Он хотел бы в рай

      Забушевала метель. Дворники усиленно смахивали крупные снежинки со стекла. Он повернулся и поглядел на плывущие по льду Мойки отражения городской иллюминации. Сбоку невысокие дома на мгновение сменились величественным Мариинским дворцом, зарябившим своей балюстрадой.        — Скользко. Не гони так, — негромко было велено шофёру.        — Опаздываем же, босс.        — Нет проблем. Объезжай через Декабристов. Быстрее будет.        Шофёр свернул с набережной на Вознесенский проспект, а затем и на улицу Декабристов.        — Сдался вам этот балет, Роман Алексаныч.       — Не буду спорить. Мне, если на то пошло, опера больше интересна.       — По мне так, лучше в кино сходить, — он чуть притормозил, объезжая горку снега. — Или на концерт какой. Скорее бы вернулась Жанна Агузарова — я бы послушал. Здорово же. И зажигательно.        — Ничего ты не понимаешь в высоком искусстве, Стас, — усмехнулся Роман Александрович. — Хотя Агузарова хороша.        На пересечении с Фонарным переулком светофор замигал жёлтым. Стас выжал газ и постарался проскочить, но вдруг, едва загорелся красный, через пешеходный переход побежала девушка. Роман Александрович выругался, однако, среагировать Стас успел: пришлось срочно переключить передачу и давать по тормозам — шины, скрипнув, проскользнули ещё пару метров. Роман Александрович, точно бы сам находился там, на переходе, отчётливо увидел, как свет фар отразился в глазах девушки, резко повернувшей голову в их сторону. Миг — и она рухнула куда-то вниз.        — Вот чёрт! — отстёгивая ремень безопасности, процедил Роман Александрович и недовольно глянул на шофёра. — Ну просил же тебя не лететь, Стас! Будто первую зиму здесь живёшь…        — Простите, босс, я…       Не дослушав, Роман Александрович вышел на морозный воздух. Обогнув автомобиль, он увидел распластанную на «зебре» девушку и, одёрнув брюки, сел на корточки.        — Жива? — он легонько похлопал её по щекам, и она распахнула веки.       — Здравствуйте, — прошептала она и, приподнявшись на локтях, поправила меховую шапку. — Ужасные тут дороги.        — Не могу не согласиться, — он протянул ей ладонь, и девушка нежданно-крепко обхватила её, хрустнув кожаной перчаткой. — Вы как, идти сможете?        Она кивнула и, когда они поднялись на ноги, прервала соприкосновение, принявшись отряхивать коричневую шубу. Сзади тем временем кто-то просигналил, и Роман Александрович, всё ещё ощущавший лёгкое беспокойство, а потому быстро прикинувший, что в зрительный зал его так или иначе впустят, предложил:       — Давайте я вас подвезу?        — О, нет-нет. Спасибо.        Снова раздался автомобильный гудок. Светофор, как оказалось, уже переключился на зелёный. Роман Александрович шумно выдохнул, и пар чуть пощекотал нос.        — Я настаиваю. Более того, мы скоро соберём за собой пробку.       — Хорошо, — явно сомневающаяся, сдалась она.        Роман Александрович мягко подтолкнул её к авто и распахнул заднюю дверь. Сам снова сел на переднее пассажирское, и машина тронулась.       — Сильно ушиблись? — спросил Стас.        — Всё в порядке, — тихонько донеслось с заднего сиденья.        — Вы не сердитесь на него, — Роман Александрович чуть опустил зеркало, чтобы установить зрительный контакт сквозь отражение. — В Станиславе однозначно умер Шумахер.        — Вашей вины тут нет. Я слишком торопилась и сама поскользнулась.        — Куда спешите, если не секрет? — уточнил Роман Александрович.        — В Мариинский театр.       Приподняв брови, Роман Александрович заглянул в её глаза — во мраке они казались совсем чёрными.        — Ну, совпадение! — хохотнул Стас. — Роман Алексаныч тоже туда направляется. Удачно вы нам на голову свалились. Или, скорее, почти на капот.       — Вот видите, действительно, что ни делается — к лучшему, — Роман Александрович слегка натянул уголки губ. — Как вас зовут?       Тёмные бровки её нахмурились, не обозначив ни намёка на морщинки близ переносицы. Она совсем юная — понял Роман Александрович. И остерегается. Что ж, оно и ясно: жестокий век, жестокие сердца; предполагать худшее в людях нынче, как ни прискорбно, стало понятным делом. Но ничего худшего он даже отдалённо не мог и замыслить — к чему бы?       — Капитолина Григорьевна, — всё же откликнулась она.        — Вон оно как. Капитолина. Необычное имя. Красивое.        Вдруг на бледном лице её отобразилось веселье.        — И снова совпадение.       — В каком смысле?        — Вы же Роман Александрович, верно? А в Риме есть Капитолийский холм. Знаете же?       Капитолийский холм — сердце Рима. Точно, столица Италии на местном языке — Roma. Он приглушённо и коротко засмеялся.        — Знаю. Надо же, какая вы вдумчивая, Капитолина Григорьевна, — Роман Александрович вновь вгляделся прямиком в её зрачок, всё же уловив эту тонкую грань с радужкой в полумраке, и она, словно несколько смутившись, отвела взгляд. — Увлекаетесь историей?       Он, дабы окончательно не вогнать её в смятение, поднял зеркало заднего вида. Впрочем, они уже доехали до Театральной площади, и Стас быстро отыскал место, чтобы припарковаться.       — У меня довольно много увлечений.        Тем временем шофёр вынырнул из машины и, следуя немому указу, что был отдан Романом Александровичем, открыл дверь сперва ему. Ступив на брусчатку и поправив воротник утеплённого пальто, Роман Александрович помог выйти Капитолине. На сей раз она ухватилась за его ладонь невесомо, и на заиндевевшем камне показался сначала один сапожок, затем — другой. Наконец, она выпрямилась.          — Я не прочь выслушать подробный рассказ, — сказал он, невольно смерив её взглядом с ног до головы.       Сам по себе он не был слишком высок. Стас, к примеру, превосходил его в росте на пол-головы, хотя, в общем-то, так оно и положено. Но Капитолине Григорьевне, несмотря на каблучки, всё равно пришлось свою голову поднять, чтобы ответить на его взор. Мариинский театр возвышался позади неё кажущимся совсем травянистыми фасадом, белоснежно сверкающим классическими обрамлениями.        — Ну, что ж… — переступив с ноги на ногу, произнесла она и чуть было не попятилась назад, готовая уйти. — Я очень благодарна, что вы меня подвезли. Хороший у вас автомобиль. Мне понравился.       — Впервые ехали в «Мерседесе»? — полюбопытствовал он и направился к входу, при этом жестом командуя Стасу следовать за ними.        — Как-то было дело, — она всё-таки пошла плечо к плечу рядом. — Но не на таком.        Поведя бровью, Роман Александрович задумался. Кого из себя представляет эта Капитолина Григорьевна? Шуба, меховая шапка, — пускай и в духе советских времён, что саму Капитолину немного взрослило, — хорошие сапоги. Интересно…       Стоило им начать взбираться по ступеням, он предложил ей локоть, который она, помешкав, приняла. И сам остановился. Мысль, пришедшая на ум, показалась отнюдь не абсурдной, несмотря на то, что рационализм подсказывал ему помочь снять шубку и, пожелав прекрасного времяпрепровождения, откланяться. Что-то однозначно взыграло внутри: возможно, совесть. Возможно, то, что к совести не имело никакого отношения — перспектива вдоволь наскучаться во время спектакля вдруг показалась Роману Александровичу почти пугающей, а девчонка, в свою очередь, вполне любопытной и, что уж скрывать, симпатичной.        — В качестве возмещения морального ущерба я хотел бы пригласить вас в царскую ложу. Сегодня она полностью принадлежит мне.        — Вы слишком добры, — она подозрительно прищурилась, видимо, на контрасте пытаясь таким образом скрыть от него факт того, что щёки её стремительно розовели отнюдь не из-за мороза.       — Никому не говорите об этом. Что насчёт ложи? Вы не против?       — Мне лучше видно из партера. Но я благодарна…       — Полагаете, я не смогу раздобыть бинокли? — с лёгким налётом иронии перебил он.        — Зачем вам это? — вздохнув, выпросила она и поёжилась от дуновения ветра, остро долетевшего со стороны Крюкова канала.       — Я попросил вас поведать мне о ваших увлечениях. И раз вы так торопились в театр — логично предположить, что подобного рода искусства входят в круг ваших интересов. Я же, откровенно говоря, тут по чистой случайности.        — Вы не любите театры?        — Почему же — не люблю? Я вполне равнодушен к ним. Но, быть может, знающий человек поможет мне проникнуться.        Её ладонь соскользнула с его предплечья, и Капитолина чуть отстранилась. Неужто и вправду боится?        — Быть может, в следующий раз? — проговорила она.        — Услуга за услугу, Капитолина Григорьевна. Я вас подвёз и предложил посетить со мной царскую ложу. Взамен вы должны мне краткий экскурс в чудесный мир балета. Ничего личного — всё весьма прагматично.       — А в душе вы лирик, Роман Александрович, — покачала головой она и не сдержала улыбку: не очень пухлые, но чётко очерченные губы с выраженной ложбинкой плавно растянулись. — И как же вы достали контрамарки в царскую ложу, раз не являетесь знатоком?       — Прозаично выиграл в покер вчерашней ночью.        — Неужели? — удивилась она. — Теперь мне стало интересно. Так уж и быть, уговорили. Пойдёмте.       Вестибюль окатил их нагретым воздухом и смешанными запахами парфюма. У гардеробной Роман Александрович снял с себя пальто, а затем — помог ей с шубой. Быстро оценил тёмно-синее, вполне себе облегающее фигуру платье, пока она снимала перчатки. Передал Стасу одежду, и они направились в сторону лестницы. Бинокли им прямо при входе в ложу предоставил капельдинер; Роман Александрович усадил Капитолину Григорьеву на обитый атласом стул и сам устроился рядом.        Давали «Щелкунчика». Своды зала поблёскивали позолоченными вензелями. Величественно гремел оркестр, пластично двигались облачённые в изысканные одеяния и окружённые антуражными декорациями артисты. Капитолина то и дело поглядывала в бинокль, а Роман Александрович — на неё. И всё же интересная внешность: вроде как русые волосы и карие глаза, а было в этой девушке нечто утончённое, проявляющееся в полумесяцах бровей и в линиях скул, в лёгкой горбинке носа, в упрямо-вздёрнутом положении подбородка. Порой она, как бы волнуясь, поглаживала свои тонкие запястья с трогательной косточкой. Выпрямляла осанку, демонстрируя изящную шею.        Сколько ей лет? Неважно. Он не мог воображать о ней как о женщине. Это перешло бы все границы и перепрыгнуло бы все его принципы. Однако он пришёл в театр насладиться красотой — ведь для этого и созданы театры? И, значит, никто не мешал ему этим заниматься, учитывая тот факт, что само действо — пускай и с великолепным сопровождением композиций Чайковского — потеряло для него всяческую актуальность. Красота же совсем рядом — настолько, что он ощущал её тёплое присутствие не только правой рукой, но и всем своим телом. И вдруг она, не отрывая от глаз бинокля, подалась к нему.        — Как вам, Роман Александрович? — вполголоса промолвила она.       Интонации её прозвучали мягко. Они каким-то метафизическим образом отпечатались на его языке, словно он только что сделал глоток выдержанного, бархатистого виски.        — Увлекательно, Капитолина Григорьевна.       Не солгал ведь ни словом. Помышлением — возможно. Захотелось виски. Впрочем, во время антракта в гулком буфете он заказал себе стаканчик, а Капитолине Григорьевне — фужер шампанского. Сделав глоток, она слегка поморщилась.       — Что такое? Невкусно?        — Кисловато. Что типично для французских вин.        — «Вдова Клико». Несомненно, лучше «Советского шампанского» ничего ещё не изобрели.       Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью.        — Я просто люблю сладкое.       — По вам не скажешь, — он пригубил виски, и напиток обволок его внутренности в два раза более обжигающе, чем обычно.        — Можно нескромный вопрос?        — Я слушаю.       — Кто вы такой?        — В смысле?       — Ну, с нами в ложе сидел ваш шофёр. Теперь он здесь. Он вас охраняет?        — Отчасти. Я продюсер.       — Снимаете кино?       — Ну, Капитолина Григорьевна, — он прислонился к спинке дивана и закинул ногу на ногу, — это, поди, режиссёры и операторы снимают кино. Я же, скорее, главный организатор. А чем вы занимаетесь?       — Я ещё учусь, — она прокрутила фужер за ножку. — В консерватории.        — Надо же! Вы, как говорится, всё чудесатее и чудесатее. И каков инструмент?       — Виолончель. Немного играю на фортепиано.        — Поёте?        — Самую малость.        — Тогда за вас, — он отсалютовал ей стаканом, и хрустальные стенки с лёгким звоном стукнулись о стенки её фужера. — Значит, вы специалист.       — Я не то чтобы специалист, но в музыке более или менее разбираюсь.        — А я посмел приобщить театры к покеру.       — Каждому — своё, Роман Александрович.        — Так точно.        — Но всё же… Раз вы продюсер, то почему не любите театр?       — Я не утверждал, что не люблю. Я лишь упомянул, что равнодушен.       — Можно это исправить. Точнее, практически всё в жизни поправимо. Для создания кино понимание театральных искусств точно пригодится, вы же… киношник. Так или иначе, вы обязаны искать детали, ритм драматургии… чувства, — она улыбнулась и уставилась на пузырьки, порхающие в её фужере. — Ну вот. Я болтаю глупости.        — Думаете меня ещё возможно исправить? — он обвёл пальцем края стакана.        — Я вас совсем не знаю. С чего бы мне об этом думать?       В этот момент зазвучал первый звонок. Она одним махом допила оставшееся шампанское и закашлялась. Роман Александрович отставил стакан, приподнялся и, потянувшись, провёл по её спине.       — Ну и куда вы постоянно спешите?        — Я просто очень не люблю опаздывать, — набрав в лёгкие воздуха, сдавленно выговорила она. — Простите.        — Ничего страшного, — на его устах заиграла невольная улыбка. — Я, поверьте, уже успел убедиться в степени вашей пунктуальности.       Капитолина Григорьевна промолчала. Роман Александрович неспешно допил виски, и они вернулись в ложу. Что ж, благодаря её ремаркам, он взаправду обратился к балету — только вот сверхординарных чувств от происходящего на сцене не испытал. Тем не менее, при учёте некоторых факторов, балет ему пришёлся по душе. Почти. Он, конечно, эстет и почитатель изысканных вещей, но в его жизни и без того много перипетий, чтобы углублённо вникать в красивые смыслы, анализируя каждый подъём звучаний и взмах ног артистов. Чего не сказать о Капитолине — она то выпрямлялась, то чуть наклонялась, то немного дирижировала в такт мелодии.       И всё же короля делает свита. В эту секунду и в этот час его свитой была Капитолина Григорьевна да засыпающий где-то позади Стас. И Капитолина умудрилась возместить сонливость Стаса своим энтузиазмом. Заразительным энтузиазмом. Роман Александрович поймал себя на мысли, что происходящее стало приносить удовлетворение. Он же всегда, с отрочества, хотел примкнуть к чему-то высокому. Теперь он в царской ложе, наблюдает за превосходным балетом. Вот, получается, несмотря на то, что театры изредка посещал, наконец, примкнул. По крайней мере, он разобрал интонации голоса Капитолины Григорьевны. Пока что её облик был более интригующ, чем балет.       Он пытался отрезвить себя, и даже колючий холод ночного Петербурга ему не шибко в этом помог. Всё было как-то неловко. Он случайно отбил ложу в покер, чуть не сбил эту девчонку, весь вечер пялился на неё, словно пред ним явился образ Богоматери. Данный расклад был априори неправилен. И, ввиду этой неправильности, присутствовало в нём нечто притягательное.        На улице всё замело. Он вызвался подвезти её до дома, и она, продрогшая буквально с первых секунд, дала молчаливое согласие, последовав за ним к автомобилю. Немного погрев двигатель, они тронулись.        — Куда вам, Капитолина Григорьевна?        — Туда же, где мы встретились. До дома будет пару шагов.        Больше в зеркало он не смотрел. Доехав до места назначения и чуть свернув в переулок, Стас поставил авто на ручник.        — Я сама выйду, — было слышно, как она чуть оттянула ручку.        Записывать её телефонный номер, конечно же, он не станет.        — Что ж, до свидания, — обернувшись к ней, произнёс Роман Александрович. — Спасибо вам за компанию и чудесный вечер.        Замешкавшись, она поправила шапку, и какой-то проблеск — должно быть, от бликов фар проезжающего мимо автомобиля — загадочно-тоскливо полоснул её лицо.        — И вам. Я не забуду вашу доброту.       Дверь захлопнулась. Дорога, посеребрённая снегом, вновь расстелилась перед ними. Он усиленно избавлял себя от всяческих дум, кроме одной. Её он спешил воплотить, однако, стоило добраться до Таврической и подняться в квартиру; включить свет, что мигнул хрусталём люстры и рассеялся по просторному холлу, Роман Александрович сперва умылся. А уже потом направился в кабинет. Напольные часы пробили одиннадцать. Значит, во Франции ещё не так поздно… Номеронабиратель, чеканя щелчки, повиновался его пальцу. Трубку взял портье уже знакомого по прошлому лету отеля и поздоровался.        — Good evening, — Роман Александрович, отведя трубку, кашлянул; отчего-то запершило в горле. — Has madam Lisyeva arrived?         — Yes, sir.       — Thanks. Could you please connect me to her?       — Of course. If you’d be so kind to state your name, sir.       — It’s her husband. Роман Лисьев.        — Wait a moment.       Он снова прокашлялся. Неужели заболевает? Нет, нельзя, на это просто нет времени. Впереди Рождество, а затем — уйма работы. Послышались гудки, шуршание связи, наконец — её голос и такое привычное, затяжное «алло?».        — Привет, милая. Это я. Как вы долетели?.. Как себя чувствует Катюша?