Изломы твоих плеч

             Поместье господина Чжао не было просто домом — это был целый мир, воплощение величия и утончённости, где каждая деталь дышала богатством и безупречным вкусом его владельца. Оно раскинулось на обширной территории, словно малый императорский дворец, окружённый высокими стенами, увитыми мхом и вьющимися растениями. Массивные ворота, обитые медными пластинами, сверкали под солнцем, а их чеканные узоры — драконы, взмывающие сквозь облака, — будто дрожали от нетерпения, готовые разорвать границу между реальностью и легендой.       За воротами раскрывался просторный внутренний двор, вымощенный гладкими плитами серого камня, отполированными до зеркального блеска. Каждый шаг отдавался глухим эхом, будто сама земля внимала пришедшему. По краям двора раскинулись аллеи с стройными соснами и древовидными пионами, чьи нераскрывшиеся бутоны грозились вот-вот расцвести, наполнив воздух дурманящей сладостью. В центре двора покоился искусственный пруд, прозрачные воды которого напоминали нефрит. Листья лотоса мягко покачивались на поверхности, а под ними лениво скользили золотые карпы, их чешуя вспыхивала на свету драгоценными отблесками.       Основные здания поместья, сложенные из благородного тёмного дерева, возвышались над двором, словно молчаливые стражи. Резные балки, украшенные позолотой, переливались в солнечных лучах, а коньки крыш, изогнутые вверх, будто застыли в вечном стремлении к небу. Крытые галереи соединяли строения, укрывая от солнца и дождя, их деревянные полы скрипели под ногами, но этот звук был мелодичным, словно старая музыка, сопровождающая каждый шаг.       Гостевой павильон, именуемый «Цяньшуй» — «Тихие воды», скрывался в глубине сада, утопая в густой тени старых деревьев. Его крыша, покрытая глазурованной черепицей цвета морской волны, играла бликами света, создавая иллюзию, будто само строение плывёт по невидимым потокам. У входа стояли массивные керамические вазы, полные ветвей цветущей сливы, её нежные лепестки источали тонкий аромат, смешиваясь с запахом влажной земли и свежей зелени.       Внутренний зал павильона дышал строгой роскошью. Пол устилали шёлковые ковры с узорами цветов, птиц и драконов, словно замершими в ожидании пробуждения. Стены украшали свитки с изящной каллиграфией и росписью, выполненной рукой великого мастера, где каждая линия была точна и свободна, будто дыхание ветра. Вдоль стен разместились резные тахты с парчовыми подушками, а в центре зала возвышался стол из сандалового дерева, отполированный до зеркального блеска, с подносом, полным изысканных фруктов, и пиалами с ароматным чаем, чей лёгкий пар струился вверх, словно неосязаемый призрак.       Но в этот день покой поместья был обманчив. Воздух казался неподвижным, напоенным тревогой, подобно затишью перед бурей. Даже слуги, обычно проворные, ступали бесшумно, сдерживая дыхание, словно боялись нарушить напряжённое ожидание.       В главном зале, в высоком кресле, сидел господин Чжао Цзэхань. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине взгляда пряталась усталость. Он держался с достоинством, но лёгкий изгиб его спины выдавал человека, что долгие ночи искал ответы на свои вопросы, но никак не мог их найти. Пальцы его, лежащие на подлокотниках, то и дело сжимались, будто стремясь удержать что-то неуловимое.       Главная госпожа Ван сидела рядом, её спина оставалась прямой. Её лицо казалось спокойным, но в тенях под глазами угадывалась бессонница, а в лёгкой припухлости век — следы горьких слёз.       По одну сторону от господина сидели три наложницы. Госпожа Линь, обычно яркая, словно весна, сегодня выглядела так, словно в одно мгновение растеряла все свои яркие краски: её волосы, всегда уложенные в искусную причёску, были собраны в скромный узел, а алые губы, привыкшие к кокетливым улыбкам, поджаты в немой тревоге. Госпожа Чжан, чьё лицо всегда излучало безмятежность, теперь казалась ещё более отстранённой, её пальцы бессознательно перебирали шёлковый платок, словно в этом движении она искала опору. Госпожа Ду, хрупкая, почти прозрачная, выглядела так, будто само горе истончило её ещё больше.       За женщинами стояли дети господина Чжао. Их лица оставались серьёзными, но в глубине глазах поблескивало лёгкое любопытство, на мгновение перекрывшее страх и отголосок большого горя. Только старший сын, облачённый в ханьфу цвета охры, сидел чуть в стороне, его взгляд остро скользнул по ним, не утаив блеска отчаянной надежды. Молодая девушка рядом с ним всеми силами старалась сохранять хладнокровие, но её пальцы, нервно теребящие рукав, выдавали тревогу.       Нависшая тишина казалась осязаемой, словно плотный, вязкий туман, который прочно осел в этих стенах. Воздух был пропитан чужим горем, оно застыло в каждой детали: в неподвижных фигурах слуг, в дрожащем пламени лампад, в задернутых шторах, не пропускающих дневной свет. Вэнь Цин слышала эту тишину, ощущала её, как ощущала тонкий, едва уловимый запах смерти, притаившейся где-то в глубине дома.       От семьи господина Чжао исходил тягостный запах хвори. Густой, липкий, пронзающий лёгкие с каждым вдохом. Тело помнило его, узнавая предвестник неизбежного. Вэнь Цин уже догадывалась, зачем их вызвали, но сохраняла невозмутимость, лишь позволяя взгляду скользить по тёмным коридорам и прислушиваться к тревожному дыханию дома.       Хэшань был городом, находившимся в землях ордена Гусу Лань, но не ощущавшим на себе их заботы. Вэнь Цин знала это ещё до приезда, но реальность оказалась ещё более удручающей. Город замкнулся, отгородился от внешнего мира, его жители сторонились чужаков, а о заклинателях и вовсе предпочитали не вспоминать. Это место жило по своим законам, и даже смерть, гуляющая по этому дому, была здесь личным делом, в которое никто не решался вмешиваться.       Слуга, сопровождавший их по дороге, рассказал, что господин Чжао обращался за помощью к адептам Гусу. Прислал срочную весточку, сулил щедрую награду, но ответа так и не получил. Никто не пришёл.       Вэнь Цин сдержала горькую усмешку.       Это ли те самые приверженцы морали и справедливости?       Во главе их маленькой делегации, как и полагается, шел Жунъян. Он был одет в изысканное ханьфу бело-красных тонов, легкое, но прекрасно скроенное, словно созданное специально для него. Белая ткань мягко струилась по плечам и рукавам, подчеркивая благородство осанки, а алые узоры на подоле напоминали языки пламени, готовые вспыхнуть от любого движения. На груди золотыми нитями было вышито солнце — сияющий символ власти и силы.       Его волосы, густые и темные, были собраны на затылке в аккуратный высокий узел, оставляя открытой безупречную линию шеи. Несколько тонких прядей выбились из прически и мягко ложились на висок, придавая его облику мимолетную небрежность. Этот едва заметный изъян, единственный в его безукоризненной внешности, почему-то заставлял сердце биться чаще.       На его лице застыла безупречно вежливая маска – отточенная, как у умелого чиновника, и столь безупречная, что почти полностью скрывала всякий намёк на эмоции. Однако даже через этот искусный фасад пробивался едва уловимый интерес к семье Чжао. Было бы естественно, если бы он сам вёл разговор, но главную роль без лишних церемоний перехватил Вэнь Яоян.       Юноша выглядел приветливо, а его мягкие черты делали его ещё более располагающим. Когда он улыбался, на щеках появлялись глубокие ямочки – невинные, почти детские, но в его голосе сквозила совсем иная игра.       — Уважаемый господин Чжао, — он протянул слова с напевной сладостью, словно растягивая шёлковую нить, и в голосе его чувствовалась столь выверенная любезность, что у Вэнь Цин невольно свело челюсть от приторности. — Расскажите нам о своём деле подробно и без утаек. Что у вас случилось?       В воздухе повисла напряжённая пауза. Старший господин Чжао медлил. Его взгляд — полный невысказанной скорби — скользнул по собравшимся членам семьи, задержался на младшем сыне, на жене с опущенными глазами, на слуге, который нервно теребил рукав. Лишь после этого он заговорил, и голос его прозвучал глухо, будто за это время утратил привычку к словам.       — Около года назад моя старшая законная дочь вошла в семью князя Аньпина в качестве законной жены, — он говорил медленно, точно перебирая старые чётки в мыслях и взвешивая каждое слово. — В прошлом месяце наша дочь умерла.       Главная госпожа Ван тихо всхлипнула, тут же прикрыв лицо широкими рукавами, но никто не обратил внимания. Вэнь Яоян тоже не отвёл взгляда, лишь чуть сильнее приподнял уголок губ.       — За несколько дней до этого она сказала, что к ней приходил Призрак Красавицы в алой вуали, — продолжил господин Чжао.       В этот момент в комнате словно стало прохладнее. Неприятное ощущение холодных мурашек пробежалось по спине Вэнь Цин, но она постаралась сохранить невозмутимый вид. Конечно, она прекрасно понимала, что это дело никак не могло быть простым, несмотря на то, что казалось очередной бедой бедных родителей, потерявших своё дитя.       Однако, заклинателей не приглашают решать семейные дела и тем более никогда не смеют использовать как меч в противостоянии против влиятельных людей. Особенно, адептов ордена Цишань Вэнь.       Но всё же... всё же Вэнь Цин испытывала смешанные чувства.       — А перед самой смертью она твердила… — голос господина Чжао внезапно задрожал, словно от холода, — «Пришла в алом, ушла в белом». И ни слова больше.       Тишина, наступившая после этих слов, разлилась по комнате гнетущим ожиданием. Воздух, тяжёлый от запаха благовоний и застарелого горя, словно замер, не позволяя никому прервать этот миг. Вэнь Яоян не торопился. Он дал тишине вобрать в себя всю тяжесть чужого горя, позволил ему уплотниться, стать почти осязаемым, и лишь затем заговорил снова:       — Где умерла ваша дочь? И кто был с ней в этот момент?       — Моя Юйцзань умерла в этом проклятом поместье! — внезапно вскрикнула главная госпожа Ван. Её голос прорезал воздух, как рваный шов на старом шелке.       Слёзы крупными каплями стекали по её осунувшемуся лицу, следуя по давно проторённым дорожкам. Она вскинула руки, раскрывая ладони, словно предъявляя всему миру своё бессилие, и заговорила срывающимся голосом:       — Вот на этих самых руках! Я держала её и молила всех богов, чтобы моя девочка выжила. Но боги забрали её.       В воздухе повисло странное напряжение, пропитанное злостью и горем. Одним резким движением госпожа Ван схватила со стола фарфоровую чашку и бросила её на пол. Осколки разлетелись в стороны, звонко ударяясь о каменный пол.       Затем она вскочила, взгляд её полыхал безудержной яростью. Она подняла руку, обводя пальцем присутствующих, а слова срывались с её губ, как удары хлыста:       — Это всё вы!       Она указала на мужа, господина Чжао, и голос её задрожал от негодования:       — Если бы только ты осмелился противостоять князю Аньпину, наша дочь не была бы вынуждена выйти за него!       Её палец дрогнул, затем резко метнулся в сторону наложницы Линь и её дочери.       — А ты и ты! Если бы вы не желали прыгнуть выше головы, наша семья не оказалась бы в долгу перед этим человеком!       Затем она повернулась к наложнице Чжан, и выражение её лица стало ещё более жёстким.       — И ты со своим нечестивым сыном! Если бы вы двое не настояли привести в наш дом эту бесстыдницу Жуюэ, наша семья никогда бы не оказалась в такой ситуации! Моя дочь была бы жива!       Её голос сорвался на крик, и её худое тело содрогалось от ярости.       — Вы все должны отправиться вслед за ней и гореть в аду за свой грех!       В комнате повисла гробовая тишина. Никто не посмел возразить. Семья Чжао, как по команде, потупила взгляды, избегая смотреть друг другу в глаза.       К госпоже Ван подскочила служанка в возрасте. Она осторожно обхватила свою госпожу за плечи, удерживая её и стараясь успокоить. Голос её был мягким, но в нём сквозила тревога.       Вэнь Цин с трудом подавила тяжёлый вздох. Это дело действительно оказалось связано с семейными интригами и давними конфликтами. Заклинателям часто приходилось разбираться с чужими склоками, выслушивать тайны, которые не предназначались для чужих ушей. Но это вовсе не означало, что им это нравилось.       Её взгляд скользнул по Жунъяну. Он сидел, словно зритель в театре, и с неявным интересом наблюдал за происходящим. Его лицо оставалось безмятежным, но в глазах вспыхивал скрытый огонь любопытства.       «Ну, кроме этого невыносимого ребёнка», — тяжело вздохнула про себя Вэнь Цин.       Он был воспитан Е-чжун-цин-дэном и всегда любил зрелища и представления. И не испытывал к людям особой симпатии.       Вэнь Цин ещё раз тяжело выдохнула в мыслях, прежде чем подняться с кресла, на которых они сидели по приглашению господина Чжао. Голос её прозвучал негромко, но уверенно:       — Главная госпожа выглядит нехорошо. Вы позволите себя осмотреть?              Госпожа Ван медленно подняла голову. Глаза её, потускневшие и воспалённые от слёз, казались пустыми, будто вся жизнь, что в них когда-то была, испарилась вместе с последним вздохом её дочери. Некоторое время она просто смотрела на Вэнь Цин, не моргая, не двигаясь, словно пытаясь что-то разглядеть. В этом взгляде было что-то тревожное, от чего внутри поднимался холодок.       Вэнь Цин почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Её настороженность усилилась, когда она поняла, что госпожа Ван вглядывается в её черты так, будто ищет нечто знакомое — возможно, сходство с покойной дочерью.       Вэнь Цин мысленно передёрнула плечами, но удержала выражение лица бесстрастным.       — Вэнь Цин — лучший лекарь в нашем ордене, — раздался глубокий, бархатистый голос.       Звук прорезал напряжённую атмосферу, словно невидимая струна вдруг натянулась до предела. Люди в комнате вздрогнули, точно очнувшись от дурного сна.       Вэнь Цин не пришлось даже поворачиваться, чтобы узнать, кто заговорил.       Жунъян сидел, расслабленно откинувшись в кресле, но его взгляд был внимательным. Лёгкое вежливое варажение на лице сменилась отстранённой маской, подчёркивающей безупречные черты. В глубине его глаз, тёмных, глубоких, сверкали лукавые искры, придавая всему его облику опасное очарование.       Как только все взгляды обратились к нему, он чуть склонил голову, перехватывая внимание госпожи Ван, и заговорил снова:       — Ваше душевное состояние вызывает беспокойство. Вполне возможно, что это тоже результат воздействия со стороны, поэтому я настаиваю, чтобы моя дорогая сестра осмотрела вас.       От этих слов Вэнь Цин передёрнуло.       С каких пор клан Вэнь стал семьёй для этого невыносимого ребёнка?       Господин Чжао поспешно кивнул:       — Безусловно.       Он махнул служанке, подзывая её, а затем, помедлив, добавил:       — Мы будем очень вам благодарны.       Вэнь Цин молча сделала почтительный поклон Жунъяну, как главному по положению. Она видела, как на миг его взгляд вспыхнул раздражением, прежде чем он вновь обрёл хладнокровие.       Этот момент доставил ей странное удовлетворение.       Не теряя времени, она направилась вслед за служанкой и госпожой Ван.

***

      Покои госпожи Ван были просторными, но в их убранстве не было ни роскоши, ни излишеств. Светлые деревянные панели стен, аккуратно выбеленные занавеси, плавно колышущиеся от лёгкого сквозняка, и тщательно расставленные предметы мебели создавали ощущение уюта и порядка.       Тонкий аромат благовоний наполнял воздух, смешиваясь с лёгким запахом старинного шёлка и древесины. У стены стояло узкое ложе с высокими резными спинками, застланное покрывалом из дорогой ткани, вышитым нежными узорами. У изголовья лежала небольшая подушка, украшенная тонкой вышивкой, а рядом стоял низкий столик, на котором возвышалась фарфоровая курильница.       Вдоль одной из стен располагались книжные полки, на которых ровными рядами стояли свитки и книги в прочных переплётах. У окна стоял столик, за которым, вероятно, госпожа Ван писала письма или занималась рукоделием — на нём аккуратно сложены листы бумаги, кисти и небольшая фарфоровая чернильница.       В комнате было прохладно. Пламя свечей горело ровно, отбрасывая мягкий свет на стены и потолок, создавая в помещении умиротворённую, но наполненную глубокой скорбью атмосферу.       Служанка осторожно ввела госпожу Ван в её покои, поддерживая за локоть. Её шаги были медленными, почти неслышимыми на гладком деревянном полу. За ширмами мерцал мягкий свет масляных ламп, отбрасывая дрожащие тени на узорчатые панели стен. Тяжёлые занавеси были опущены, и в комнате царила тягучая, давящая тишина, словно сам воздух пропитался усталостью.       Вэнь Цин шагнула следом.       — Госпожа, присядьте, — мягко попросила служанка, бережно подводя хозяйку к ложу.       Госпожа Ван подчинилась, опускаясь на край постели. Её движения были замедленными, словно каждая лишняя капля силы могла оказаться последней. Она не смотрела ни на кого, её взгляд рассеянно скользил по вышитым подушкам, но ничего, казалось, не видел.       Вэнь Цин приблизилась, опустилась перед ней на колени, бережно коснулась запястья. Под тонкой кожей почти не чувствовался пульс. Пальцы госпожи Ван были холодны, суставы казались ломкими, а сама она – бледной, почти бескровной, будто её кожа не знала солнечного света.       Закрыв глаза, Вэнь Цин сосредоточилась, позволяя внутренней энергии мягко течь по меридианам пациентки. Тёплые потоки проникали в ослабленный организм, натыкаясь на пустоту и застоявшиеся сгустки энергии в груди и висках. Глухая слабость, истощённый дух – тело госпожи Ван давно выбилось из сил, но и душа её, казалось, истончилась до едва уловимой тени.       Вэнь Цин медленно открыла глаза.       — Ваша госпожа много дней не ела? — спросила она, не отрывая взгляда от побледневшего лица.       Служанка опустила голову, её руки дрожали, сплетённые перед собой.       — Почти не прикасалась к пище с тех пор… с тех пор как…       Слова повисли в воздухе, но Вэнь Цин не требовалось продолжения.       — Значит, и не спит?       Служанка едва заметно кивнула.       Вэнь Цин отпустила запястье, выпрямилась.       — Я приготовлю лекарство. Оно на время успокоит душевную боль госпожи Ван, но тебе придётся тщательно следить за его приёмом. Нельзя ни понижать, ни повышать норму.       Служанка быстро закивала, но госпожа Ван, казалось, даже не слышала их разговор. Она сидела, сложив тонкие пальцы на коленях, глядя куда-то в пустоту, в которой, вероятно, искала того, кто уже не вернётся.       Вэнь Цин встала.       — Госпожа Ван сейчас истощена, ей нужен отдых. Я пойду.       — Благодарю, целительница Вэнь, — тихо ответила служанка. — Иньшуан, проводи госпожу Вэнь.       Маленькая служанка тотчас склонилась в почтительном поклоне, жестом приглашая следовать за собой. Вэнь Цин шагнула за порог, и мягкий свет ламп остался позади. В коридоре было прохладно, откуда-то доносился слабый аромат ночных цветов.       Она скользнула рассеянным взглядом по лицу ожидающей её Цинцзэ. В полумраке коридора черты её лица казались ещё более утончёнными. Гладкая, безупречная кожа, едва тронутая румянцем, подчёркивала изящество линий. Тёмные брови были ровными и аккуратными, глаза – глубокими и ясными, с лёгким, спокойным блеском. В них не было нетерпения, лишь тихое ожидание, подобное лёгкому дуновению ветра, касающемуся поверхности воды.       Придворная дама её двоюродного брата обладала безмятежной, умиротворяющей красотой. Её лицо сохраняло мягкое выражение, в котором не было ни холодности, ни надменности. Каждое движение было лёгким, каждое слово – спокойным и размеренным. Светлая, гладкая кожа словно хранила в себе чистоту горных источников. Губы мягко очерчены, подкрашены лёгким оттенком, подчёркивающим их естественную полноту.       Тёмные волосы, уложенные в сложную, но аккуратную причёску, спадали ровными прядями, заплетёнными у висков и собранными в высокий узел. Среди тонких украшений выделялась изящная заколка с нефритовой вставкой, дополненная небольшими подвесками, которые едва слышно позвякивали при движении.       В её взгляде не было беспокойства. Спокойствие было основой её существа, и в этой тишине таилась не только благодать, но и внутренняя сила. Казалось, ничто не могло поколебать её уверенности, ничто не вызывало лишних волнений. Она просто стояла, глядя с лёгким, ненавязчивым интересом, и даже воздух вокруг неё наполнялся особой лёгкостью.       Забавно, что Жунъян оставался равнодушен к этой красоте. Будь то тонкие черты лица или плавность движений — для него всё это было лишь внешней оболочкой, не заслуживающей внимания. Впрочем, он был равнодушен не только к женщинам или изысканности, но и ко всему остальному миру тоже.       — Господин велел провести вас в покои, которые уважаемый господин Чжао выделил для нас, — поклонившись, сказала Цинцзэ, после чего бросила на маленькую служанку взгляд, ясно давая понять, что та должна вернуться к своей госпоже.       Иншуан молча склонилась в поклоне и исчезла, оставляя за собой лёгкий аромат жасмина.       Вэнь Цин кивнула придворной даме Ван, и они вместе двинулись дальше по коридору. Гулкие шаги отдавались в тишине, нарушаемой лишь приглушёнными голосами слуг за тонкими перегородками и потрескиванием масла в бронзовых светильниках.       Через некоторое время, когда они свернули за угол, Вэнь Цин спросила:       — Что удалось узнать о словах госпожи Ван? Эта история действительно настолько запутанная?       — Это так, — сразу же ответила Цинцзэ. — Раньше семья Чжао жила в согласии, но с некоторых пор между ними начался разлад. Всё началось в день, когда четвёртый молодой господин Чжао Вэньсю, сын наложницы Чжан, привёл в дом певичку по имени Жуюэ. Эта женщина не только устроила сцены, но и заставила Вэньсю возвысить её выше законной жены, чем нарушила строгие правила. Она подговорила наложницу Линь и четвёртую молодую госпожу Чжао Миньсюань участвовать в выборах наложниц императора.       Вэнь Цин внимательно слушала, не перебивая. Коридор сузился, стены стали плотнее, а приглушённый свет фонарей играл на отполированных деревянных панелях.       — Сначала госпожа Ван и господин Чжао были против, — продолжила Цинцзэ, — но наложнице Линь удалось их уговорить. На смотрах четвёртая молодая госпожа Чжао укорила неподобающее поведение князя Аньпина и поставила его в неловкое положение перед императорской семьёй. Император посмеялся над ситуацией, сказав, что князю нужна такая жена. После этого он издал указ о браке.       — Однако в указе не было сказано, какая именно дочь семьи Чжао должна выйти за него, — подытожила Вэнь Цин, слегка хмуря брови.       Цинцзэ кивнула.       — Князь Аньпин потребовал старшую законную дочь.       Вэнь Цин остановилась. Её взгляд стал внимательным, голос потяжелел:       — Почему старшая дочь не была замужем, когда две другие уже вышли?       — Этому есть простое объяснение, — без заминки ответила Цинцзэ. — Старшая молодая госпожа Чжао стала вдовой через год после замужества. Её муж, младший сын семьи Лю, был болезненным с рождения и вскоре скончался. После этого её стали почитать как добродетельную женщину, а её талантами восхищались повсюду.       Вэнь Цин кивнула, взгляд её скользнул по резным узорам на стенах.       — Князь Аньпин из благородной семьи. Хотя семья Чжао ему не ровня, он бы никогда не согласился взять в жёны дочь наложницы, — заметила она, продолжая путь. — Но почему именно старшая дочь, которая к тому же вдова?       — Поскольку пятая молодая госпожа Чжао Циньгэ уже сговорена, у князя не оставалось особого выбора, — пояснила Цинцзэ.       Вэнь Цин покачала головой и тихо усмехнулась:       — «Когда волки рвут добычу, овца редко остаётся целой».       Она на мгновение задумалась, затем произнесла:       — Где сейчас эта Жуюэ? Нужно задать ей несколько вопросов.       — Господин сказал, что сначала ему нужно кое-что прояснить. Он велел всем собраться в гостевых покоях.       Вэнь Цин кивнула, не говоря больше ни слова. Они вышли из коридора, и перед ними распахнулся широкий зал, освещённый сотнями золотых огней.       Просторные гостевые покои встречали их теплом благовоний и мягким светом лампад, отражающимся на полированном дереве резных ширм. Величавые колонны уходили ввысь, подчеркивая размах помещения, а изысканный узор на стенах перекликался с орнаментами на лёгких занавесях, лениво колыхавшихся от тянущегося с улицы ветра.       Жунъян, уже переодевшийся в ханьфу благородного мятного оттенка, восседал во главе комнаты в массивном кресле с пышными резными подлокотниками. Он подпер щёку ладонью и, склонившись чуть вперёд, углубился в чтение, совершенно отрешившись от окружающего мира. Листы медленно шуршали под его пальцами, а тёплый свет лампы выхватывал плавные линии его лица, придавая ему ещё большую задумчивость.       Поодаль, в боковом кресле, расположился Вэнь Яоян. Его тонкие пальцы держали изящную чашу, а в воздухе витал терпкий аромат чая. Он негромко переговаривался с а-Нином, склонившись к нему в доверительном жесте. Их разговор, хоть и приглушённый, выдавал важность обсуждаемого: то и дело Вэнь Яоян постукивал ногтем по фарфору, словно акцентируя ключевые моменты.       На деревянной софе возле стены покоился Вэнь Чжулю. Его сильные руки были сложены на груди, дыхание ровное, глаза прикрыты. Но было ли это сном или лишь притворством — знали только он сам и, возможно, Жунъян, иногда лениво переводивший на него взгляд.       Они прибыли в поместье Чжао именно в таком составе, дополнившийся Вэнь Цин и Цинцзэ. Делегация целителей, сопровождаемая адептами их ордена, уже продолжала путь в Гусу Лань.       — Вы двое уже здесь, — голос Вэнь Чжулю прозвучал негромко, но достаточно ясно. Он уже принял сидячее положение, и скорее всего обронил эти несколько слов лишь для того, чтобы привлечь нужное внимание к их возращению, не требуя ничего взамен.       Но Вэнь Цин все же ответила:       — Госпожа Ван находится в плохом состоянии. Она истощена, и хотя сейчас её охватило горе, мне это кажется странным.       — Что и требовалось доказать, — Жунъян усмехнулся, легко поднявшись на ноги.       В тот же миг двери покоев закрылись, словно подчиняясь невидимой силе. Половина свечей погасла, а оставшиеся едва рассеивали мрак, очерчивая небольшой круг света в центре комнаты.       — В круг, — коротко велел Жунъян.       Они подчинились, шагнув ближе к свету, и в этот момент Жунъян извлёк из рукава сложенный лист чёрной бумаги. По её поверхности извивались тонкие линии, сотканные из символов, которые, казалось, меняли форму, подстраиваясь под взгляд. Бумага сгорела за секунду, не оставив ни пепла, ни дыма.       Наступила тишина.       Первые несколько минут ничего не происходило, но вскоре в воздухе повисло неуловимое, едва ощутимое движение, будто пространство вокруг них изменилось. Затем вспыхнули болотные огоньки — бледные, дрожащие, парящие в воздухе, словно призрачные сущности.       Вэнь Цин поджала губы, наблюдая за мерцающими огоньками, прежде чем резко повернуть голову к Жунъяну.       — Зачем ты позвал его? — голос её прозвучал низко и настороженно. — Чем Е-чжун-цин-дэн может нам помочь?       Тишина задержалась всего на мгновение, прежде чем её разорвал голос — тёплый, лениво-бархатистый, вкрадчивый, словно шелест листвы перед грозой.       — Мне самому интересно.

***

      Е-чжун-цин-дэн не был похож ни на одно своё описание. В легендах его называли свирепым болотным демоном, говорили о клыках, что разрывают плоть, о когтях, которые впиваются в кости, о глазах, полных ненависти к живым. Но тот, кто стоял перед ними, не имел ничего общего с этим образом.       Юноша был болезненно красив — той красотой, что отталкивает и притягивает одновременно. Его кожа была светлой, почти прозрачной, будто лишённой тепла, и казалась гладкой, как поверхность фарфорового сосуда. Узкие изящные черты лица, высокие скулы, тонкие губы — всё в нём было совершенным, но неестественным. Тёмные волосы, собранные в высокую прическу, струились гладкими прядями, подчёркивая безукоризненность образа. Простая нефритовая шпилька закрепляла их, но именно её простота придавала ему ещё большую загадочность.       Изумрудное ханьфу, сотканное из тончайшего шёлка, скользило по его телу, точно живая вода. Оно не блистало богатым узором, не искрилось золотым шитьём, но сам оттенок ткани казался почти неземным — глубоким, мерцающим в слабом свете болотного огня. Казалось, что ткань поглощает свет, а движения юноши заставляют её переливаться зыбкими тенями.       Но главными были глаза. Колдовские, сияющие изнутри, зелёные, как проклятое пламя болот, они не отражали свет — они излучали его. Тепло ли это было или холод, трудно было сказать. Эти глаза вглядывались в мир, не принадлежа ему, смотрели сквозь людей, точно сквозь осенний туман.       Вэнь Цин никогда не видела настолько красивых людей. Нет, не людей. Демонов.       — Отец, — голос Жунъяна, непривычно радостный, прорезал застоявшуюся тишину, словно вспышка света в комнате, где слишком долго царил сумрак.       Вэнь Цин пришлось перевести на него взгляд, и на мгновение всё остальное померкло. Ласковая, по-настоящему тёплая улыбка на лице этого невыносимого ребёнка выбила у неё почву из-под ног. Потрясение ударило в грудь, сжалось ледяным кольцом на рёбрах. Никогда прежде она не видела его таким счастливым.       — Мой маленький Ян-Ян, — голос Е-чжун-цин-дэна прозвучал мягко, как едва слышимый шелест ветра сквозь листья. Легкое движение руки — и потухшие свечи в комнате вспыхнули разом, наполняя покои дрожащим светом. Пламя колдовского огня горело чуть иначе, чем обычное: цвета его были насыщеннее, тени отбрасывались глубже, а воздух, казалось, сгустился, напоенный чем-то неуловимым.       Жунъян склонил голову в лёгком поклоне, плавно шагнул вперёд и безмятежно подхватил демона под       руку, не оставляя ни капли сомнений в естественности этого жеста. Плавными, уверенными движениями подвёл его к креслу, где сам сидел ещё мгновение назад, и коротким кивком предложил сесть.       — Я рад видеть тебя, — голос его был ровным, но в словах звучало настоящее тепло. — Как дела в Чжаоцзэ?       — Ничего нового, — Е-чжун-цин-дэн отмахнулся небрежным движением ладони, позволяя рукавам ханьфу плавно скользнуть по воздуху. Свет свечей выхватывал из полумрака черты его лица, подчеркивая каждый изгиб, делая взгляд ещё глубже, а улыбку — ленивой, но внимательной. — Так с чем тебе нужна моя помощь, Ян-Ян?       В комнате стало теплее, но это тепло было неестественным, чужеродным. Огонь колебался в ответ на каждое слово демона, а воздух будто вибрировал от скрытой магии. Вэнь Цин чувствовала это каждой клеткой своего тела.       Жунъян сел в боковое кресло, двинулся плавно, но с какой-то ленивой неторопливостью, словно находился здесь не как гость, а как хозяин. Остальным пришлось последовать его примеру, только Вэнь Чжулю вернулся на софу, привычно раскинулся на ней и прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что снова выпал из разговора.       Вэнь Цин едва слышно вздохнула. Ей казалось, что только её по-настоящему потряс этот новый, непривычный Жунъян. Он говорил ровно, без насмешки, без своей обычной, раздражающей отстранённости. Как будто человек, которого она знала, вдруг растворился, оставив после себя кого-то другого.       — Отец, тебе знакомы слова: «Пришла в алом, ушла в белом»? — спросил Жунъян. В его голосе не было ни вызова, ни ожидания, только спокойный интерес. — Мне кажется, я где-то уже их слышал, но никак не могу вспомнить где.       Е-чжун-цин-дэн слегка наклонил голову к плечу и посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. В этой тишине ощущалось что-то вязкое, тянущееся, как нити воспоминаний, которыми демон явно не спешил делиться.       Прошло несколько минут задумчивого молчания, прежде чем он наконец заговорил:       — Это из поэмы «Алая вуаль императрицы Жугэ». Разве ты не помнишь?       Жунъян едва заметно напрягся. Его брови взметнулись вверх в искреннем изумлении, а затем он резко отвёл взгляд, и уши, как назло, вспыхнули предательским румянцем. Но он не сказал ничего.       Вэнь Цин медлила всего мгновение, прежде чем задать вопрос, которого, вероятно, никто здесь не ждал.       — Что это за поэма?       Она сказала это осторожно, но всё же с ноткой неподдельного любопытства.       Е-чжун-цин-дэн не сразу ответил. Он перевёл взгляд на неё, изучающий, внимательный, словно взвешивая, стоит ли ей знать правду.       — Мой маленький Ян-Ян написал её для своей матери, — наконец произнёс он. Голос его был глубок, ровен, но в нём мелькнуло что-то, чего Вэнь Цин не смогла сразу уловить.       Её пальцы рефлекторно сжались в кулак.       — Жунъян написал поэму для главной госпожи Вэнь?! — вырвалось у неё слишком эмоционально.       Е-чжун-цин-дэн чуть усмехнулся, коротко, с оттенком насмешки. Он медленно щёлкнул когтем по лакированному подлокотнику кресла, отчётливо, почти мелодично, но не сказал ничего.       Тишина, что повисла в комнате, была недолгой.       В неё проник другой голос — низкий, мелодичный, пропитанный лёгкой насмешкой:       — Он написал её для меня.       Алая тень отделилась от стены, мягко, беззвучно, словно до этого растворялась в полумраке, была лишь игрой света на шёлковых занавесях. Но теперь, когда она сделала шаг вперёд, сомнений не осталось — перед ними стояла женщина.       Высокая, стройная, с плавными, безупречными движениями, она казалась живым воплощением изысканности. Её ханьфу, цвета расплавленного золота, затопленного кроваво-красными волнами, струилось по полу, подобно языкам пламени, едва касающимся чёрных досок пола. Тонкие, изящные рукава ниспадали тяжёлыми складками, а золотая вышивка, рассыпанная по ткани, мерцала, будто затаившиеся искры.       Лицо было совершенным, резким и чётким в очертаниях, но не строгим — его смягчала лёгкая полуулыбка, лениво застывшая на алых губах. Узкие, чуть приподнятые к вискам глаза смотрели с нескрываемым превосходством, но в их глубине пряталось нечто большее — холодное развлечение, скрытая хитрость, обещание тайны. Свет свечей ловил золотые нити в тёмных волосах, собранных в высокую причёску и украшенных тонкими шпильками, каждая из которых была искусной работой мастеров.       Она остановилась, едва заметно наклонив голову, и её взгляд скользнул по лицам собравшихся, оценивающе, без спешки. В воздухе остался слабый, но ощутимый шлейф аромата — терпкий, насыщенный тёплой горечью сандала и пряным оттенком шафрана. Запах раскрылся медленно, проникая глубже с каждым вздохом, наполняя пространство чем-то неуловимо властным, тягучим.       А затем, не проявляя ни капли почтительности, она подошла ближе и опустилась на колени Е-чжун-цин-дэна. Движение было неторопливым, уверенным, в нём не было ни капли стеснения. Тяжёлая ткань её ханьфу мягко легла поверх его одеяния, золотая вышивка мерцала в свете фонарей.       Жунъян тут же поднялся на ноги, его взгляд на мгновение задержался на демонице, а затем он глубоко поклонился.       — Рад видеть вас, — произнёс он ровным, но тёплым голосом, тем же, которым обычно обращался к Е-чжун-цин-дэну. А затем уголки его губ чуть приподнялись, и он добавил с лёгкой насмешкой: — Мама.       Раздался заливистый смех — звонкий, искренний, полный неподдельного веселья.       — Бессовестный мальчишка, — протянула демоница, одарив Жунъяна выразительным взглядом. Затем, не теряя той же беззаботной интонации, она развернулась к Е-чжун-цин-дэну и несильно хлопнула его по бедру. — Это всё ты виноват!       — Никто не заставлял тебя наряжаться Императрицей Юй Чжэнь, — глухо пробормотал он, уткнувшись лицом в её шею. Голос был приглушён тканью и теплом её кожи, но в нём слышалась явная насмешка. — Разве я виноват, что Ян-Ян тогда оказался под большим впечатлением? Он был ещё мал, поэтому ты не можешь ругать его.       Демоница раздражённо повела бровью, но не стала спорить.       Вэнь Цин молчала. В груди что-то неприятно заворочалось — чувство тёплой тоски, тяжёлой и липкой, с противным, скребущимся о рёбра привкусом. Она не знала, откуда оно взялось, но с каждым мгновением становилось всё сильнее.       Тишина в комнате затянулась, только лампы мерно потрескивали, вспыхивая алыми отблесками на гладких поверхностях.       — Так что с чего вдруг ты заинтересовался поэзией, сяогуан? — наконец спросила демоница, её голос звучал мягко, но в нём слышался неподдельный интерес.       Жунъян вернулся в кресло и задумчиво подпёр щёку ладонью. В комнате повисла тягучая, вязкая тишина, нарушаемая лишь редкими потрескиваниями угля в жаровне да глухим стуком пальцев по лакированной поверхности подлокотника.       — В этом доме большое горе, — сказал он, голос был ровным, но в нём слышался едва заметный оттенок тяжести. — Их старшую дочь убил Призрак красавицы в красной вуали, а перед смертью она твердила: «пришла в алом, ушла в белом».       Демоница чуть повернула голову, взгляд её потемнел, но выражение оставалось невозмутимым. Е-чжун-цин-дэн тоже не выдал ни удивления, ни тревоги, лишь слегка приподнял бровь. Между ними мелькнул быстрый, почти неуловимый взгляд, наполненный пониманием.       — Это не может быть Сюань Цзи, — спокойно сказала демоница, перебирая тёмные чётки, что лежали на её запястье. Бусины были гладкими, отполированными, с лёгким янтарным блеском, и каждый раз, когда её пальцы касались их, в воздухе возникал тихий, сухой шелест. — Сейчас она следует за Его Высочеством, а ты сам знаешь его характер. К тому же они далеко на юге.       Жунъян тихо вздохнул, склонил голову назад и лениво вытянул ноги, будто разговор не имел для него особой важности.       — Я знаю, — проговорил он с оттенком усталости. — Да и поэма «Алая вуаль императрицы Жугэ» не о смерти, а о любви.       Вэнь Цин скользнула взглядом по лицам Вэнь Яояна и Цинцзэ. Те, казалось, совсем не удивились сказанному, не стали перешёптываться, переглядываться или задавать вопросов. Они спокойно продолжили беседу, обсуждая что-то своё, будто история с призраком красавицы была для них чем-то обыденным, не заслуживающим пристального внимания.       А-Нин в это время водил пальцем по краю фарфоровой чашки, словно сосредоточенно изучая её гладкую поверхность. Его губы были чуть поджаты, взгляд опущен, но в молчании чувствовалось не безразличие, а сосредоточенность. Он явно о чём-то думал, но не собирался делиться этим с окружающими.       На фоне этого безразличия Вэнь Цин чувствовала себя чужой среди своих. Всем здесь, похоже, было совершенно неинтересно разгадывать странную загадку, а заодно и разъяснить ей самой, что, чёрт возьми, происходит.       Она тихо выдохнула и спросила:       — Может быть, речь как раз и идёт о любви?       Слова её, казалось, зависли в воздухе, потянув за собой заинтересованные взгляды. Демоница, Е-чжун-цин-дэн и Жунъян теперь смотрели прямо на неё, выжидающе, оценивающе.       — «Призрак красавицы в алой вуали» — это довольно расплывчатый образ, — продолжила она, чуть выпрямившись. — Не обязательно быть действительно призраком, чтобы ему соответствовать. Если поэма повествует о любви, то, возможно, первая молодая госпожа Чжао хотела сказать нам, что это дело связано именно с чувствами? Она могла стать жертвой из-за ревности, например.       На мгновение снова наступило молчание, тягучее, наполненное раздумьями.       Жунъян чуть наклонил голову, задержав на ней взгляд, словно взвешивая её слова, затем медленно произнёс:       — Ранее ты сообщила, что состояние главной госпожи Ван кажется тебе странным. Но ты не почувствовала никакой посторонней энергии, правильно?       Его голос был ровным, спокойным, без намёка на сомнение или давление. Вопрос прозвучал просто, но за ним определённо скрывался вывод, который он пока не спешил озвучивать.       Вэнь Цин кивнула:       — Я не почувствовала никакой посторонней энергии, — повторила она, но почти сразу добавила: — Однако это не значит, что её не было.       За стеной послышался едва уловимый скрип паркета. Кто-то осторожно прошёл мимо, но шагов слышно не было — только лёгкое движение, почти неуловимое, как едва заметный порыв воздуха. В комнате же продолжала стоять тишина, густая, наполненная ожиданием.       Жунъян медленно выпрямился, убирая ладонь от щеки, и чуть подался вперёд.       — Ты что-то заметила? — негромко спросил он, не отводя от неё пристального взгляда.       Вэнь Цин провела пальцами по гладкой поверхности лакированного стола, словно пытаясь нащупать в памяти ощущение, которое не давало ей покоя.       — Не совсем, — призналась она после короткой паузы. — То есть… Я ничего не увидела, не услышала, не почувствовала, но…       Она замолчала, подбирая нужные слова, затем медленно покачала головой и продолжила:       — Понимаете, иногда отсутствие следов — это тоже след. Я не ощутила чужой энергии, но всё равно… что-то не так. Что-то нарушено, но на таком уровне, что это почти невозможно уловить. Как будто присутствие есть, но его нельзя почувствовать.       Жунъян щёлкнул пальцами, разрывая вязкую тишину, и весело улыбнулся, будто разговор касался чего-то лёгкого и незначительного.       — Это так забавно, вам не кажется?