующие пылинки. — Что-то случилось? — Чонгук поднимает голову, пытаясь выглядеть безразличным. — Ты выглядишь… задумчивым. — Нет, ничего особенного, — Исин пожимает плечами, но в его голосе чувствуется какая-то неуверенность, которой обычно не бывает. — Я просто хотел спросить насчёт… Он мнётся на месте, отводит взгляд в сторону — в окно, на доску, куда угодно, только не на Чонгука. Это так не похоже на всегда уверенного Исина, что омега невольно выгибает бровь, откладывая тетради в сторону. — Насчёт? — В общем, — Исин прочищает горло — быстро, нервно, — я хотел узнать, как тебе наш новый… — он запинается, будто подбирая слова, — новый учитель. Что думаешь? Тишина повисает в классе — другая, не такая, как минуту назад. Напряжённая. Звенящая. Чонгук чувствует, как внутри всё сжимается в тугой узел. Вопрос — простой, невинный — бьёт больнее, чем следовало бы. Потому что за ним скрывается то, что Чонгук пытается не замечать весь день. То, что он вытесняет из головы, заставляя себя думать о расписании, отчётах, детских тетрадях — о чём угодно, только не о нём. — Почему ты спрашиваешь? — Чонгук возвращается к складыванию вещей, делая вид, что вопрос не затронул в нём ничего. Руки двигаются чуть быстрее, чем нужно, и он роняет ручку — поднимает, не глядя, продолжая укладывать стопку. — Просто мне показалось, что я где-то уже видел его, — Исин присаживается за парту напротив Чонгука, смотрит на него внимательно, изучающе. — И это точно был не форум для учителей и не конференция. Другое место, — он делает паузу, потом добавляет тише: — И ты, кажется, тоже это понял, верно? Чонгук замирает. Пальцы останавливаются на полпути к очередной тетради. Он медленно поднимает глаза на альфу, стараясь, чтобы в его взгляде не было ничего, кроме лёгкого недоумения. Делает вид, что не понимает, о чём речь. — Я не знаю, — пожимает плечами, возвращаясь к сборам. Голос звучит ровно — по крайней мере, он на это надеется. — Может, он просто похож на кого-то? Такое бывает. — Возможно, — Исин кивает, но в его голосе нет уверенности. Он задумчиво смотрит в окно, на деревья за стеклом, потом снова переводит взгляд на Чонгука. — Но мне кажется, что что-то не так. Какое-то странное напряжение в учительской было сегодня, когда его представляли. Ты не заметил? — Я? — Чонгук делает паузу — ровно на секунду, на вдох, который старается сделать незаметным. — Не заметил. Ложь. Конечно, он заметил. Как можно было не заметить? Всё внутри кричало, когда Чимин вошёл в учительскую — с этой своей лёгкой улыбкой, с новым цветом волос, с глазами, которые на секунду остановились на Чонгуке. Пальцы до сих пор потряхивает после утренней встречи — мелкая, противная дрожь, которую он пытается скрыть, сжимая ручку или тетрадь чуть сильнее, чем нужно. Он знает, что Чимин пришёл не просто так. Это не совпадение — не может быть совпадением. Слишком много «случайностей» нужно было сложить, чтобы оказаться здесь, в этой школе, в этом районе, в одно время с ним. Но озвучить это самому себе — всё равно что пустить пулю в висок. Потому что как только он признает, что Чимин вернулся не случайно, придётся отвечать на вопросы, которых он боится. Почему? Зачем? Чего он хочет? В голове так много всего — мыслей, обрывков воспоминаний, невысказанных слов, — а вопрос никак не формируется. Он просто кружит вокруг, как осенний лист в воздухе, не падая, не находя места. Чонгук знает только одно: Чимин не должен был вернуться. Потому что Чонгук наконец-то начал привыкать к жизни без него. Начал собирать себя по кусочкам — медленно, болезненно, но хотя бы пытался. А теперь всё рушится за один день. За одну встречу. За один взгляд. — Может, поужинаем? — голос Исина вырывает его из мыслей. Альфа смотрит на него с надеждой — осторожной, почти робкой, будто знает, что ответ будет отрицательным, но всё равно пытается. У Чонгука уже закончились занятия. Он быстро заскочит в учительскую, проверит расписание, сделает небольшой отчёт, а потом отправится домой на автобусе. Всё, как обычно. Всё, как все эти два месяца. Дом — работа — дом. Тишина в квартире. Чай в одиночестве. Телевизор фоном, чтобы заглушить мысли. Иногда — звонок Юнги, чтобы убедиться, что он ещё жив. Исин предлагает другой вечер. Другой ритм. Кто-то рядом, разговор за ужином, возможность не думать. Но Чонгук не может. Не сегодня. Не когда в голове всё ещё стоит образ Чимина, а сердце никак не успокоится после утренней встречи. — В другой раз, — Чонгук натягивает улыбку — ту самую, которую отрепетировал за последние месяцы. Лёгкую, беззаботную, не требующую вопросов. Застёгивает сумку, перекидывает ремень через плечо и быстро идёт к выходу, не глядя на Исина. — Пока, Исин. — Пока, — слышит он за спиной тихий, чуть грустный голос. Чонгук выходит в коридор и не оборачивается. А Исин остаётся сидеть за партой в пустом классе. Смотрит на дверь, за которой исчез омега, и тяжело вздыхает. Поджимает губы, проводит ладонью по лицу. Грустно усмехается — себе, своей глупой надежде, своему вечному «не сейчас». — В другой раз, — повторяет он тихо, эхом. — Конечно, в другой раз. Он знает, что «другой раз» может не наступить. Но продолжает надеяться. Потому что ничего другого ему не остаётся. Чонгук быстро заканчивает с делами в учительской. Проверяет расписание на завтра, подписывает несколько бумаг, раскладывает тетради по стопкам. Пальцы двигаются на автомате — быстро, механически, чтобы не оставалось времени на мысли. Выключает компьютер, гасит настольную лампу, и комната погружается в полумрак — только уличные фонари пробиваются сквозь жалюзи, рисуя на стенах полосатые тени. Он поднимается с места, разминая затекшие мышцы на шее — голова гудит, плечи забиты, и каждый поворот отдаётся тупой болью в позвонках. Хватает со стола сумку, одной рукой рассеянно листая рабочий чат: сообщения от родителей, уведомления, пара смешных стикеров от коллеги из начальной школы. И в этот момент — он слышит. Тихий звук. Дверь позади открывается и закрывается — мягко, почти беззвучно, но в тишине пустой учительской это звучит как выстрел. Чонгук замирает. Не оборачивается. Не поднимает глаз от экрана. Но всем телом — каждой клеткой, каждым нервным окончанием — ощущает волну страха и волнения, которая накатывает откуда-то изнутри и разливается по грудной клетке. Запах. Тот самый, от которого когда-то кружилась голова. Запах, который невозможно забыть, как бы сильно ни хотелось. Он знает, кто вошёл. Даже не поднимая глаз. Даже если бы стоял спиной и был в наушниках — всё равно бы понял. Потому что его тело помнит Чимина лучше, чем мозг. Потому что сердце уже отбивает бешеный ритм, а ладони становятся ледяными. Чонгук продолжает стоять на месте, глядя сквозь текст сообщения — буквы плывут, сливаются в нечитаемые символы. Он не моргает, не дышит почти, боясь издать лишний звук. Тихо сглатывает — ком в горле твёрдый, колючий, мешающий сглотнуть по-нормальному. Выключает экран, и в чёрном стекле телефона отражается его собственное лицо — растерянное, бледное, с глазами, полными того, что он так старательно прятал последние три месяца. — Чонгук? Голос — тихий, хрипловатый, будто у Чимина пересохло в горле, — разрывает тишину на куски. И сердце омеги замирает. Останавливается на один удар — долгий, бесконечный, как пропасть. А потом бьёт с новой силой, так, что в ушах начинает шуметь. Чонгук не видит лица Чимина — стоит спиной, сжав телефон в руке так, что пальцы белеют. Но он чувствует. Чувствует, что альфа близко — не нарушает личное пространство, сохраняет расстояние, но это расстояние заполнено чем-то плотным, почти осязаемым. Напряжением. Воздухом, который стал гуще. Тишиной, которая звенит. Он чувствует его. Каждый вздох. Каждое движение одежды. Каждый взгляд, который Чимин, наверное, не решается поднять. Альфа даёт время. Чонгуку — собраться, решить, остаться или уйти, заговорить или промолчать. Себе — не сорваться, не подойти ближе, не сделать то, о чём потом придётся жалеть. Омега медленно поворачивается. Сначала плечи, потом корпус, потом — голова. Каждое движение даётся с трудом, будто он идёт против ураганного ветра. Боится увидеть. Боится посмотреть. Боится, что реальность окажется страшнее всех кошмаров, которые мучили его по ночам. Но приходится перебороть себя. Потому что бегать больше некуда. Он поднимает глаза. Чимин стоит в трёх метрах от него — руки в карманах брюк, плечи чуть напряжены, голова слегка наклонена. Свет от уличного фонаря падает на его лицо, делая тени глубже, скулы острее. Он смотрит на Чонгука — но не в глаза. Взгляд скользит где-то в районе подбородка, плеча, стены за спиной — куда угодно, только не в глаза. Будто боится, что если встретится с ними взглядом — разобьётся вдребезги. Чонгук молчит. Смотрит в это лицо — похудевшее, с обострившимися чертами, с лёгкой небритостью на скулах, — и думает, что это всё не по-настоящему. Плод его воображения. Образ, который развился под действием антидепрессантов и бессонных ночей. В реальности Чимин занят бизнесом, ездит на своём Порше, ужинает в дорогих ресторанах, общается с Бомджином и живёт своей жизнью — той, из которой Чонгук был вычеркнут три месяца назад. В реальности Чимин не может стоять здесь, в этой дешёвой учительской, смотреть на него этим взглядом и… — Чонгук? — голос Чимина снова зовёт его, на этот раз обеспокоеннее. Альфа делает полшага вперёд — непроизвольно, будто тело движется быстрее разума. — Тебе плохо? Ты побледнел. — Нет, — голос Чонгука звучит хрипло, чужим. Он мотает головой, и этот жест получается резче, чем хотелось бы. — Я просто… Он не договаривает. Потому что не знает, что сказать. Потому что если начнёт говорить правду — скажет, что ему очень плохо. Что он буквально умирает здесь, стоя в трёх метрах от человека, который разбил его сердце. Что внутри всё кипит, болит, пульсирует, и он не знает, как это остановить. Чонгук прикрывает глаза на секунду. Делает медленный, глубокий вдох — носом, через силу, будто воздух стал вязким. Считает до трёх. Потом поднимает веки и смотрит на Чимина уже спокойнее — или хотя бы пытается выглядеть спокойным. Лицо — маска безразличия. Плечи расправлены. Голос — ровный, почти холодный. — Ты хотел что-то сказать? Слова бьют точнее любого удара. Чимин теряется — всего на пару секунд, но Чонгук это видит. Видит, как дёргается его кадык, как пальцы в карманах сжимаются в кулаки, как взгляд наконец поднимается и встречается с его глазами. В этих глазах — боль. Чистая, незащищённая, не спрятанная ни за улыбкой, ни за равнодушием. Только на секунду — и Чимин снова опускает взгляд, пряча всё обратно. — Я хотел… — альфа замолкает. Сглатывает. Пробует снова: — Я хотел спросить… ты не против, если я… — слова путаются, рассыпаются, не складываются в нужную фразу. Чонгук ждёт. Сердце колотится где-то в горле, но на лице — ни единой эмоции. Чимин выдыхает — шумно, сквозь зубы. Проводит ладонью по лицу, будто пытается собрать себя заново. — Я просто хотел спросить, как ты, — голос его звучит глухо, почти без надежды. — Всё. Просто… как ты. Тишина повисает между ними — длинная, тяжёлая, полная всего, что не было сказано за три месяца. Чонгук смотрит на него долго. Очень долго. А потом берёт сумку, перекидывает ремень через плечо и делает шаг в сторону выхода — мимо Чимина, не касаясь, но проходя так близко, что их плечи почти соприкасаются. — Нормально, — отвечает он, останавливаясь на секунду у двери. — У меня всё нормально. И выходит, не оборачиваясь. А Чимин остаётся стоять посреди пустой учительской, глядя на закрывшуюся дверь. Вынимает руки из карманов — и они дрожат. Крупно, отчаянно, так, что он сжимает их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. — Нормально, — повторяет он шёпотом, пробуя слово на вкус. — Конечно, нормально. Он не верит ни одному слову. Потому что видел глаза Чонгука — пустые, уставшие, с синяками под ними, с болью, которую невозможно спрятать. Потому что сам прошёл через то же самое. Но он должен попробовать снова. Потому что другого выхода у него нет.