Уступки

      Наиб скрипит зубами, когда Трейси оттаскивают от него грубым движением. Его отчаянное самообладание на секунду трещит по ëбанным швам, насильно сшиваясь в кучу вновь избитой привычкой, игрой в стойкость.       — Руки прочь, Резник.       Знакомый тон режет слух, заставляя слегка поморщиться. Раздражение то или усталое смирение, поди разбери. Откидывает голову назад, встречаясь глазами с неповинным механиком, немым взглядом уверяя её, что можно идти. О нём тут позаботятся.       Родные руки в меру эффективные, в меру грубые, в меру нежные. Нортон балансировал всегда на грани; грани тончайшей, за которую неизбежно выходил. Ссоры и драки стали обычным делом, также как и зализывание ран уже после. Субедар был в напряжении почти всегда, когда этот урод шастал рядом. Кэмпбелл утверждал, что чувство взаимно абсолютно. Но углы со временем сглаживаются, ком недовольства проглатывается, когда уже не замечаешь, как идёшь на очередной уступок. А у них по-другому и быть не может, только уступки. Компромиссы же выдалбливаются потом и кровью, порою буквально.       Впрочем, везде есть баланс. Как наёмник терпел Кэмпбелловскую ревнивость и атрофированную заботу, так и самому старателю приходилось мириться с контролем и грубостью. Наиб силой пользоваться не гнушался вовсе — стоит придурку перейти грань в своём блядском отношении, как его хватают за руку, шиворот, волосы; резко и бескомпромиссно. Для убедительности можно и к стене липово прижать, чтоб неповадно. Схватить до синяков, после аккуратно удерживая это же запястье и выцеловывая костяшки, — обычное дело. Там и по лицу отхватить можно будет, если не в настроении. Ну что поделать, издержки скомканных извинений.       Кэмпбелл затягивает последние бинты, убеждаясь в тугости, не излишней, но фиксирующей. Субедар встаёт тут же, не позволяя себе лишней секунды бесполезного валяния по земле. Раздражённый упрёк в сторону чужой беспечности Нортон суëт куда подальше, ввиду бессмысленности. Зато не упускает из виду, как его дорогой-но-не-ценящий-себя парень уже косится на других товарищей, собираясь рвануть и оставить Кэмпбелла чинить машинку. Ну уж нет, ахуевший.       Прежде чем Наиб успевает уйти далеко, старатель хватает его за руку крепко, дëргая на себя назад. Доказательством плачевного состояния раненного служит поломанное чувство ориентации, заставляющее почти грохнуться на другого мужчину. Нортон лишь фыркает от лишних усилий, толкая и вжимая тушу в машинку спиной. Ребристые выпуклые детали царапают забинтованную спину, на что Кэмпбелл предусмотрительно подставляет руку, втискиваясь между страдальческим позвоночником и твёрдой поверхностью. Не думая, буквально вгрызается в манящие обветренные губы, жадно и невпопад, лишь бы удержать, остальное потом. Сжимает нагло, почти болезненно, вторая рука тянет за волосы, распустившийся на затылке хвост, из-за которого он будет ползать на коленях в поисках потерянной резинки и своей почившей совести.       Субедар равновесие восстанавливает быстро, хватаясь за загривок ублюдка, царапая и сминая, дабы прижать за шкирку ближе, как котëнка. Садится на шифр сзади, крепко сжимая бёдра по чужим бокам. Поцелуй начинает отдавать привкусом металла неумолимо скоро, также скоро, как он пользуется слабым местом, скользя короткими ногтями под оливковую рубашку, чтобы провести по краям шрама, задеть твёрдый сосок, вырывая трепет голосовых связок, подавляемых слиянием губ. Нортон наваливается сильнее, возможно, специально, или лишь из прихоти слабеющих коленей. Губы неловко скользят ниже в следствие резкого движения.       — Сукин сын.       Голос — хриплое шипение, сдавленное растущим возбуждением. Нортон отвечает немым мычанием и укусом в плечо; Наиб — новым синяком, распускающимся на чужом бедре.       Субедар не помнит, как оставленный им пророк улетел на стуле, пока он обжимался с горелым ублюдком. Помнить не хочет — долг спасателя скребëт совесть, но чувства перевешивают чашу весов настолько, что воспоминания о матче, упавшем позором на его безупречной репутации, приходят стабильно ещё несколько дней перед сном, а вкус чужих губ и кожи свеж, как никогда, и даже не потому что обновляется каждый день.       Ëбанный огарок.