The Busan: matters of the heart

2 месяца спустя…

— Ким Тэхён! — Ким Сокджин! — Это уже не смешно, сколько можно говорить? — Сокджин скрещивает руки на груди и смотрит на мужчину перед собой с той самой строгостью, которая совершенно не работает на Тэхёне, но омега упорно продолжает пытаться. — Мы на работе. В рабочее время. В моём кабинете. Куда в любую секунду может войти кто угодно. — Я просто соскучился… — Тэхён надувает губы, и это выглядит настолько нелепо на его взрослом, красивом лице, что Сокджину приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться. — Мы видимся каждый день, — говорит он, стараясь сохранить серьёзность. — Именно, что только видимся, — с трагическими нотками в голосе произносит альфа. — У меня потребность в прикосновениях, Джин-и. Мне жутко не хватает тебя. Сокджин глубоко вздыхает, мотая головой, но внутри всё трепещет от этих слов. Чёртов альфа знает, что говорить. Всегда знает. — Ты обещал ждать, — напоминает он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я и не отказываюсь от своих слов, — Тэхён скрещивает руки на груди, и в его позе есть что-то одновременно вызывающее и уязвимое. — Но не скучать по тебе в моём обещании не было. Это разные вещи. Они стоят посреди кабинета, заваленного бумагами и отчётами. До закрытия остаётся ещё добрых четыре часа, и в любую секунду сюда может зайти Майк — его рабочее место здесь же, и только чудом он до сих пор не появился. И всё равно Сокджин не может сдержать улыбку. Ким Тэхён сейчас похож на ребёнка, которому катастрофически мало уделяют внимания, вот он и капризничает, требуя своё. — Давай после работы сходим куда-нибудь? — предлагает Сокджин, и это не жест доброй воли, а скорее капитуляция перед этими щенячьими глазами. На лице Тэхёна мгновенно расцветает улыбка — такая яркая, такая счастливая, что у Сокджина сердце пропускает удар. — Я выберу место, — говорит альфа, и в его голосе звучит такая уверенность, будто он уже знает, куда они пойдут. Возможно, так и есть. Тэхён всегда что-то придумывает. — Хорошо, — кивает Сокджин, чувствуя, как предвкушение вечера согревает изнутри. — Иди работай. Там наверняка уже очередь соб… Он не договаривает. Потому что Тэхён делает шаг вперёд и накрывает его губы своими — мягко, коротко, всего на три секунды. Но за эти три секунды Сокджин успевает расслабиться, улыбнуться и почувствовать, как по телу разливается то самое тепло, ради которого стоит просыпаться по утрам. — До вечера, — шепчет Тэхён в его приоткрытые губы и отстраняется. А затем просто разворачивается и выходит из кабинета, оставив Сокджина наедине с его документами, компьютером и глупой, не проходящей улыбкой на лице. За эти два месяца они сблизились сильнее, чем за всё время до этого. Как ни странно, даже несмотря на то, что времени вместе они проводят гораздо меньше — у каждого свои дела, свои обязанности, своя жизнь, которую они постепенно учатся сплетать в одну. Но от того каждая встреча, каждый урывок, каждый совместный вечер кажутся ещё более ценными, ещё более значимыми. Тэхён не отлипает от омеги ни на секунду. Ну, почти не отлипает. Он может терпеливо ждать, пока Сокджин закончит с отчётами, может сидеть рядом и молчать, просто грея его своим присутствием. Но стоит им остаться наедине — Тэхён тут же тянется к нему, обнимает, целует, прижимает к себе, будто боится, что Сокджин сбежит, растворится в воздухе, исчезнет, как в ту самую чёрную неделю. Он не говорит об этом вслух, но Сокджин чувствует — страх потери ещё не прошёл. Они подолгу разговаривают. Могут часами обсуждать одну тему, переливая её из стороны в сторону, пока не остаётся ни одного белого пятна. Тэхён любит слушать, а Сокджин любит рассказывать, и это идеальное сочетание. Но больше всего Сокджина трогает то, как Тэхён интересуется двойняшками. Он не делает это «для галочки», не задаёт дежурных вопросов, чтобы просто поддержать разговор. Он слушает внимательно, вникает, запоминает. Он спрашивает, как прошёл день у Хансоля, чем расстроен Санхёк, не нужно ли им чего. Пару раз он даже забирал Хансоля с танцев, когда Сокджин был занят на работе — просто так, без просьб, потому что «я был рядом, и подумал, что тебе будет спокойнее». С Хансолем отношения складываются легко. Мальчик, которому было почти двенадцать, оказывается открытый и спокойный. Он принимает Тэхёна, не задаёт лишних вопросов, не устраивает сцен. Он даже рассказывает ему о школе, о друзьях, о своих маленьких радостях и печалях. С ним просто. С Санхёком — иначе. Если Хансоль похож на Сокджина своей сдержанностью и спокойствием, то Санхёк — весь в Намджуна: эмоциональный, ранимый, с тонкой душевной организацией. И ему труднее всех принять новую реальность. Реальность, в которой родители больше не вместе. Один из них сейчас работает в Китае — далеко, почти недосягаемо. Второй строит свою жизнь здесь, в Пусане, с новым человеком, новым альфой, новым будущим. Санхёк не устраивает истерик — он просто закрывается. Уходит в себя, в свой телефон, в свои игры, в свой маленький мир, куда ни Сокджин, ни тем более Тэхён не имеют доступа. Он отвечает односложно, избегает разговоров, делает вид, что всё в порядке. Но Сокджин видит. Видит, как он скучает по Намджуну, как ждёт его звонков, как тихо плачет по ночам, когда думает, что никто не слышит. И от этого сердце обливается кровью. Он пытается. Каждый день. Заводит разговоры на отвлечённые темы, интересуется его делами, пытается найти ту самую ниточку, которая вернёт его сына обратно. Иногда получается — Санхёк оживает, рассказывает про новую игру или показывает забавный ролик. Но стоит разговору свернуть в сторону семьи, как он снова закрывается. Больше всего Санхёк радуется звонкам Намджуна. Они могут разговаривать больше часа перед сном, и Сокджин слушает из коридора, как его сын смеётся, как голос его становится живым, как он снова становится собой. А потом звонок заканчивается, и тишина в комнате Санхёка становится такой громкой, что Сокджин не выдерживает и уходит на кухню, чтобы не слышать этих приглушённых всхлипов. Он знает, что это пройдёт. Знает, что время лечит. Знает, что рано или поздно Санхёк примет их выбор. Но сейчас, глядя на закрытую дверь в комнату сына, он чувствует себя беспомощным. И читает форумы родителей-одиночек, и советы психологов, и молитвенно надеется, что всё наладится. Потому что у него теперь есть ради чего стараться. Есть Тэхён, который ждёт его, ждёт, когда он придёт. Есть дети, которые нуждаются в нём. Есть новая жизнь, которую он строит по кирпичику, оступаясь, падая, поднимаясь и двигаясь дальше. И он знает — всё будет хорошо. Возможно, не сразу. Но обязательно будет.

***

Голые ступни касаются прохладной поверхности пола — кафель на балконе холодный, почти ледяной, и этот холод ползёт вверх по щиколоткам, заставляя тело покрываться мелкими мурашками. Намджун не обращает на это внимания. Или ему нравится этот контраст — когда снаружи прохладно, а внутри всё ещё горит жаром от только что оставленной постели. Ночной Чунцин дышит ему в лицо влажным, тяжёлым воздухом, в котором смешались запахи реки, выхлопных газов и жасмина с чьего-то балкона этажом выше. Город не спит — внизу, на набережной, всё ещё горят оранжевые фонари, и где-то далеко сигналит машина, будто жалуясь на что-то невидимому собеседнику. Намджун медленно закуривает вторую за ночь сигарету. Первая ушла слишком быстро — он почти не заметил, как выкурил её до фильтра, думая о своём. Теперь он старается тянуть, делает долгие, глубокие затяжки, позволяя дыму наполнить лёгкие, а потом выпускает его тонкими струйками в бархатное небо, где почти не видно звёзд — только подсветка небоскрёбов размывает темноту. Он достаёт телефон из кармана домашних трико — мягких, серых, с растянутой резинкой, в которых ходит только дома. Экран загорается холодным белым светом, и Намджун щурится, привыкая. Несколько сообщений от менеджера. Всё готово к следующей пятнице: билеты, трансфер, встреча с партнёрами, подписанные документы. Намджун пробегается по строчкам глазами, отмечая про себя, что ничего не забыто. Он листает дальше — мессенджеры, рабочие чаты, общая группа с коллегами, где кто-то скинул мем про дедлайны. И потом — совсем короткий перебор пальцем по экрану, и он открывает чат с бывшим мужем. Сокджин. Последнее сообщение от него: «Доброй ночи» — отправлено вчера, в 11:14 pm. Ниже — серая строчка «был в сети пять часов назад». Намджун смотрит на эти слова дольше, чем нужно. Пять часов назад был в сети. Тихий вздох вырывается из груди альфы — горьковатый, смешанный с дымом. Он не пишет ответ. Не потому, что не хочет. А потому, что не знает, что сказать. «Скучаю» — слишком эгоистично. «Как дела?» — слишком плоско. А всё остальное — ложь. Он выключает экран и убирает телефон в карман. Лёгкий, почти неслышный шорох ткани — и мир снова становится тихим, только городской гул внизу да собственное дыхание. И в этот момент он чувствует их. Тёплые, мягкие ладони ложатся ему на плечи — сквозь тонкую ткань футболки он ощущает жар чужого тела. Пальцы чуть сжимаются, массируя напряжённые мышцы, и Намджун непроизвольно выдыхает — расслабленно, чуть устало. Он поворачивает голову вбок и встречается с глубоко-карими глазами. Сяо Шуай смотрит на него так, будто читает что-то, скрытое глубоко внутри, — без спешки, без осуждения. Просто смотрит. И в этом взгляде — целая тишина. — Всё хорошо? — спрашивает омега, чуть наклонив голову вбок. Этот жест — привычный, почти кошачий — делает его лицо ещё более уязвимым, открытым. На Сяо Шуае только чёрный пеньюар с накидкой — тонкий шёлк, который не столько скрывает, сколько подчёркивает каждую линию тела. При каждом движении ткань скользит по плечам, открывая вид на невероятно красивую, жемчужную кожу. На ней — несколько багровых пятен. Следы. Только что оставленные. Губами, зубами, пальцами. — Выглядишь задумчивым, — добавляет он, и в голосе — мягкая, почти невесомая тревога. Намджун смотрит на него секунду, две. И в какой-то момент понимает, что не хочет врать. Не ему. Не здесь. Не сейчас. — Просто… волнуюсь немного, — произносит он, и слова даются ему легче, чем он ожидал. — В пятницу возвращаюсь в Корею на несколько дней. Нужно много всего успеть сделать. Всё же я туда не скоро ещё вернусь. Он не говорит про Сокджина. Не говорит про детей. Не говорит про тянущую, ноющую боль в груди, которая возникает каждый раз, когда он думает о том, что оставил там. Но Сяо Шуай, кажется, и так всё понимает. Или не считает нужным спрашивать о том, что не готово стать общим. Омега мягко улыбается. Он тянется к руке Намджуна и забирает сигарету — их пальцы на секунду соприкасаются, и это короткое прикосновение говорит больше, чем любые слова. Сяо Шуай затягивается — медленно, почти демонстративно, не отрывая взгляда от глаз альфы. Губы омеги смыкаются вокруг фильтра, щёки чуть впадают, а потом он выпускает дым в сторону — длинной, плавной струёй, которая тает в ночном воздухе. — У Чэнь хвалит тебя, — произносит он, опираясь поясницей на невысокую деревянную дощечку балконного ограждения. Пеньюар задирается, открывая край бедра, и Намджун замечает там ещё одно пятно — чуть выше колена. — И говорит, что, если ты проявишь себя ещё лучше в последующие полгода, то он повысит тебя до главного, а позже отправит в Шанхай. — Даже так? — Намджун хмыкает, и в этом звуке нет удивления — только усталое удовлетворение. Он делает последнюю затяжку — глубокую, почти жадную, — и тушит сигарету о стеклянную пепельницу. Окурок шипит, выпуская тонкую струйку дыма, и альфа полностью разворачивается к омеге всем корпусом. Теперь они стоят друг напротив друга — он, широкоплечий, в недавно купленной домашней футболке, и Сяо Шуай, лёгкий и почти нереальный в лунном свете, отражающемся от стен соседних домов. — А ты? — спрашивает Намджун. — Что я? — Сяо Шуай чуть приподнимает бровь, хотя, кажется, уже догадывается. — Поедешь со мной? Шуай коротко, но мягко улыбается. Где-то глубоко в уголках его глаз вспыхивает что-то тёплое — не удивление, скорее, проверка. Он чуть наклоняет голову, и чёрная прядь падает на лоб. — А ты хочешь, чтобы я поехал? Намджун смотрит на него прямо, без тени сомнения. — Мне хватило и двух месяцев, чтобы понять, что ты лучший секретарь из всех возможных, — его голос звучит ровно, даже сухо, но в этой сухости — абсолютная серьёзность. — Ты профессионал. Поэтому, если будет возможность, я бы хотел тебя взять с собой. Сяо Шуай застывает на секунду. Потом тихо смеётся — коротко, почти смущённо, прикрывая рот кончиками пальцев. Глаза его сужаются в радостные щёлочки, и Намджун в который раз замечает, как красиво он выглядит, когда смеётся по-настоящему, а не дежурной вежливой улыбкой. — Вау, я польщён, — говорит омега, и в его голосе — искреннее, незащищённое тепло. — Но давай лучше сосредоточимся на том, что ты обещал мне свидание в районе Сяхаоли. — Тот самый хипстерский район? — Намджун чувствует, как уголок его губ непроизвольно дёргается вверх. — Да, он самый, — кивает Шуай, и в его глазах загорается озорной огонёк. — Я уже присмотрел там один кофейный магазин. И вьетнамскую закусочную. Говорят, у них лучший фо-бо в городе. — Как только я вернусь из Кореи, я исполню все твои желания, — Намджун произносит это так, будто говорит о чём-то само собой разумеющемся. Будто обещать такие вещи — его естественное состояние. — Обещаешь? — Сяо Шуай смотрит на него из-под опущенных ресниц, и в этом взгляде — и вызов, и доверие, и что-то ещё, чему Намджун пока не готов дать имя. — Обещаю. Сяо Шуай хмыкает, отталкивается от балконного ограждения и оказывается совсем близко — так, что Намджун чувствует запах его геля для душа, свежий и чуть сладковатый, смешанный с собственным запахом. — Тогда вернёмся в кровать, — улыбается омега, и в этой улыбке появляется откровенность, от которой у Намджуна теплеет где-то внизу живота. — Ты должен исполнить ещё несколько моих желаний, чтобы я мог со спокойной душой ждать тебя. — Ненасытный омега, — Намджун произносит это без тени зла, скорее с ласковой усталостью, и его рука сама тянется к талии Сяо Шуая — просто чтобы коснуться, почувствовать живое тепло под тонким шёлком. Они возвращаются в квартиру, и балконная дверь закрывается за ними с тихим щелчком, отсекая шум Чунцина, влажную ночь и забытую сигарету, которая догорает в пепельнице, выпуская последние струйки дыма. Внутри их встречает тёплый, приглушённый свет — ночник на прикроватной тумбе, бра над диваном, и маленькая гирлянда на окне, которую Шуай повесил в первую же неделю, сказав, что «так уютнее». Намджун тогда только усмехнулся, а теперь привык и даже не замечает — пока она не начинает тихо мерцать, напоминая о том, что дом — это не только стены. На мгновение, прежде чем переступить порог спальни, Намджун останавливается. В голове всё ещё — неотправленное сообщение, серая строчка «был в сети пять часов назад», детские лица, которые он увидит совсем скоро. Но потом тёплая ладонь Сяо Шуая сжимает его пальцы, и Намджун делает шаг вперёд. В тишину. В тепло. В обещания, которые он пока не умеет произносить вслух.

***

Третий месяц беременности не особо заметно сказывается на Юнги. Живота ещё практически не видно — так, лёгкая округлость, которую можно списать на съеденные на ночь печеньки, но вот аппетит появился зверский. Если до беременности он ел два-три раза в день, а то и вовсе только завтракал или держался целый день на чёрном кофе и нервах, то сейчас есть хотелось постоянно. Постоянно — это каждые полтора часа, включая ночь, когда Хосок сонно бормочет «ещё пять минут» и идёт резать яблоко или греть молоко. Особое место в этом гастрономическом безумии занимала морковь. Хрустящая, сладкая, молодая — не тёртая, не варёная, а именно целая, чтобы грызть её с особым удовольствием, откусывая по кусочку и прикрывая глаза от наслаждения. Хосок уже приноровился покупать её килограммами, и вечером накануне снова затарился — целый пакет оранжевых корнеплодов теперь лежал в холодильнике, дожидаясь своего часа. — Мне кажется, у тебя родится рыжий ребёнок, — улыбаясь, произносит Чонгук, наблюдая, как друг с особым, почти медитативным удовольствием уплетает мелкие морковки одну за другой. Сам сидит напротив, поджав под себя ноги, с чашкой зелёного чая в руках — пить не хочется, но руки надо чем-то занять. Юнги замирает с очередной морковкой на полпути ко рту, а потом смеётся — искренне, громко, откидывая голову назад. — Папа мне тоже так сказал! — он откусывает кончик морковки с хрустом, удовлетворённо жуёт, а потом неожиданно вздыхает, и улыбка его тускнеет. Он проводит рукой по своему всё ещё плоскому животу, задумчиво щупает складку мягкой домашней кофты. — Мне кажется, я набрал уже килограмм двадцать. Я выгляжу как шарик. — Не неси бред, — Чонгук смотрит на него критическим взглядом, по-настоящему оценивающим, а не просто для утешения. — Ты практически не изменился. Наоборот, у тебя такой живой цвет лица стал. И щёки появились. Раньше ты выглядел так, будто тебя рисовали углём. — Правда? — Ты был похож на смерть, хён, — говорит Чонгук честно, без жестокости, скорее с облегчением — будто рад, что может сказать это теперь, когда всё позади. — Бледный, худой, с этими синяками под глазами… Я боялся, что ты растворишься на ветру. А сейчас ты стал больше отдыхать, правильно питаться… — он кивает на пакет с морковью. — Даже морковку грызёшь как зайчик. — Хосок не даёт мне много работать, — вздыхает Юнги, но в голосе его нет настоящей обиды — скорее привычное ворчание, за которым скрывается благодарность. — Сидит надо мной с таймером: «Ты уже три часа за компом, иди полежи». А мне порой заняться нечем совершенно. Я привык быть занятым, а теперь… сижу и смотрю в потолок. — Наслаждайся, — Чонгук улыбается мягко, с лёгкой завистью, которую старается не показывать. — Потом, когда малыш родится, ты забудешь, что такое слово «покой». Юнги фыркает и тянется за следующей морковкой. Чонгук, не удержавшись, тоже запускает руку в пакет и хватает одну — самую маленькую, самую аппетитную. Тут же ловит на себе удивлённый, почти возмущённый взгляд. — Что? — Чонгук приподнимает бровь, с показной невинностью откусывая кусочек. Хруст получается громким, демонстративным. — Тебе жалко, что ли? — Это воровство! — Юнги выпрямляется, но в глазах его пляшут смешинки. — Это заимствование. На время. Я верну, когда выращу свой урожай, — Чонгук жуёт с преувеличенным наслаждением, и Юнги не выдерживает — смеётся, швыряет в него пустой упаковкой из-под печенья. Чонгук ловко уворачивается, и на несколько минут квартира наполняется их смехом — живым, настоящим, беззаботным, каким он бывает только между старыми друзьями. Но время идёт. Чонгук краем глаза замечает часы на стене и бледнеет. — Вот чёрт! — он вскакивает с дивана так резко, что чашка подпрыгивает на столике. — Хён, у меня же через час родительское собрание! Я опаздываю! Он начинает метаться по комнате, стаскивая с себя домашнюю толстовку — белую, мягкую, в которой выглядит лет на шестнадцать, — и натягивая на ходу рабочую рубашку. Пуговицы не слушаются, и он чертыхается, путаясь в рукавах, пока Юнги наблюдает за этим хаосом с ленивым любопытством, склонив голову к плечу. Юнги думает. Смотрит на то, как Чонгук одной рукой застёгивает пуговицы, а второй ищет вторую туфлю, и вдруг вспоминает, о чём они не говорили уже давно. О чём он не решался спросить, потому что боялся услышать ответ. — Чонгук-а? — Что? — голос из-под рубашки, которую всё ещё не удаётся заправить в брюки. — Что там… в твоей личной жизни? Чонгук замирает. Всего на секунду. Потом продолжает заправлять рубашку, делая вид, что не заметил паузы. — Всё стабильно, — пожимает плечами, не поворачиваясь. Голос — ровный, беззаботный. — Ничего особенного. Работа, дом, сон. — А как тот коллега? Исин? — Юнги не отступает. — Он вроде интерес проявлял. Чонгук дёргает плечом — неопределённо, почти раздражённо. Завязывает шнурки быстрее, чем обычно. — Исин — хороший друг. Не более, — он наконец поворачивается, и на его лице — привычная маска: улыбка до глаз, лёгкость, беззаботность. — Ты же знаешь, я сейчас не в том состоянии, чтобы куда-то ввязываться. Мне и с собой-то разобраться непросто. — Ты чувствуешь себя лучше? — Юнги смотрит на него пристально, пытаясь заглянуть за эту маску. — Да, хён, лучше, — Чонгук улыбается легко — так легко, что если не знать, можно поверить. Уже собрал сумку, уже накинул пиджак, уже готов бежать. — Намного лучше. Ты не переживай. Он подходит к двери, на секунду задерживается, возвращается и чмокает Юнги в щёку — быстро, по-братски, не давая себя обнять в ответ. — Увидимся в выходные, — бросает на пороге, машет рукой и исчезает, закрывая дверь с тихим, почти беззвучным стуком. Юнги остаётся сидеть на диване, глядя на закрытую дверь. Пакет с морковью уже пуст, чай остыл, в комнате тихо, как бывает только после того, как кто-то уходит слишком быстро. Он поджимает губы. Продолжает смотреть туда, где ещё пару секунд назад был Чонгук — собранный, улыбающийся, безупречный. Юнги знает. Он чувствует это кожей, нутром, той самой интуицией, которая обострилась с беременностью. Чонгук всё ещё переживает. Всё ещё плачет иногда по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Всё ещё прокручивает в голове разговоры, обиду, боль. Просто теперь он научился улыбаться так, чтобы никто не задавал вопросов. Научился говорить «всё хорошо» с такой интонацией, что даже самый настойчивый друг отстанет. Юнги хотелось бы, чтобы Чонгук говорил правду. Чтобы ему действительно стало лучше. Чтобы он начал новую жизнь, с чистого листа — без оглядки на прошлое, без ночных слёз в подушку. Юнги хотелось бы, чтобы Чонгук позволил себе быть счастливым — по-настоящему, без этой вечной маски «я в порядке». Но глаза Чонгука сегодня сказали больше, чем его улыбка. Они были пустыми. Уставшими. Сделанно-весёлыми, как у клоуна, который не снимает грим даже дома. И от этого на душе у Юнги становится тяжело — липко, противно, бессильно. Потому что он не знает, как помочь. Потому что Чонгук не пускает его внутрь. Потому что иногда любви и заботы недостаточно — человек должен сам захотеть спастись. Юнги медленно опускает руку на живот, поглаживая едва заметную округлость. Малыш внутри будто чувствует, что папе грустно. — Что же нам с ним делать? — шепчет Юнги, обращаясь то ли к ребёнку, то ли к самому себе. В ответ — только тишина. И тяжёлое чувство где-то под рёбрами, которое не проходит даже после третьей морковки.

***

Чонгук быстро проходит через пустой школьный коридор — свет здесь всегда какой-то больничный, холодный, флуоресцентный, отражающийся от линолеума и делающий тени длинными и неестественными. Его шаги гулко отдаются от стен, и он почти переходит на бег, потому что до начала родительского собрания осталось семь минут, а ему ещё нужно найти учительскую, забрать материалы и хотя бы выдохнуть. Он влетает в учительскую, толкнув дверь плечом, и едва не врезается в Исина. Тот стоит у стола, скрепляя какие-то листы между собой — длинные пальцы аккуратно сжимают степлер, лицо сосредоточенное. При появлении Чонгука он поднимает голову, и его глаза сразу же теплеют. — О, привет! — улыбается альфа, откладывая бумаги в сторону. — Привет, — Чонгук переводит дыхание, прижимая ладонь к груди, где сердце колотится как бешеное. — Я не опоздал? — Нет, всё в порядке, — Исин качает головой, и его голос звучит успокаивающе — низко, ровно, без капли раздражения. — Некоторые родители тоже ещё не приехали. Директор только ушла встречать опоздавших. — Хорошо, — выдыхает Чонгук с таким облегчением, будто только что сдал самый страшный экзамен в жизни. Он падает на ближайший стул — не садится, а именно падает, всем телом, откидываясь на спинку и закрывая глаза на секунду. Сердце колотится где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Он так торопился, что споткнулся дважды — один раз на лестнице, второй уже в коридоре, чудом удержав равновесие и не разбив телефон. Колени всё ещё дрожат от адреналина. Он чувствует на себе внимательный взгляд. Тот самый — тяжёлый, изучающий, но не пугающий. Чонгук медленно поднимает голову. Исин стоит напротив, сложив руки в карманы брюк. На нём светло-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами — открываются жилистые предплечья, часы с кожаным ремешком. Альфа не спешит, не давит. Просто смотрит — терпеливо, выжидающе, как человек, который привык ждать. Их разделяет только широкий учительский стол и чонгукова отстранённость — та самая, стеклянная стена, которую омега выстроил вокруг себя после всего. — Ты подумал над моим предложением? — спрашивает Исин, и голос его звучит осторожно, почти невесомо. Чонгук поджимает губы. Медлит специально — не потому, что хочет помучить, а потому что внутри всё сжимается в тугой узел при одном воспоминании о том разговоре. Он не думал над предложением Исина. Честно говоря, избегал этой мысли, как огня, потому что знает — каким бы ни было решение, оно всё равно будет болезненным. Либо он согласится и предаст свою боль, либо откажется и продолжит гнить в одиночестве. — Исин, — начинает он осторожно, делая вдох, будто ныряет в холодную воду. — У меня сейчас такой период, когда… — Когда ты не готов к новым отношениям, — мягко перебивает альфа. В его голосе нет обиды — только принятие и тень усталости от этого бесконечного ожидания. — Я помню это. Ты говорил мне уже трижды. Но я и не прошу тебя стать моим омегой. Не прошу жить со мной, знакомиться с родителями или выгуливать мою собаку. Я просил всего лишь об одном свидании. Об одном шансе. Чтобы ты сам убедился — нужно ли тебе это. Если нет — я отстану. Навсегда. Чонгук смотрит в сторону, на стопку непроверенных тетрадей, на календарь на стене, на собственные пальцы, которые нервно теребят край рубашки. — Я уже сейчас знаю, что нет… — Прошу, Чонгук, — Исин делает шаг ближе — всего один, но этого хватает, чтобы между ними осталось меньше метра. Он не повышает голос, не давит альфа-феромонами, не пытается запугать или подчинить. Он просто просит. Тихим, почти сломленным шёпотом, в котором слышится что-то очень личное, очень уязвимое. — Всего одно свидание. Один вечер. Если ты почувствуешь, что это не твоё, что ты не хочешь продолжать, — я уйду. Чонгук поджимает губы. Медлит. Смотрит по сторонам — на дверь, на окно, на собственные колени. Внутри — пустота и страх пополам, разбавленные чем-то тягучим, похожим на отчаянную надежду. Он не может навечно застрять в этом состоянии. Не может всю жизнь страдать по одному альфе, которому плевать. Тому, кто за два месяца ни разу не объявился — ни звонка, ни сообщения, ни даже намёка на то, что он помнит о существовании Чонгука. Только одна история в Инстаграме. Месяц назад. Берег, на нём босыми ногами стоит Чимин — спиной к камере, закатив края спортивных брюк до колен, под мышкой держит куртку. На фоне — красивый горизонт, переходящий от голубого неба к оранжевому закату. Чонгук рассматривал этот снимок тогда полчаса, приближал, отдалял, пытаясь разглядеть хоть что-то — выражение лица, отражение в воде, может быть, чью-то тень рядом. Потом подумал: наверное, у него всё хорошо. Наверное, он счастлив. Наверное, только один Чонгук продолжает страдать по тому, что было — и никогда не вернётся. Он закрывает глаза на секунду. Делает вдох. Вспоминает, как несколько недель назад пришёл к Юнги, чтобы поплакаться, но в итоге просто сидел молча, глотал холодный чай и врал, что «всё нормально, хён, правда». Вспоминает, как ночами лежит без сна, прокручивая в голове одни и те же моменты, одни и те же фразы. Как утром красит лицо, чтобы скрыть синяки под глазами. Как научился улыбаться так, что даже самые близкие верят. Исин — другой. Он не пытается лезть в душу. Не задаёт вопросов о прошлом. Он просто есть — рядом, терпеливый, внимательный, ненавязчивый. За неделю выучил расписание Чонгука, знает, какой кофе тот любит, знает, какие цветы он предпочитает. Исин держит расстояние — не нарушает личных границ, не пытается залезть под одежду, не требует объяснений. За это Чонгук ему благодарен. И, возможно, именно поэтому — только поэтому — он решается. — Хорошо, — выдыхает омега. Голос его звучит хрипло, еле слышно, будто он сам не верит, что произнёс это. Исин замирает. В его глазах вспыхивает что-то — сначала удивление, яркое, почти детское, а потом тёплая, с трудом сдерживаемая радость. Он не бросается обнимать, не пытается зафиксировать победу. Просто стоит и улыбается — искренне, открыто, отчего на его щеках появляются ямочки. — Только не на этой неделе, пожалуйста, — быстро добавляет Чонгук, будто испугавшись собственной смелости. — У меня много работы. И вообще… — Хорошо, — кивает Исин, и голос его чуть дрожит — он не может этого скрыть. — Конечно. Я напишу тебе в понедельник. Уточним детали. Чонгук кивает — один раз, коротко, и отводит взгляд. Потому что если он посмотрит в эти счастливые глаза ещё секунду, то либо заплачет, либо передумает. В эту же секунду дверь учительской открывается, и на пороге появляется директор — невысокая женщина с короткой стрижкой и вечно озабоченным лицом. Она переводит взгляд с Исина на Чонгука, потом обратно, и улыбается — по-доброму, по-свойски. — Голубки, вы идёте? Родители уже собираются в актовом зале. — Да, мы сейчас, — отвечает Исин за двоих, и его голос звучит ровно, но в глазах всё ещё плещется та самая радость, которую он не может спрятать. Они выходят в коридор, и директор идёт впереди, а Исин придерживает дверь, пропуская Чонгука вперёд. Когда омега проходит мимо, их плечи почти касаются. Чонгук чувствует запах альфы — лёгкий, древесный, не навязчивый, совсем не такой, как у Чимина. Другой. Чужой. Но не пугающий. «Голубки». Здесь многие учителя называют их так. Говорят, они красиво смотрятся, выглядят как настоящая пара. Чонгук слышал этот шёпот за спиной — и никогда не поправлял. Слишком устал объяснять, что между ними ничего нет. Что он не готов. Что он всё ещё любит того, кто его бросил. Сейчас, идя по коридору следом за Исином, он чувствует себя последним предателем. Даже несмотря на то, что с Чимином их больше ничего не связывает. Даже несмотря на то, что прошло почти три месяца. Даже несмотря на то, что Чимин, скорее всего, уже давно забыл его имя. Чонгук смотрит на широкую спину Исина, на то, как альфа придерживает дверь в актовый зал, как улыбается ему — мягко, ободряюще. И внутри, где-то глубоко, шевелится что-то маленькое, хрупкое — может быть, интерес. Может быть, любопытство. А может быть, просто усталость быть одному. Он садится на свободное место в последнем ряду, раскладывает перед собой бумаги, делает глубокий вдох. Одно свидание. Один вечер. Это ничего не значит. Это просто… попытка. Он почти верит в это.

***

Урок для Чонгука длится, кажется, вечность. Бессонная ночь даёт о себе знать с каждой минутой всё сильнее: мысли плывут, слова застревают в горле, и даже собственный голос кажется чужим, идущим откуда-то издалека. Он объясняет тему, не глядя в глаза ученикам, потому что боится, что они увидят — как он выжат, как пуст. Всё происходит будто в замедленной съёмке: медленно движутся стрелки часов, медленно поднимаются руки, медленно текут минуты, превращаясь в резиновые, тягучие часы. Когда звонок наконец звенит — резко, пронзительно, — Чонгук выдыхает с таким облегчением, будто его только что отпустили от стены расстрела. Дети радостной толпой выбегают из класса, галдя и толкаясь, а он остаётся стоять у доски, сжимая мел в руке, и смотрит в одну точку на задней стене. Потом медленно, очень медленно опускает руку, трёт переносицу — там, где уже давно поселилась тупая, ноющая боль. Глаза щиплет, веки тяжелеют, и ему хочется просто лечь на пол посреди класса и не двигаться. Он не торопясь собирает вещи, складывает тетради в сумку, проверяет, на месте ли телефон. Выходит в коридор последним — ученики уже скрылись за поворотом, их голоса эхом гулко отдаются от стен. Чонгук зевает в кулак — широко, по-звериному, так, что челюсть хрустит — и идёт в учительскую, шаркая подошвами по линолеуму. В кабинете он падает на своё место, как подкошенный, — буквально рушится на стул, откидывается на спинку и прикрывает глаза. Рядом сидит Исин — он выглядит так, будто выспался и готов свернуть горы. Свежий, бодрый, с этой своей вечной лёгкой улыбкой. Чонгук чувствует себя рядом с ним как выжатый лимон. — Совсем уже спишь, — произносит альфа вполголоса, и Чонгук чувствует на себе его взгляд. Он не открывает глаза, но знает — Исин смотрит с той смесью заботы и беспокойства, которая появляется у него всякий раз, когда омега выглядит особенно измотанным. — Ещё три урока, — отвечает Чонгук, подпирая голову ладонью. Глаза закрыты, голос звучит глухо, будто он говорит сквозь вату. — Может, провести вместо тебя? Я могу. Замена несложная. — Ага, — кивает сонно Чонгук, даже не открывая глаз. — И зарплату получить тоже вместо меня. Исин смеётся — негромко, грудью, и этот звук вибрирует в тишине учительской. Чонгук невольно приоткрывает один глаз, глядя на него сквозь ресницы. — Ты что, любишь деньги? — спрашивает альфа, и в голосе его слышится тепло. — А ты что, нет? — хмыкает Чонгук в ответ. — Я их обожаю, — Исин улыбается, и эта улыбка делает его лицо моложе, почти мальчишеским. — Поэтому беру дополнительные смены в ресторане. Чонгук наконец открывает глаза полностью. Поворачивает голову к альфе, и в его взгляде просыпается искреннее любопытство. — Вау. Ты официант? — Бармен, — поправляет Исин, чуть самодовольно приподнимая бровь. — Вечерние и ночные смены в выходные. Но они нечастые, так что я успеваю и поспать, и в зале позаниматься. И даже иногда — поесть. — Везёт, — вздыхает Чонгук, снова закрывая глаза. — А я вот никак не высплюсь. Сил нет совершенно. Даже кофе не помогает. Он хочет сказать что-то ещё — про то, как ворочается ночью, глядя в потолок, про то, что засыпает под утро и просыпается с чувством, будто не спал вовсе, — но не успевает. Потому что дверь учительской распахивается с такой силой и скоростью, что ударяется о стену. Влетает директор — раскрасневшаяся, с горящими глазами и улыбкой, которая занимает всё её лицо. Она буквально светится изнутри, будто выиграла в лотерею или узнала самую вкусную сплетню на районе. В руках у неё какие-то бумаги, которые она прижимает к груди, как драгоценность. — Коллеги! Внимание! — голос её звенит на высокой ноте, почти срывается в писк. Все, кто был в кабинете, поднимают головы — кто отрываясь от проверки тетрадей, кто от чашки с кофе, кто от разговоров. Директор делает паузу, явно смакуя момент, потом выдыхает, пытаясь вернуть себе профессиональную серьёзность, но у неё получается плохо. Очень плохо. — У меня для вас новости. Наш учитель математики уехал в отпуск на месяц. На целый месяц, представляете? — она разводит руками, будто это событие вселенского масштаба. — Поэтому, чтобы не нагружать вас дополнительной работой, к нам в школу пришёл новый специалист. Прошу любить и жаловать… — она обводит взглядом комнату, выдерживая театральную паузу. — Наш новый учитель математики — господин Пак. Пожалуйста, вы можете зайти! Директор оборачивается к двери и делает приглашающий жест. Дверь открывается плавно, почти бесшумно. Чонгук не сразу поднимает взгляд — он всё ещё сидит с закрытыми глазами, подперев голову рукой, и думает о том, как хорошо было бы провалиться сквозь землю и проспать ближайшие лет десять. Но внутри у него всё сжимается. Сначала просто — какое-то животное, древнее чувство, которое невозможно обмануть. Запах. Тот самый. Древесный, горьковатый, с нотками табака и чего-то острого — запах, от которого когда-то кружилась голова, от которого внутри всё переворачивалось, от которого он сходил с ума. Чонгук распахивает глаза. — Это Пак Чимин, наш новый специалист… — щебечет директор, но Чонгук не слышит её голоса. Вообще ничего не слышит. Он видит только его. Чимин стоит рядом с директором — в простой белой рубашке с закатанными рукавами, в тёмных брюках, с лёгкой полуулыбкой на губах. Он выглядит… по-другому. Заметно похудел — скулы проступили резче, под глазами залегла тень, которая не скрывается даже под тональным кремом. Волосы осветлил — теперь они пепельные, почти белые, и падают на лоб мягкими прядями. И нет больше пирсинга в ушах — тех самых серебряных колец, которые Чонгук когда-то трогал пальцами, целовал мочки, зарывался носом за ухо. Директор продолжает что-то говорить, представляя нового учителя, а коллеги хлопают — вежливо, заинтересованно. Кто-то уже шепчется: «Какой красивый», «Молодой совсем», «Надеюсь, будет хорошим специалистом». Чонгук не может пошевелиться. Не может даже моргнуть. Он сидит на своём стуле, вжавшись в спинку, и смотрит на Чимина так, будто увидел привидение. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — гулко, тяжело, так, что, кажется, этот стук слышен на всю учительскую. Чимин улыбается — вежливо, отстранённо, той самой улыбкой, которую примеряют на новом месте работы. Он слушает директора, кивает, принимает комплименты от учительниц младших классов, которые уже успели подойти познакомиться. Его взгляд скользит по кабинету — равнодушно, оценивающе, не задерживаясь ни на ком. Пока не останавливается на Чонгуке. Одна секунда. Две. Их взгляды встречаются. Чонгук забывает, как дышать. В карих глазах напротив — никакого сюрприза. Никакого потрясения. Только лёгкое, почти незаметное узнавание, которое тут же гаснет. Будто Чимин знал. Будто он был готов к этой встрече. Будто Чонгук для него — просто лицо из прошлого, не более. — Давайте познакомимся ближе после уроков, — предлагает директор, и её голос вырывает Чонгука из ступора. — В восемь вечера ждём всех в нашем любимом ресторане! Господин Пак, вам я вышлю в мессенджере геолокацию. — О, спасибо, — кивает Чимин. Голос его — низкий, чуть хрипловатый — пробегает по позвоночнику Чонгука ледяными мурашками. — Обязательно приду. Чонгук чувствует, как у него начинают дрожать руки. Мелко, противно, так, что приходится сцепить пальцы под столом, чтобы скрыть эту дрожь. В груди — пустота и паника пополам, перемешанные с тошнотой. Он не знает, сколько ещё сможет сидеть здесь, притворяясь, что всё в порядке. Исин, сидящий рядом, замечает. Конечно, замечает. Он всегда замечает. Альфа мягко кладёт руку ему на плечо — пальцы тёплые, успокаивающие — и чуть сжимает, привлекая внимание. — Эй, всё хорошо? — шепчет он, наклоняясь ближе. — Ты как-то побледнел. Прямо позеленел. Может, воды принести? — Н-не нужно, — выдавливает из себя Чонгук. Голос его звучит хрипло, будто он надышался песком. Он прикрывает глаза на секунду, делая глубокий вдох, потом поднимает взгляд на Исина. Старается улыбнуться — хотя бы уголками губ, хотя бы намеком. — Мне нужно выйти. — Хорошо, — кивает Исин. В глазах его — тревога, но он не задаёт лишних вопросов, не лезет с расспросами. Просто убирает руку и даёт пространство. Чонгук поднимается с места. Медленно, как робот с севшими батарейками. Забирает сумку. Делает шаг. Второй. Старается не смотреть в сторону Чимина — но краем глаза всё равно видит, как тот поворачивается в его сторону. Быстро, почти неосознанно, Чонгук выходит из кабинета, не обратив на себя ничьего внимания. Почти ничьего. Потому что Пак Чимин провожает его взглядом — долгим, тяжёлым, полным того, что он сам бы не смог назвать. Но смотрит недолго. Мгновение — и он снова улыбается кому-то из коллег, пожимает руку, представляется, вливается в новую обстановку. Как будто ничего не произошло. Как будто между ними никогда ничего не было. А Чонгук идёт по коридору — слишком быстро, почти бегом — и чувствует, как внутри всё рушится. Стены, которые он строил три месяца, рассыпаются в прах за одну секунду. За одно появление. За один взгляд из карих глаз. Он сворачивает в туалет, захлопывает за собой дверь, прислоняется спиной к холодной плитке — и медленно сползает вниз. Садится на пол, обхватывает колени руками и утыкается в них лицом. Дышит тяжело, прерывисто. Слёзы не текут — сухо, пусто, только колотится сердце где-то в горле. — Только не это, — шепчет он в пустоту. — Только не сейчас. Только не здесь. Но реальность не спрашивает разрешения. Пак Чимин вернулся. И Чонгук понятия не имеет, что с этим делать.