Бусинки

      С чего и когда все это началось? С панкушки в приюте, которая уселась на него верхом и с огромным энтузиазмом задрав футболку, чтобы продемонстрировать плоскую, почти что мальчишескую, грудь с проколотыми сосками, рассказывала ему про то, как они проворачивают все эти манипуляции в тайне от воспитателей? Или позже, с вылизанных порнушных американских журналов, которые в принципе не то, чтобы его интересовали, но все же были наиболее интересным чтивом из того, что держал у себя дома Дэвид?       Он даже не задумывался никогда, да и зачем? Людей иногда заводят вообще очень странные вещи, куда более странные, чем сережки в сосках у молодых учительниц, которых они еще каких-то пару лет назад сами учили. Надо же себя как-то успокоить, в конце концов...       Мягкий, тонкий слой поролона спортивного топа позволял почувствовать и затвердевший сосок, и пару крохотных бусинок, что находились рядом.       Учительская сейчас была единственным местом во всей школе, где горел свет, и темнота из коридора зловеще заползала в приоткрытую дверь, словно угрожала, что в любой момент кто-то вдруг может сюда зайти и застать отнюдь не самую понятную картину. Тошинори стоял спиной к двери, а Изуку сидела на столе так, что ничего ей не было видно при всем желании. Вряд ли ее сейчас это волнует, если уж на то пошло... Да и его тоже, но все же машинально он поглядывал краем глаза за плечо - рефлексы никуда не денешь.       Он надавил подушечкой пальца на сосок, легко водя по нему сквозь ткань, и даже так заставляя девушку впиваться ногтями в его плечи сквозь рубашку и жмуриться. Веснушки не были видны на раскрасневшихся горячих щеках, к которым он со всей возможной лаской прижимался губами. Мидория слишком чувствительная, слишком нежная, слишком юная и неопытная, иной раз страшно прикоснуться. Не хотелось ни одним действием оставить ей неприятные впечатления о близости, хватит и того, что он ее совратил. Да, уже совершеннолетнюю, но все же... огромная разница в возрасте никуда не делась, и мужчин у нее до него не было.       Зато были эти чертовы бусинки, не дававшие ему покоя.       Был дождь и они, как в самом банальном сценарии, промокли до нитки. Отпустить ее дальше бежать сквозь это стихийное бедствие до остановки, ведь от вызова такси она категорически отказалась, Тошинори не мог, поэтому пришлось уговорить остаться и хотя бы просто переждать непогоду в тепле. Он еще никогда на столько не вовремя никуда не заходил, как в тот день в собственную гостиную. Блеск металлических шариков в электрическом холодном свете, кажется, не мог ускользнуть в тот момент от его взгляда, поэтому даже случайностью назвать ему это было сложно.       Изуку отстранилась, чтобы снять с себя майку, тут же захватывая топ. Мужчина удовлетворенно выдохнул, чуть скалясь в привычной улыбке. Кожа у нее светлая, белая, как молоко, и темные крупные соски на слегка обвисшей без поддержки полной груди привлекали внимание, даже если бы не пара сережек, украшающих их. Красиво, что уж там... И чертовски возбуждает, что не остается незамеченным Мидорией. Она откинулась назад, упираясь руками в стол, открываясь и глядя на него из-под густых темных ресниц, облизывая пересохшие губы.       Он не мог выкинуть это из головы ни на мгновение. Казалось бы, кого удивишь пирсингом в их время? И все же, герои чаще воздерживались от подобного, по крайней мере те, что дорожили своим имиджем. Но... Это ведь Изуку. Скромная, неловкая Изуку, краснеющая от разговоров на интимные темы даже с подружками. Как в ее голову могла прийти мысль проколоть соски? Кто ее надоумил? Для чего? Нет, ему в подростковые годы тоже много какой херни в голову приходило, но он рос в совсем другой среде...       И все же это так пошло, так вызывающе и грубо, что хотелось схватить эту маленькую развратную девчонку, прячущуюся за образом невинной овечки, нагнуть и хорошенько отшлепать по круглой упругой заднице, оставить на такой нежной и тонкой коже как можно больше следов...       Тошинори приподнял ее лицо за подбородок, впиваясь губами в губы на считанные мгновения, чтобы затем спуститься дальше и сжать ее грудь, такую мягкую и податливую. Достаточно большая, чтобы лечь ему в ладонь максимально комфортно. Взгляд невольно зацепился за бледный узор растяжек... Он скользнул кончиком языка по ареоле, обхватил губами, мягко облизав, и тут же прихватил зубами, не давая ей возможности ни на мгновение расслабиться или отвлечься.       Мидория пискляво застонала, подтягивая к себе ногу. Привкус металла на языке напоминал кровь, что навевало смешанные воспоминания разной степени приятности. За годы он так привык к этому вкусу, что даже скучал по нему. Может в этом дело?       Другой рукой Тошинори заскользил по ее животу. Пресс у нее крепкий, проработанный - тренировки Изуку не бросала ни на день, даже потеряв причуду. Он тоже старался работать над своей физической формой, больше, правда, из привычки, но своей драгоценной ученице все равно откровенно завидовал. Впрочем, наверное, он в целом немного завидовал ее молодости, тому, как она искала все новые и новые пути, черпая силы лишь из собственных желаний и мечт, открывалась легко чему-то неизведанному и не боялась никаких грядущих перемен.       Так похожа на него в этом же возрасте, что ему порой не по себе от осознания, что он тоже когда-то был таким. Уже так давно, что и вспоминает с трудом это время, и только самыми яркими обрывками.       Он расстегнул пуговицу на джинсах одной рукой, повел вниз собачку замка, чувствуя костяшками пальцев хлопок ее трусов, и то, как под ним слегка пружинят кудряшки на ее лобке. Пальцы прошли под резинку белья, по мягким волосам, ниже, к истекающему смазкой влагалищу, чтобы снова скользнуть вверх между ее половых губ и найти еще одну сережку-штангу, прямо над бугорком клитора, прикосновение к которой заставило Мидорию отреагировать еще ярче.       Ее стоны стояли в ушах, руки чувствовали то, как она извивается и выгибается навстречу его губам и пальцам. - Всемогущий, - из ее груди вырывается хриплый шепот. - Всемогущий, пожалуйста... Трахни меня.       Его как всегда передергивает. Слышать свое геройское прозвище в сочетании с такими просьбами всегда было странно, потому что это... отдавало чем-то очень фетишистким. - Можешь говорить громче. Мы здесь одни, - напоминает он, но говорит тихо и низко прямо на ухо, так, чтобы ее проняло это. - Трахни меня, - Изуку обнимает его одной рукой, другой сжимает его запястье, утыкаясь лбом в плечо, тяжело дыша.       Во взгляде зеленых глаз читалась похоть. Чистая, красивая, незамутненная юношеская похоть, сводящая его с ума, лишающая всякого самообладания. Он впился в ее губы поцелуем, крепким, глубоким и по порношному слюнявым, запуская в ее маленький ротик свой язык, желая снова обласкать и изучить каждый сантиметр, пока она стонет в поцелуй, а ее рука ползет вниз по его рубашке к поясу брюк.       Она отнюдь не такая невинная, какой кажется, и какой, наверное, хочет казаться людям. То, что свои неприглядные наклонности она открыла только ему, и вовсе какой-то отдельный вид удовольствия. Того удовольствия, которое казалось давно забытым, того, которое бывает один раз и повторить его уже невозможно, но оно застревает в памяти навсегда, как вкус металла на языке от первых ласк проколотых сосков своей первой подружки, как вкус чужой крови на губах после тяжелого, но долгожданного сражения, как чувство стыда от собственного падения ниже всех моральных норм и правил, но удовлетворения самых низменных потребностей.       Изуку легко избавилась от остатков одежды. В этом она всегда была очень самостоятельна, и едва ли ее смущало, что в следующий понедельник, за этим же столом, на котором он ее сейчас раскладывает, они с коллегами будут чаевничать на переменах. Все это будто происходит не с ними и не здесь. Не могут они двое иметь настолько озабоченную натуру, не могут иметь таких фетишей, не могут иметь настолько сильное и непреодолимое влечение друг к другу.       Поясницу ломит, но он продолжает ритмично двигаться, вколачиваясь в узкое влагалище. Ее грудь подпрыгивает от резких движений, и Тошинори, как завороженный, наблюдает за металлическим отблеском электрического света на этих блядских бусинках, впиваясь все сильнее в ее бедра пальцами. Мидория захлебывается собственными стонами, задыхается и ласкает себя, глядя на него.       Ему бы хотелось, чтобы она закрыла глаза, отвернулась и представляла кого-нибудь другого. Но он знает, что Изуку думает только о нем сейчас, и когда мастурбирует, и просто много думает о нем, потому что было бы странно, не думай влюбленная молодая девушка о мужчине, в которого влюблена.       Он же старается думать о ее проколотых сосках.