Турецкий берег

      Ольга Ивановна впервые попала за границу. Даже отнекивалась поначалу. Хоть бы к юбилею приурочили. Вот через два года семьдесят стукнет. Но сын настоял, мол, нечего тут выдумывать да жизнь откладывать, одна она всего. Но Ольга просто так не сдалась, не в её правилах было, и настояла на том, чтобы с ней поехала Алиса, четырнадцатилетняя егоза. Алиске, может, и не сильно хотелось провести две недели в Анталии по системе «всё включено» в компании бабушки — бывшего учителя математики и завуча её школы, — но, с другой стороны, будет чем прихвастнуть перед однокашниками первого сентября.       — Ба, я тебе точно говорю, он на тебя глаз положил. Ну серьёзно.       — Алиса, перестань уже, какие глупости. И вообще, в таком возрасте тебя не должно это интересовать, — строго ответила Ольга.       — Ой, ну не начинай, — закатила глаза к потолку внучка и, хрустко откусив краснобокое яблоко, добавила: — Вообще-то я о тебе. Могу же я позаботиться о счастье любимой бабуленьки? Мне кажется, пять лет — достаточный срок для траура.       — Алиса! — брови Ольги Ивановны предупредительно взлетели вверх.       — Ладно, молчу, молчу, — смиренно проговорила внучка, но в ту же секунду весёлые бесенята мелькнули в глазах: — Но обещай подумать. — И, не дожидаясь ответа, со смехом унеслась в сторону бассейна.       На самом деле Ольга не раз ловила задумчивый взгляд мужчины. Высокий рост, худощавое телосложение, зачёсанные на пробор седые волосы и голубые глаза, не утратившие своей синевы. Сколько ему? Примерно одних с ней лет, может, чуть постарше. Но нет, не старик. Мужчина.       Она усмехнулась про себя. Её, сухопарую, со стильной стрижкой и в брючном костюме в стиле бохо, наверное, также трудно было бы назвать старушкой.       Она наверняка могла бы вызвать мужской интерес. Знакомые, коих было немало при её профессии, какое-то время назад даже пытались познакомить её с достойными вдовцами. Но она так до сих пор продолжала любить своего Лёшу. Лёля и Лёша. Разве смерть — повод, чтоб появился кто-то третий?!       В раздумьях она не заметила, как к её столику подошли. На эстраде играла нежная, чуть грустная мелодия. Тот самый незнакомец. В его взгляде было что-то такое, что не позволило ей встать и уйти. — Tanz mit mir, bitte… Lelja.

***

Иваново, эвакогоспиталь 1883, 1944 г.       — Лёля, ты слышала? Говорят, на втором этаже настоящий немец лежит. Представляешь? Интересно было бы посмотреть. Они такие же, как мы? Или у них рога, как у чертей, растут?       — Ой, дуринда ж ты, Нинка. Придумаешь тоже. Рога. Такие же люди, как мы.       — А ты почём знаешь, что такие же? А может, и не такие же. Мне Алька сказала, что он среди выздоравливающих. Может, будет к нам на кухню ходить, картошку чистить.       — Ой, насмешила, Нин. Какая картошка. Он ж пленный наверняка. Пошли лучше котлы мыть. Думаешь, Аля тебе сестра? Она прикроет, и за не вовремя вымытую посуду не влетит?       — Ну и ладно, без тебя узнаю. Вообще с тобой неинтересно, Лёлька. Пресная ты какая-то, без огонька. Точно вода речная.       — Лёля, подойди на минутку, — строгий голос Алевтины эхом разнёсся по пустому больничному переходу. — Вот, держи стопку белья. Перестелишь на втором этаже. На кухне я всё улажу. Меня Павел Александрович к себе вызывает, а Нинка не такая расторопная, как ты. Только вот что — в крайнюю палату ни ногой. Поняла меня? Давай, вперёд.       Лёля улыбнулась про себя. Весь госпиталь прекрасно знал о «вызовах» Павла Александровича — хирурга, красавца и беспросветного бабника. Правда, после пары-тройки таких вызовов сестры вылетали из госпиталя за некомпетентность, ибо начинали рассчитывать на руку и сердце доктора, чего он допустить никак не хотел. И хотя нянечки-старушки предупреждали девчат, каждая всё равно верила в свою фартовость. Но Ольге, или, как все её звали, Лёле, до этого не было никакого дела. Ей было всего шестнадцать, и даже двадцатитрёхлетняя Алевтина была в её глазах перестаркой, чего говорить о Павле, которому было за тридцать.       Быстро перестелив бельё во всех палатах, она задержалась у последней. Наверняка это палата того самого немца. Вот сейчас она докажет Нинке, что никакая она не трусиха и не тихоня.       Клаус смотрел в окно и вспоминал прошлую жизнь. Сегодня 30 марта. День рождения отца. Потомственного берлинского рабочего, коммуниста, любящего мужа и прекрасного отца. Интересно, что бы он сказал, узнав, что сын стал предателем и без единого выстрела сдался русским? Хотя он и сам был предателем. По крайней мере, так сказали те амбалы в коричневых рубахах, которые, избив его, кинули бесчувственным в кузов грузовика и увезли неизвестно куда. Спустя пару месяцев мать получила счёт за кремацию. Всю неделю они жили впроголодь, чтобы его оплатить и получить вместо отца полосатую урну. Тогда, ради мамы, он решил быть, как все. Школа, гитлерюгенд, призыв. Издевательства фельдфебеля в учебке. Он до сих пор не знал, откуда этой жирной свинье стало известно про его отца. Отправка на Восточный фронт. Крымские степи. Первый бой и злосчастное извещение о гибели матери, полученное накануне. Теперь ему было не за кого бояться. Клаус всё решил. Бросив винтовку, он, подняв руки, пошёл навстречу судьбе. Только судьба ударила в спину… горячей очередью из MG 34.       Очнулся он уже в советском госпитале. Непонятно, что заставило советскую медсестру вытащить его, тяжелораненого, с поля боя, равно как и врача, взявшего его, почти безнадёжного врага, на операционный стол. Но, видимо, у Клауса на том свете были хорошие защитники. Как там сказал тот майор из СМЕРШа? «Такие люди, как ты, Клаус Вольф, нужны будут будущей советской Германии». И вот сегодня он, почти здоровый, смотрит из окна на неспешную жизнь маленького провинциального городка где-то в сердце бескрайней России. Из радиоточки в коридоре послышался незнакомый вальс. Вспомнилось, как отец танцевал с мамой, его большие грубые руки, которые с трогательной нежностью обнимали тонкую материнскую талию. Дверь тихонько скрипнула. На пороге стояла девушка.       — Tanz mit mir, bitte, … Fräulein.       Нет, ну надо же было Алевтине появиться в тот самый момент, когда она неожиданно для себя ответила на предложение этого немца. Ольга и сейчас, стоя перед кабинетом в том самом зловещем сером доме, не знала, что сказать в своё оправдание. Зачем она согласилась? Да не знает она зачем. Просто у этого долговязого парня в смешной, не по росту полосатой больничной пижаме было такое грустное лицо, что-то такое щенячье в голубых глазах, что она не смогла отказать. Казалось, что вот откажет — и он тут прямо ляжет на тонкий ватный матрас и умрёт. А теперь… Мало того, что с работы погнали, так ещё и сюда вызвали.       — Смирнова! — раздалось за дверью. Это её. Вздохнув полной грудью, она решительно толкнула дверь. Будь что будет.       За дверью, как оказалось впоследствии, была её судьба. Молодой следователь Алексей Николаевич Воронов. Лёша… её Лёлькин Лёша.

***

      «Так, это что ещё за толпа на входе? Десять минут назад тут такого не было. Случилось что? Может, с Ба? Но тогда чего все стоят с такими умилёнными лицами?» Растолкав зевак, Алиса вдруг замерла. В зале танцевали двое. Её бабушка и тот неизвестный старик. И что-то в этом танце было такое, что Алиска, сдержав рвущийся наружу возглас удивления, юркнула обратно к бассейну.