stamped in the mint of memory

      Когда-то у Зофьи была сестра.       Впрочем, у Зофьи много братьев и сестер; она старшая, но ее мать рожает по ребенку в год в течение восьми длинных, кровавых лет. Пятеро из них доживают до получения имен, прежде чем девятый умирает при родах и забирает с собой их мать.       Ее отец женится снова еще до того, как могила полностью вырыта, и не проходит и года, как его вторая жена рожает ему дочь, передает младенца Зофье на руки и клянется, что в следующий раз выносит сына, чтобы доказать свою ценность. Зофье десять, и она называет малышку Анной; вся любовь, что мать девочки ни разу ей не дарует — льется из сердца Зофьи, как эль из бездонного бочонка.       Анна выживает, что удивительно для всех, кроме Зофьи; не просто выживает, а расцветает. К пяти годам становится ясно, что малышка вырастет красавицей. Зофья, в свою очередь, никогда не была близка к красоте — высокая, широкоплечая, как сын мельника, и без труда укладывает на лопатки подмастерье кузнеца два раза из трех во время их поединков, — делает все, что в ее силах.       Она никогда не была хороша в шитье — ровный шов или залатать пару дыр — без проблем, но не больше. Зато она заготавливает дрова для вдовы с соседней улицы на целую зиму, и та шьет для Анны милые наряды; Зофья считает, что это честная сделка. Она обменивает кроличьи шкуры на уроки плетения кос у местной красавицы города, потому что ее собственные волосы — каштановые, гладкие и прямые — можно просто обрезать до линии ушей — и ничего страшного. Но волосы Анны — чудесные светлые локоны, спадающие с плеч волнами, словно рябь на реке — и Зофья не может заставить себя их обрезать, так что ей приходится искать другие способы, чтобы укротить их.       Полгода она таскает воду для местной травницы в обмен на уроки приготовления мазей, бальзамов и ополаскивателей для волос. Зофью не волнуют мозоли на собственных руках или случайные шрамы. Она использует одно и то же грубое мыло как для волос, так и для всего остального, но Анна… у Анны ласковые маленькие ручки, нежная кожа и шелковистые волосы, сияющие, словно солнечный свет в воде — и Зофья не может позволить этому измениться.       Анна растет в окружении любви и заботы и любит Зофью в ответ с такой же безграничной преданностью, на кою способно лишь детское сердце. Она не может таскать воду или рубить дрова, но вымаливает у вдовы с соседней улицы уроки шитья и к восьми годам уже сама шьет себе одежду — и одежду Зофьи тоже, украшая ее неаккуратными маленькими цветочками по краям, которые с годами становятся все более изящными — ромашки, анютины глазки и незабудки.       Анна не может проводить долгие часы в полях — ее нежные ручки слишком хрупки для непрерывных часов работы: вспашки, посева, прополки, много прополки, сбора урожая и снова вспашки. Но она берет на себя заботу о небольшом огороде, заставляя его цвести — и каким-то образом именно любимые травы Зофьи растут лучше всего. Анна не может вынести ежегодного забива свиней, коров и прочего скота, что зимой принесут больше пользы на столе, чем в хлеву — но она учится готовить, и получается у нее просто изумительно.       Зофья прекрасно знает, что однажды Анна выйдет замуж за какого-нибудь невероятно удачливого мужчину — возможно, даже за олдермена или мелкого дворянина. И проведет остаток своих дней в чем-то, максимально похожем на роскошь, какую только может себе представить крестьянская девушка.       Но третья дочь крестьянина — даже самого зажиточного — не может рассчитывать на большое приданое. Поэтому, когда Анне исполняется двенадцать, а Зофье — двадцать два — она целует сестру в лоб, обещая возвращаться домой каждую зиму, и отправляется на городскую площадь, чтобы записаться в наемническую дружину, которая набирает бойцов.       Она откладывает каждый медяк; никаких попоек, никаких шлюх. И платит ни больше, ни меньше за хорошую броню и отличное оружие, потому что мертвой она Анне не поможет. Зофья учится любой хитрости и приему от каждого, кто хотя бы выглядит знающим свое дело, и становится действительно умелой. Надежная, стойкая, непоколебимая — спокойна в бою и вне, но опасна, словно медведица, если вложить в ее руку меч. Зофья поднимается в ранге намного быстрее, чем ожидала, и мешочки с монетами, что она шлет Анне — с каждым годом становятся все тяжелее.       Зофья приезжает домой каждую зиму, как и обещала. И каждую зиму Анна становится выше, прекраснее и милее. И каждый год, завидев сестру, ожидающую ее возле дома, Зофья снова безмолвно клянется: она сделает, что угодно, и пойдет на все, лишь бы подарить Анне жизнь в мире и достатке, которых она заслуживает.       К шестнадцати годам Анна — самая красивая девушка их деревни и трех соседних. Прекрасная, как летний полдень, сладкая, как мед — искусная швея, изумительная повариха и гордая владелица лучшего сада в округе. У нее уже четыре предложения руки и сердца.       К тому времени Зофья достигает звания заместителя капитана, а приданое Анны — богаче, чем у кого-либо не только в их деревне, но и в трех окрестных, да и половина девиц из большого города в дне езды могла бы позавидовать.       Весной Зофья снова уезжает, целуя сестру в лоб и обещая вернуться к концу осени — так же, как и всегда. Она уезжает, насвистывая — довольная миром и всем, что в нем кроется.

×××

      Когда Зофья возвращается — сад мертв, еда сгоревшая, а Анны нет.       Ей требуется неделя и несколько свирепых угроз, чтобы вытянуть правду хоть у кого-нибудь. В конце концов ей удается запугать сына мельника — того, что был одним из самых преданных ухажеров Анны, — и тот говорит. Рыдает.       Король проезжал через их деревню, а Анна была на рынке. И конечно, конечно же, солнечный свет поймал отблеск ее золотых волос.       Зофья знает, что из себя представляет король Каэдвена. Тут и там она постоянно слышит множество историй — и ни одна из них не предвещает ничего хорошего.       Она идет к местному егерю, кладет на стол перед ним мешочек с золотом — тем самым золотом, которое должно было стать приданым Анны, должно было оплатить ей жизнь в достатке и радости — и требует его помощи. Егерь бледнеет, когда узнает, что ей нужно, но соблазн золота сильнее страха; это знает каждый наемник. Он берет собак и прокладывает путь в лес, где три месяца назад располагался королевский лагерь, а затем дает псам команду искать. И они ищут.       На это уходит три дня.       Зофья не спит и не ест.       Могила Анны достаточно глубока, чтобы никто и ничто не потревожило ее покой. Она завернута в изодранные лоскуты платья, которое сама же и сшила своими нежными руками.       Зофья не заглядывает под ткань.       Она не хочет знать, через что прошла Анна перед смертью.       Зофья высыпает золото, что должно было стать приданым ее сестры, к ногам егеря, и отрезает прядь золотистых волос Анны, пряча их в пустой мешочек: золото за золото — честный обмен.       Она закапывает могилу снова, собирает камни и складывает для сестры курган, что простоит еще сотню зим.       А затем уходит из деревни.       Навсегда.

×××

      Зофья не может убить короля Каэдвена.       Крестьянская девушка, ставшая наемницей, не может и мечтать о том, чтобы приблизиться к королю на расстоянии вытянутого меча.       Она возвращается в свой отряд.       Сражается, и ей платят.       Пропивает свою плату, как никогда раньше — пьет до онемения, глухоты и слепоты, лишь бы не видеть — каждый раз, — закрывая глаза — Анну, закутанную в лохмотья.       Воспоминание, что хуже любого кошмара.       Зофья всегда была спокойна по натуре, но теперь — теперь она холодна, и воины, что следуют за ней в бой, не ищут ее дружбы за его пределами.       Зофье двадцать девять (а Анне семнадцать, и никогда не станет больше), когда по Каэдвену проносится слух, словно зимняя буря:       Король мертв.       Король убит.       С гор, из самого Каэр Морхена спустился Белый Волк во главе с армией ведьмаков и отнял голову короля Каэдвена у самих ворот Ард Каррайга, провозгласив, что сделал это, потому что король был чудовищем — таким же омерзительным, как и те, что ведьмаки убивают изо дня в день.       Зофья смотрит на кружку крепкого, отвратительного вина перед собой — лучшее, что может предложить эта нищенская таверна — и отталкивает ее в сторону.       Встает.       Говорит своему капитану, что уходит.       Он всматривается в выражение ее лица, вздрагивает — совсем немного, но все равно заметно — и не спорит, хотя на данный момент она одна из лучших его бойцов.       Зофья собирает свои пожитки: доспехи, оружие, одежду.       И маленький мешочек, в котором нет ничего, кроме пряди золотистых волос.       Она идет на север, затем на восток и снова на север.       Тропа к Каэр Морхену крута и коварна — Зофья поднимается медленно, проверяя каждый выступ, прежде чем перенести на него свой вес. И все равно трижды чуть не срывается — в третий раз успевает ухватиться за чахлое терновое деревце, на мгновение зависая над пропастью. Она смотрит вниз, вниз и вниз — так глубоко, что дна не разглядеть. А затем подтягивается обратно на тропу и идет дальше.       Каэр Морхен — темная громадная крепость, внушающая трепет.       Зофья встряхивается; в конце концов, крепость — это всего лишь камень.       Она поправляет меч на поясе и рюкзак за спиной, а затем направляется к воротам.       Стучит сильной рукой в массивное дерево.       Дверь ворот открывает ведьмак с бритой головой, бледной кожей и прищуренными янтарными глазами. На шее у него медальон со свернувшейся змеей, оскалившей клыки. Он скрещивает руки на груди, оглядывает ее с ног до головы и хмурится.       — Кто ты и зачем пришла в Каэр Морхен? — требует он.       — Меня зовут Зофья, — отвечает она, твердо встречая его взгляд. — Белый Волк расправился с человеком, убившим мою сестру. Я пришла присягнуть ему на верность.       Брови ведьмака взлетают вверх.       — Это… что-то новенькое, — говорит он после небольшой паузы. — Что ж. Ладно. Заходи. Я Оукс.       Зофья протягивает ему руку, и Оукс, все еще ошеломленный, крепко пожимает ее. Он не пытается сжать ее руку до боли, как делают многие мужчины, чтобы показать, кто из них сильнее. Что, впрочем, и к лучшему; Зофья, несомненно, может сломать пару костей в руке человеческого мужчины, но ведьмак куда сильнее, чем она когда-либо станет. А еще она немного удивлена, что он… такой вежливый.       И Белый Волк… истинный мужчина — решает Зофья, как только встречается с ним лицом к лицу. Его глаза и впрямь золотые; она полагала, что это поэтическое преувеличение бардов, но нет — они действительно цвета расплавленного золота. А волосы белоснежные, как и пересказывается из уст в уста. И выражение лица у него такое, что могло бы заставить более хрупкую и беззащитную женщину упасть в обморок, разрыдаться или сбежать.       Зофья твердо стоит на месте и смотрит ему прямо в глаза.       — Ты отомстил за мою сестру, когда убил короля Каэдвена, — говорит она. — Я хочу присягнуть тебе на верность.       Белый Волк долго молчит, разглядывая ее. Рядом с ним — другой ведьмак с рубцовым шрамом на лице — похоже, за его правую руку.       Наконец, Белый Волк едва заметно пожимает плечами и кивает.       — Принимаю.       Ни больше, ни меньше.       Но этого достаточно.

×××

      Оукс немного неловко предлагает Зофье сесть за стол с ним и его братьями — если она хочет. Зофья соглашается.       Другие ведьмаки из Школы Змеи бросают на нее странные взгляды, но Зофья знает, как разговаривать с воинами. Да, за последние два года она была не слишком уж разговорчива, но сноровка на месте: грубые шутки, обсуждение еды, сравнение шрамов. Ведьмаки, оказывается, мало чем отличаются от наемников, когда дело касается разговоров за столом.       На следующий день Зофья выясняет, что и в тренировках с оружием они тоже не так уж и сильно отличаются. Да, быстрее, сильнее, опаснее — она этого и ожидала.       Но когда Зофья доказывает, что знает, как обращаться с изогнутым мечом, а также может выдержать удар или падение, тут же кинувшись в бой — быстрее, яростнее, — и даже умудряется поддеть своего противника насчет его техники, пусть если и сама уже обезоружена — ведьмаки, похоже, решают, что она… нет, не одна из них.       Пока нет.       Но вполне приемлемый союзник.       Некоторые из них по очереди тренируются с ней на скорости, которая, должно быть, едва достигает половины их обычной.       А Зофья принимает решение стать быстрее — она никогда не сможет двигаться так, как ведьмак, но она может стать быстрее, чем сейчас.

×××

      Ведьмаки, судя по всему, думают, что горячие источники под крепостью смутят ее или приведут в замешательство.       Зофья лишь фыркает им в ответ и погружается в отдельный бассейн — достаточно горячий, чтобы размять ноющие мышцы, но не настолько, чтобы обжечь, как те, которые предпочитают ведьмаки.       Практически все наемники — мужчины. Она привыкла быть в окружении мужских голых тел. Но вот то, что действительно ее удивляет — так это отсутствие похотливых взглядов и вульгарных комментариев.       Ну, почти.       Когда рыжеволосый ведьмак из Школы Волка делает грязное замечание о том, какое место среди ведьмаков Зофье следовало бы занять — все окружающие его ведьмаки практически одновременно отвешивают ему затрещину.       Белый Волк поднимает взгляд со своего места в другом бассейне — к которому, видимо, допускаются только его изуродованный шрамами заместитель и седовласый наставник — и низко рычит имя рыжеволосого с явным неодобрением.       Тот мгновенно съеживается.       Волк переводит взгляд на Зофью и коротко, непривычно учтиво кивает.

×××

      За ужином ведьмаки-Змеи сразу же освобождают ей место.       Зофья садится рядом с Оуксом, подхватывает шуточные подколы остальных и совершенно не вздрагивает, когда встречает взгляды с узкими зрачками или же острые клыки, впивающиеся в куски практически сырого мяса — личное предпочтение Змей, похоже.       Она слушает их разговоры и иногда задает вопросы. А когда ужин подходит к концу — благодарит самого крупного из них, Лето — за его вклад в смерть короля Каэдвена.       И заслуживает этим немало ошарашенных взглядов.       Они что, думают, она лжет?       Что смерть короля не является для нее личным возмездием?       Что она не благодарна за это?       Нет, понимает Зофья в следующие несколько недель и месяцев, тренируясь, сражаясь, пируя и купаясь вместе со своими новыми соратниками.       Они просто не привыкли, что кто-то из людей относится к ним иначе — не с натянутой вежливостью и тихими оскорблениями за спиной. Они все привыкли, что их считают за чудовищ.       Зофья видела чудовищ.       Она потеряла сестру из-за одного из них.       А ведьмаки, насколько она может судить — всего лишь мужчины. Сильнее, быстрее, искуснее обычных людей. Но все-таки — просто мужчины. И порой даже лучше большинства.

×××      

      Белый Волк не останавливается на Каэдвене.       Его ведьмаки отправляются в мир, охотясь на чудовищ, и иногда возвращаются с историями о тех из них, кто носит человеческое обличье — называют себя лордами, королями и дворянами.       Тогда Белый Волк созывает свою армию.       Они идут на войну.       Зофья должна признать, что довольно-таки застигнута врасплох, когда Белый Волк впервые встает перед своим народом и рассказывает, какие зверства совершил лорд, против которого они выступают. Его слова прямолинейны и жестоки, а ведьмаки яростно рычат в ответ.       И Зофья рычит вместе с ними.       Она марширует среди ведьмаков Школы Змеи, сражаясь плечом к плечу с Оуксом, Лето и Зерритом. И пусть Зофья не так быстра и вынослива, как они — держится она уверенно. После первой схватки ведьмаки похлопывают ее по плечу, называют «яростной Зофьей» и хвалят ее технику — грубоватыми, непристойными фразами.       А Зофья, вытирая свой меч от крови, улыбается так же остро и ярко, как и они.       Она знает.       Ее приняли.

×××

      Белый Волк забирает Каингорн у принца, который не сумел защитить свой народ.       Гелибол — у лорда, решившего сжечь здешних эльфов.       Отнимает половину Аэдирна у короля, который думает лишь о себе, а не о своих крестьянах.       Зофья поднимает меч в службе Белому Волку.       И если ей не удалось убить короля Каэдвена — ее клинок все равно убивает чудовищ.       Зофья думает, что будет следовать за Волком всегда.       За то, что дал ей этот шанс.

×××

      Зофья не влюблена, когда впервые трахается с Оуксом.       Он ей нравится — и как друг, и как боевой товарищ. У него слегка извращенное, но забавное чувство юмора, и он не относится к ней как к талисману на удачу или закадычному другу, как некоторые другие ведьмаки.       Он также доверяет ей в схватке.       Это уже больше, чем Зофья могла бы сказать о наемниках из своего старого отряда. К тому же он довольно красив, хоть и немного неуклюж.       А еще Зофья не трахалась почти три года, и она чертовски возбуждена. Как минимум — лучше Оукс, чем, скажем, Лето — невыносимый засранец бóльшую часть времени.       На удивление, секс хорош, но лишь слегка грубее, чем она ожидала.       После он тоже не ведет себя как ублюдок. Некоторые мужчины, стоит тебе трахнуться с ними, думают, что теперь владеют тобой. Зофье пару раз приходилось ломать пальцы и даже однажды — руку, чтобы объяснить: раз уж она пустила кого-то в свою постель, это вовсе не значит, что у него есть на нее какие-то права за ее пределами.       Но Оукс ведет себя так же, как и раньше: они спаррингуются, едят вместе, шутят, поддевают друг друга — и просто живут дальше.       Поэтому в следующий раз, когда Зофье снова хочется хорошего секса — она идет к нему, даже не ожидая, что тот согласится.       Некоторые предпочитают не спать дважды с одним человеком, чтобы не путать секс с чувствами.       Но Оукс открывает дверь и просто смотрит на нее с легким удивлением; его брови взлетают вверх.       И когда Зофья спрашивает:       — Хочешь трахнуться еще раз?       Он кивает, открывает дверь шире и впускает ее внутрь.       По-прежнему хорошо.       По-прежнему много укусов.

×××

      Это входит в привычку.       Не каждую ночь — даже не через одну или две. Но хотя бы раз в неделю Зофья ловит себя на мысли, что хочет выпить.       А потом вспоминает, что больше не напивается до потери сознания.       Времена, когда она заливала воспоминания об Анне вином, закончились.       Анна отомщена, а Зофья теперь одна из воинов Белого Волка — помогает убивать чудовищ, что носят человеческое обличье.       Тех, кто уничтожает девушек вроде Анны.       Тех, кто прячется за коронами и титулами.       Тех, за кем раньше никто не охотился, пока Белый Волк не решил встать у них на пути.       В такие ночи Зофья идет к Оуксу.       Потому что хороший трах — это ровно то, что ей нужно, чтобы спокойно заснуть.

×××

      С Оуксом также на удивление приятно спать.       Он не пинается и не мечется во сне, его храп ровный и не слишком громкий, а еще он теплый, словно печь, что крайне полезно в холодных стенах Каэр Морхена.       Примерно через полгода после их первого раза однажды ночью Зофья лежит в своей постели без сна и понимает, что ей не хватает его храпа. Что лучше всего она спит в его постели, окутанная его теплом. Что ей хотелось бы быть там с ним, даже если они не будут трахаться. Просто спокойно спать рядом.       Она никогда не думала, что найдет мужчину, с которым захочет остаться.       Когда Зофья присоединилась к наемникам, она полагала, что будет воевать, пока не погибнет или не получит серьезное ранение. А если доживет до отставки, то вернется к Анне — будет помогать с ее детьми, рубить дрова, носить воду, быть полезной в обмен на кров, еду и возможность видеть сестру счастливой.       Эта мечта умерла вместе с Анной.       И следующие два года после этого Зофья провела с мыслью, что погибнет в бою или просто сопьется до смерти — в зависимости от того, что случилось бы первым.       Но Анна отомщена, а Зофья больше не пытается утопить себя в вине — хотя могла бы, запросто, с той дрянью, что ведьмаки называют «Белой Чайкой».       И хотя ей кажется, что боль от смерти сестры останется с ней навсегда, она… приглушается. Заживает, превращается в шрам, как и все прочие раны, что украшают тело Зофьи.       Она могла бы за нее держаться.       Могла бы снова и снова разрывать эту рану, снова и снова истекать кровью, как делала это два проклятых года…       Но.       Анна хотела бы, чтобы Зофья была счастлива.       Анна, которая вышивала цветы по краям ее рубах — ромашки, анютины глазки и незабудки.       Анна, которая выращивала ее любимые травы и готовила ее любимую еду.       Анна, которая улыбалась так же ярко, как солнце восходит по утрам, каждый раз, когда Зофья возвращалась домой.       Зофья встает, натягивает плотный халат и босиком направляется к покоям Оукса через холодные коридоры.       Оукс выглядит очень удивленным, когда открывает дверь. Сейчас за полночь — обычно Зофья если и появляется, то намного раньше.       Она целует его.       Раньше они не целовались. Зофья всегда думала, что это усложнит то, что между ними происходит — обычный секс. Привнесет в него чувства — сложнее, чем простое «я хочу тебя, ты мне нравишься, давай трахнемся».       Но вот она — со своими чувствами.       И вот он…       Целует ее в ответ.       — Зофья, — изумленно выдыхает Оукс, когда она толкает его внутрь комнаты и пинает дверь позади себя, захлопывая ее.       — Оукс, — шепчет Зофья в ответ. — Не возражаешь, если я останусь?       — Моя постель — твоя, — отвечает он с намеком на заботу в голосе.       Зофья спит без задних ног, свернувшись в клубок рядом с нечеловеческим теплом Оукса.       На утро она приподнимается на локте, смотря на него сверху вниз.       — Здесь найдется место под еще одну стойку для оружия?       Оукс встречает ее взгляд, широко распахнув свои змеиные глаза.       — Да. И для второго сундука под одежду тоже.       Зофья переносит свои вещи в его покои в тот же день, а Оукс стоит в дверном проеме и наблюдает, как она складывает одежду в новый сундук у подножия кровати.       Она аккуратно прячет мешочек с волосами Анны в уголок.       Здесь они в безопасности.

×××

      Каэр Морхен сильно меняется за следующие пятнадцать лет.       Честно говоря, Зофья очень благодарна, когда спустя несколько лет после ее основания появляется Ян, оглядывает весь тот хаос, который представляет собой крепость, полная ведьмаков, и начинает нанимать слуг. Ведьмаки хороши во многих вещах, но готовка и уборка не входит в их число.       Когда Марлен берет на себя управление кухней — еда становится несравнимо лучше; коридоры избавляются от паутины и пыли, и даже щели в стенах заделываются — Ян превращает свою растущую команду слуг в целый двор, которым мог бы гордиться любой монарх.       Через несколько лет Белый Волк приносит домой дочь, и Зофью вдруг закидывают отчаянными вопросами о том, что нужно младенцу. Трудно вновь откапывать воспоминания о маленькой, беззащитной и такой родной Анне, но она все равно это делает. И со временем боль притупляется — привычка и привязанность помогают ране начать затягиваться.       Еще спустя несколько лет в крепости появляются чародеи: обосновываются, сеют хаос, а затем вновь его усмиряют. Опытная целительница создает новый состав мутагенов, который делает Испытания менее жестокими, и каждый ведьмак в Каэр Морхене по-своему в нее влюбляется. Зофья же, что годами слушала предсмертные вопли мальчиков, решает, что хотя бы одна чародейка стоит того, чтобы держать ее подле.       За все эти годы в Каэр Морхен начинают стекаться и другие воины — все люди. У всех похожие истории, что и у Зофьи: кто-то, кого они потеряли, кого не смогли защитить, не смогли спасти от чудовищ. Чья смерть привела их к дверям Белого Волка в надежде, что их мечи помогут убивать других выродков, чтобы спасти других людей от той же боли. Некоторые из них обзаводятся своими ведьмаками в качестве любовников, другие — нет. Кому-то Каэр Морхен вообще кажется слишком странным, и они покидают крепость.       Примерно через восемь лет, как Зофья и Оукс становятся парой, выясняется, что любовники ведьмаков не стареют.       Зофья уже давно должна была миновать свои лучшие годы, но вместо этого будто бы молодеет. Люди обсуждают это между собой — тихо, вдали от ведьмаков — и принимают решение просто продолжить наблюдать. А заодно и заключают пари — кто из ведьмаков заметит первым и когда. Зофья смеется вместе с ними и вдруг понимает: ее все устраивает. Если уж так получилось, что Зофья случайно увеличила срок своей жизни, равносильный Оуксу — что ее смерть, если только не от меча, отложена на далекое будущее — она вполне этим довольна.       Анне придется подождать чуть дольше.

×××

      Оукс — ее опора: неизменный, надежный и стойкий, как камень.       Непристойные шутки, дружеские подколы и рука на ее плечах по дороге к горячим источникам.       Спарринги, секс и совместный сон с его нечеловеческим теплом.       Ровный ритм его храпа.       Ее меч рядом с его на стойке для оружия.       Ее одежда, сложенная рядом с его в сундуке у изножья их общей постели.       Они вместе десять лет, прежде чем Зофья, наконец, рассказывает ему об Анне.       Прекрасной Анне с солнцем в волосах.       Милой Анне, которая была ей и сестрой, и дочерью, и центром всего ее мира.       Мертвой Анне, закутанной в лохмотья — жертве похоти чудовища в человеческом обличье.       Оукс молча целует ее в лоб. А три недели спустя возвращается с охоты с серебряным медальоном.       Он выглядит, как ведьмачий медальон Школы Змеи, который Зофья носит уже пару лет, но с одной особенностью: в задней стенке — крошечный тайник, ровно того размера, чтобы в него поместилась прядь золотистых волос.

×××

      Зофья едва замечает прибытие барда, если не считать момента, когда Белый Волк заявляет на него права перед всем главным залом. Она решает, что этот уж точно не выдержит жизни в Каэр Морхене — не справится с ведьмаками и всеобщим хаосом, который царит в крепости. Так что она просто возвращается к своему ужину и давнему спору с Лето — что лучше: туссентское вино или лирийский мед. Лето — идиот — предпочитает туссентское вино; когда лирийский мед куда лучше — проще напиться и не оставит мерзкого похмелья.       Зофья начинает обращать больше внимания на барда, когда тот играет для всей залы. Надо признать — он хорош. За прошедшие годы она слышала немало бардов, но этот выделяется даже среди лучших. Он весел и дружелюбен, и, похоже, как-никак начинает привыкать к Каэр Морхену. Может, все же задержится.       Но по-настоящему Зофья заговаривает с ним только спустя месяц, когда ведьмаки отправляются решать дела с идиотом-королем Ковира. В крепости остается не так уж и много людей — бард, потому что кому вообще придет в голову тащить птичку на войну, и Зофья, потому что на прошлой неделе умудрилась сломать ногу, как полная дура. Нужно чуть больше времени, чтобы кость срослась, даже если ее раны и заживают куда быстрее с тех пор, как они с Оуксом стали парой.       Оказывается, бард не только весел и дружелюбен, но и отчаянно хочет затащить Белого Волка в постель — хоть и делает вид, будто это совершенно не так. Впрочем, Зофья не та, кто будет осуждать. Может, Белый Волк тоже хочет милого птенчика в своей постели.       Она рассказывает барду пару историй, забавляясь тем, как его лицо вспыхивает румянцем, а глаза становятся размером с блюдце. В тот же вечер он поет для нее за ужином, а после начинает улыбаться каждый раз, как встречаются их взгляды. Он также присоединяется к ней в источниках, если их купания совпадают.       Ну, значит, они теперь друзья.

×××

      Ведьмаки возвращаются, а бард все же ложится в постель с Белым Волком — а затем снова и снова. Все Змеи начинают жаловаться, что от барда постоянно несет похотью, а Зофья только фыркает и льнет к Оуксу прямо за столом во время ужина; и ввязывается в состязание на самую непристойную шутку с Лето и Зерритом. В конце концов она выигрывает, заставляя половину Змей сотрясаться от оглушительного смеха.       Белый Волк отправляется в Реданию для подписания договора, и Белый Волк возвращается с ним. Зофья, честно говоря, предпочла бы лицезреть каждого из дворянских ублюдков Севера болтающимися на виселицах — всех убийц и трусов, — но Белый Волк не сторонник войны. Так что придется довольствоваться договором.       Затем в Каэр Морхен прибывает толпа благородных идиоток, мечтающих заполучить Белого Волка. Зофья смеется вместе со Змеями, потешаясь над их шансами: любой, у кого есть глаза, видит, что Волк без ума от своего барда. Ни у кого более нет шанса на его сердце — тем более на руку.       Зофья в основном игнорирует этих тщеславных дур и их нелепые попытки привлечь внимание Волка.       В основном.       Есть одна девушка. Девушка, непохожая на остальных из них — не заносчивая и высокомерная, и уж точно не такая бесполезная. Она танцует с Ламбертом — с Ламбертом, из всех ведьмаков, — смеется с бардом, и что-то в ней цепляет Зофью. Может, ее смелость. Может, ее улыбка.       Она смеется, как Анна.       Она совсем не похожа на Анну: темные волосы вместо золотисто-медовых локонов; карие глаза вместо небесно-голубых. Стройная и деликатная, тогда как Анна должна была вырасти в женщину, похожую на богиню плодородия — высокую, пышногрудую, с щедрыми формами. Благородная дворянка, когда Анна была деревенской грязью. Но…       Но она смеется, как Анна когда-то — легко и сладко. И улыбка у нее такая же — полная надежды, что мир, во что бы то ни стало, будет к ней добр. Она танцует с невинной радостью, доверчиво прижимаясь к Ламберту; смотрит на него снизу вверх с таким восхищением, что Зофья моргает — и видит Анну, кружащуюся в танце с сыном мельника на осеннем празднике.       Зофья почти уверена, что просто… просто скучает по сестре, вот и все. Прошло почти двадцать лет со дня ее смерти. Через пару месяцев будет годовщина — не то чтобы Зофья знала точную дату, но все же. Она просто становится сентиментальной. И все тут.       Идиотки-дворянки покидают крепость, а Милена де Роггевен остается; Зофья, наблюдая за ней из-за стола Змей, в источниках или во время танцев — видит смелость, доброту и искреннюю способность к глубокой любви.       Милена совсем не Анна — и все же похожа на нее от макушки до кончиков пят.       Зофья выдерживает почти неделю, прежде чем действительно с ней заговорить. Если она поговорит с ней — то увидит, насколько она не Анна, и — и это та боль, с которой она не особо готова встретиться лицом к лицу. Но девочка здесь совсем одна, и если… если бы Анна попала в подобное место, Зофья хотела бы, чтобы кто-нибудь был к ней добр.       Так что при выходе из источников она окликает Милену, показывает ей отдельный бассейн и его запасы, а затем делится советами, которые накопила за последние полтора десятка лет — о ведьмаках и жизни в Каэр Морхене.       А Милена предлагает вышить ей что-нибудь в ответ.       Зофья едва-едва сдерживается, чтобы сохранить лицо. Но все равно приносит Милене несколько своих лучших рубах и позволяет девочке самой решить, как их украсить.       Она получает их обратно с яркими и словно живыми цветами, расшитыми вдоль подолов — ромашками, анютиными глазками и незабудками.       Вероятно, это просто совпадение.       Должно быть просто совпадением.       Зофья никогда не слышала о перерождении душ — не считая полуденниц, русалок и других смертельно опасных существ. Она знает, что это совпадение — знает, что Анна мертва, а цветы — довольно распространенное украшение одежды.       Она абсолютно точно никогда не расскажет Милене про Анну.       Про блестящие волосы и нежные руки.       Про цветы.       Про девочку, которая умерла еще до рождения Милены.       В конце концов, едва ли благородная девушка захочет, чтобы рядом с ней постоянно ошивалась крестьянка-наемница.       Но…       У старшей сестры Милены де Роггевен сердце холодное, словно камень. Марта де Роггевен не знает, каким сокровищем она пренебрегла. А Зофья…       Зофья будет присматривать за Миленой.       Как и должна сестра.       И теперь, когда она касается медальона на груди, хранящего золотую прядь в своем серебряном тайнике, когда она думает об Анне… теперь воспоминания наполнены лишь улыбающейся Анной, смеющейся Анной, живой Анной. Такой, какой она была.       Воспоминание о ее изувеченном теле становится слабее, блекнет, тускнеет, и Зофья все чаще видит сестру такой — в полном расцвете юности и красоты, прекрасной и сладкой, как мед.       Анна, думает Зофья, была бы рада тому, что у нее есть все, о чем она никогда не смела и мечтать: владыка, за которым не страшно следовать всем своим сердцем; возлюбленный, которому можно доверять; дом, который стоит защищать.       И сестра.       Не про крови.       По душе.