Он хотел бы в рай

      Поднявшись на четвёртый этаж, Капитолина тихонько отворила дверь и прошла в квартиру. Не включая свет, сняла шубу, наощупь повесила ту в шкаф, скинула перчатки на галошницу и разулась. Вдруг тёмная окружающая обстановка, слегка посеребренная призрачным ночным светом, загорелась золотом — лампа рассеяла свои лучи.       — Боже мой, — вздохнула Капитолина, приложив руку к сердцу. — Я думала, ты легла уже. Завтра же ночная служба.        На пороге прихожей остановилась София Андреевна, её тётя. Светлые волосы были закручены в бигуди, а на кончике носа, по обыкновению, находились овальные очки, подчёркивающие исключительную правильность черт её строгого лица. Однако сейчас, в сочетании с цветастым халатом, такая оправа смотрелась весьма забавно.        — Ещё нет. Опять изменили программу лекций. Пришлось изучать, — проворчала тётя и смягчилась. — Чай будешь?       — Нет, спасибо, — они прошли вдоль коридора. — Я приму ванну и лягу спать.        — На нет и суда нет. Как сходила?        — Да вроде хорошо.        Это было не полной правдой. Загадочный Роман Александрович, вне всяческих сомнений, внёс нотку авантюрного приключения в этот вечер. Признаться, Капитолина до сих пор была взволнована. И если обстоятельства их знакомства, учитывая насмешливую ироничность зимнего Петербурга, вряд ли можно было считать необычными, то своего новообретённого знакомого она смело могла бы назвать странным.        Она и сама не ожидала, что сядет в чужой автомобиль — прежде Капитолина остерегалась соглашаться на какие-либо предложения незнакомцев. Но тут сыграл факт того, что она ужасно опаздывала и, откровенно говоря, того, что, будучи лежавшей на промёрзшем асфальте и едва открывшей глаза, она сквозь мутную пелену увидела перед собой очертания симпатичного лица. А спустя секунду и разобрала, что это лицо оказалось весьма мужественным и всё-таки довольно привлекательным. Что, тем более, сыграло на руку Роману Александровичу — вкупе с его настойчивостью. Капитолина просто не могла не принять его предложения.       Но тщательно она разглядела Романа Александровича лишь во время антракта, когда в ресницах не путался снег и когда освещение стало, наконец, ярким.         Форма лица округлая, но подтянутая, с выраженными линиями скул. Зеленовато-карие глаза пронзительно глядели из-под горделивого разлёта бровей. На переносице была вертикальная впадинка, но не морщина, а нос — орлиный, с плавным скатом горбинки, то есть, не крючком… Роман Александрович пару раз мимолётным жестом поправлял тёмно-каштановые, почти чёрные волосы, когда отвечал на её вопросы, из чего она смогла сделать вывод, что он чего-то не договаривает. Но стало всё равно, когда он улыбался: нешироко, как бы замедленно, однако, стоило губам — с острой ложбинкой над верхней — растянуться, показывались ровные белые зубы, а на щеках проявлялись невесомые ямки.       Он был красив какой-то опасной харизмой. Она бы заворожённо уставилась на него, если бы так сильно не смущалась…        Человек явно серьёзный. И влиятельный. Но общаться с ним оказалось вполне себе просто. Ей понравилось.        Отчего-то Капитолина полагала, что Роман Александрович предложит встретиться…        Но он не предложил.        Зато прочно засел в её голове. Ей уже пора прекращать быть столь впечатлительной! Да и постарше он лет на десять… И, учитывая его положение, ему точно не до бестолковых сентиментов, потому и не пригласил больше никуда. Впрочем, она ему уже дважды пыталась отказать — вот он, должно быть, и решил, что насильно мил не будешь… Хотя в третий раз она бы не отказала.        Перед сном она молилась, пускай почти никогда подобным не занималась. Однако молилась зачем-то о встрече. Но, вместе с тем, отдавала себе отчёт, что никакие «высшие силы» не в состоянии помочь в чём бы то ни было.        Весь следующий день Капитолина находилась дома и помогала тёте готовить ужин. За окном завывала вьюга. На фоне бубнил телевизор. Её так и подмывало задать пару вопросов — мало ли, София Андреевна с Романом Александровичем знакома. Тётя ведь преподаватель французской литературы и завсегдатай интеллектуального общества. А её новый знакомый — продюсер, который не очень почитает театры. Но литературу-то он должен знать! Тем более, судя по манерам, он весьма начитан.       — Сонь, а ты не знакома с местными кинопродюсерами? — решилась она и невольно всхлипнула, нарезая лук.        — Продюсерами? Нет. Погоди… был один негодяй… — пробормотала София Андреевна, и Капитолина вновь громко шмыгнула. — Ты чего ревёшь? В кино так хочется?       — Да ну тебя с твоими хохмами, — Капитолина отложила нож и, открыв кухонный кран, окатила лицо водой.       — Не режь ты лук, раз у тебя такая реакция, — тётя, сверкнув ножом, смахнула лук с доски на сковородку. — Горе ты моё луковое.        Ощутив поглаживания по макушке, Капитолина выпрямилась и улыбнулась. Перед ней тотчас оказалась доска с более безопасным для её здоровья овощем — картошкой. Со вздохом вытерев лицо полотенцем, Капитолина снова принялась нарезать.        — Запечём такую утку, тебе и не снилось, — ободрительно объявила Соня.       — И откуда ты всё это берёшь… — фыркнула она.        — Студенты, — небрежно пожала плечами тётя.        — Ясненько…       После готовки Капитолина ушла в ванную. Проведя там с час, она легла в кровать с книгой и, не сумев прочитать даже страницы, провалилась в сон. К сожалению, снилась ей всего лишь утка, венчающая накрытый стол — видимо, аромат добрался до спальни. В итоге, проснулась она с урчащим желудком. Однако тётя строго-настрого запретила прикасаться к чему бы то ни было до их возвращения с рождественской службы. Никакие аргументы вроде того, что Капитолина никогда не стремилась блюсти пост, не сработали. Втихаря перехватив подсохшую половинку помидора, Капитолина отправилась собираться.        — Ты куда это намалевалась? — смерив её взглядом, чопорно полюбопытствовала Соня, когда они столкнулись у прихожей.        — Я только ресницы накрасила… и губы немного.       — Губы — смыть, — скомандовала она. — Мы ж не в храм любви идём, прости меня, господи.       — Ну и богохульница ты, тёть Сонь…       Переглянувшись, они в унисон рассмеялись. Капитолина, впрочем, уже хотела было развернуться в сторону ванной, но тётя махнула рукой.       — Оставь. Красивая ты, лучше надо бы — да некуда.        До Исаакиевского они прогулялись пешком. Метель, благо, стихла; снег похрустывал под ногами, но было совсем не скользко. Вечерний Петербург, накрытый белым пушистым покрывалом, казался совсем сказочным, и Капитолина до покалывания в лёгких вдохнула морозный, но смягчённый отсутствием ветра воздух. Ей стало так хорошо, так безмятежно, будто все тревоги испарились.       Богослужение уже началось. Пахло ладаном, воском и немного духами — от прихожанок. Капитолина никак не могла оторвать взгляд от расписных сводов величественного собора. Ей всегда было тяжело долго стоять на службах — будто что-то давило на позвоночник, вынуждая найти свободную лавочку и присесть. Но тут было просторно, гулко, и песнопения долетали до купола, отражались объёмным эхом, возвращались, заставляя её окончательно заслушаться. Капитолина даже сомкнула веки — так красиво пел хор.        Тётя молилась вместе со всеми и, должно быть, полагала, что племянница тоже читает молитву, хотя из всех Капитолина знала, наверное, только «Отче наш». Когда священник начал читать проповедь — она переключила внимание на собравшихся людей. Сквозь пестрящие свечи, что осыпали бликами от своих огоньков и без того слепящие начищенной позолотой кандила, она рассматривала женщин, мужчин, детей, подмечая контрасты. Кто-то был одет в обычные куртки и пальто, кто-то — в меха. У брюк мальчугана, передающего свечку сестре, которую держал за руку, по всей видимости, другой брат, повзрослее, были потёртости на коленях: видимо, эти штаны переходили по наследству от старшего к младшему. Тем временем стоящая перед Капитолиной женщина поправила шёлковый платок, сверкнув золотым браслетом. И было бы здорово решить, будто всех — и богатых, и бедных — объединяет искренняя вера во что-то высокое и чистое, но всё же какие люди нынче разные… Сама Капитолина по праву рождения жила сытно, но её кольнуло сожаление, что страна, в которой она имела честь родиться, которая дарила стабильность большинству граждан, перестала существовать. Глубоко вздохнув, она шепнула тёте, что желает поставить свечу, и Соня, кивнув, дала ей одну.        Отойдя подальше от скопления людей, Капитолина принялась разглядывать иконы. Она плохо разбиралась в святых, но Николая Чудотворца — седовласого, с бородой — она узнала. Правда, не догадывалась, как именно нужно ему молиться, но всё же поднесла фитиль к пламени и стала размышлять, о чём бы попросить… О чуде? О том, чтобы все были счастливы? О справедливости? Хотя, пожалуй, это одно и то же…        О любви?        Думы её приостановились, стоило ей краем глаза уловить отблеск платиновых часов, охватывающих мужское запястье. Невольно повернув голову, она буквально задохнулась, чуть не выронив горящую свечу.        — Роман Александрович… — прошептала она.       Он повернулся к ней, и в его глазах, радужки которых будто впитали в себя всю яркость окружающей обстановки, а потому причудились изумрудными с золотыми жилками, мелькнуло удивление.       — Капитолина Григорьевна, — он улыбнулся уголками рта. — Вот так встреча.        Воистину: вот так встреча… Изумительно, но, из всех храмов, существующих в этом городе и близ него, они увидели друг друга именно в этом и именно сегодня. Она и мечтать не могла, что они встретятся вот так, найдутся среди огромного количества людей, среди большого города! Что это, как не чудо?        Сердце её забилось так быстро, что Капитолина подрагивающими пальцами поставила свечу и совершенно забыла, как правильно креститься. Она так рада видеть его, боже!       Или нет? Она постаралась отрезвить себя мыслью, припомнив, насколько он был настырен днём ранее, а потому, не сумев превозмочь растерянность, ненароком озвучила пришедшее умозаключение:       — Вы что, следите за мной?        — Вовсе нет, — он поставил свою свечу и перекрестился.        Она отстранённо наблюдала за движением его руки, а затем сморгнула поволоку, от эмоций мутновато застелившую взор.        — Как же тогда…       Он чуть нахмурил тёмные брови, как бы прикидывая что-то в уме.        — Понимаю. Я тоже не доверяю совпадениям, — он потёр висок. — Пойдёмте подышим воздухом.        Кто-то из прихожан шикнул, и Роман Александрович, извинившись, поманил Капитолину за собой, и она не могла противиться этому — ноги сами собой зашагали следом. Смотрела она лишь на широкие плечи, обтянутые чёрным кашемировым пальто, пытаясь осознать, что это не сон. Реальность тем временем абсолютно не чувствовалась, а воля окончательно иссякла.        Они вышли, спустились по ступеням меж колонн. Обогнув поляну Исаакиевского сквера, они прошли ближе к Морской улице. Роман Александрович остановился, развернулся к Капитолине и вновь улыбнулся. Она пожевала губы и переступила с ноги на ногу, кутаясь в шубу.        — Вы в бога верите? — невпопад спросила она.        — Разве это не очевидно?        — Ну, я в бога как-то не особо… — проговорила она, уткнувшись носом в воротник.        — А что тогда в храме делали?        — Архитектура. И поют замечательно.        Он тихо засмеялся. И пошарил по карманам. Достал серебряный портсигар, изъял оттуда нечто, похожее на тонкую сигару или же толстую сигарету, обёрнутую в табачный лист заместо бумаги.        — Прям верите?        — Прям верю.        — Здорово, — Капитолина глянула на него, подносящего к носу эту необычную сигарету.        Курить он не стал, а лишь понюхал. Видимо, не лжёт — верит.        — Вам не холодно? — поинтересовался он.       — Нет. А вам? — она оглядела его пальто.        — Не особо, — Роман Александрович прикрыл один глаз, когда в лицо всё же хлынул порыв ветерка.       Капитолина шмыгнула. Он снова с удовольствием понюхал сигарету, и она заметила на его безымянном пальце кольцо. Всё внутри мигом оборвалось, и стало по-настоящему зябко…        Он женат. Как она могла быть столь легкомысленной? Как могла вчера не заметить этого? Всегда ведь обращала внимание на руки — а у Романа Александровича они были весьма утончёнными, с длинными пальцами… но тут. Стало обидно. Кажется, она более искренняя в своём — как это? — агностицизме, чем он в своей вере, раз позволяет себе… А что, собственно, Роман Александрович себе позволяет? Их общение весьма и весьма невинно. Может, ему просто скучно, пока жена… где-то. Накануне он был без неё, сейчас — тоже. Наверное. В общем, не суть. И даже если он не помышлял о чём-то грешном, то вот она уже точно успела. Значит, это она неправильная, а он — как раз нормальный? Так. Довольно. Нужно уходить и больше с ним не видеться.        — Может, как-нибудь договоримся о встрече? — точно бы прочитав её мысли и вопреки им, полюбопытствовал он. — Повторюсь, совпадение может произойти только единожды. Случай или судьба сработали в нашу пользу, но я бы предпочёл проконтролировать обстоятельства. Если вы не возражаете.       — Это неприемлемо, — отрезала она, несколько удивившись льду, пронзившему её тон.       — Почему же? — он приподнял бровь.        — Потому что… Не могу.        — Капитолина Григорьевна, неужто вы подумали, что я смею предложить вам нечто, выходящее за рамки — в светлый-то праздник? — чуть насмешливо уточнил он.       — Я до сих пор вас не знаю. И телепатией не владею. А светлый праздник не будет длиться вечно.       Усмехнувшись, он одёрнул шарф, чуть выглядывающий из-под ворота пальто, и испытующе посмотрел на Капитолину. Поведя плечами, она приосанилась, дабы придать себе внушительности, хотя догадывалась, что выглядит обычной маленькой пташкой, попавшей в западню птицелова.        — Вы меня, кажется, не так поняли, — внешне смягчившись, успокаивающе произнёс он. — Вы же играете на виолончели? Видите ли, у меня скоро день рождения, и я буду отмечать его в очень узком кругу. Я хотел пригласить вас, чтобы вы сыграли. Ненадолго. Гонорар, разумеется, предоставлю.        — Я не такой опытный музыкант. Могу посоветовать кого-то…       — Мне не нужны посторонние. И вы, я уверен, прекрасно владеете инструментом.       — С чего бы такой вывод?        — Я, поверьте, отлично разбираюсь в людях и не сомневаюсь, что девушка вы ответственная и талантливая. К тому же, хочется поддержать новое поколение деятелей искусства.        Чуть было не съязвив вопросом, поддерживает ли его жена подобные рвения, Капитолина прикусила язык.        — Да и в кино может пригодиться… — как бы невзначай добавил он.        — Не требуются мне никакие гонорары.        — Вот и прекрасно. Нынче так трудно найти людей, искренне уважающих своё дело… Давайте я запишу ваш номер.        Сердце вновь ёкнуло в груди. Её разрывало от желания согласиться, лишь бы взглянуть на этого человека вновь, однако, в равной степени её воротило от предчувствия, что все эти порывы, ввиду пресловутого кольца, добром не кончатся, даже если Роман Александрович от всей души желает просто-напросто услышать её мелодию и, как он выразился, помочь искусству.        Но тётя всегда говорила: если мужчина хочет женщину — он прилипнет, банному листу подобно, пока не получит своего. Не этим ли занимается Роман Александрович по отношению к ней, Капитолине? Быть может, у него всё плохо с женой? Так, довольно его оправдывать! Плохо или нет — не её это дело, а только проблемы Романа Александровича. Тут явно была подоплёка, ведь она кристально уяснила, что он далеко не театрал. Следовательно, и к классической музыке дышит ровнее некуда. Да уж, докатились киноделы… да и весь род людской, в целом.       — Роман Александрович, теперь вы меня неправильно поняли. Я не буду играть для вас.        — Какая вы категоричная. Отчего же?        — Я? Категоричная? Это вы пристали ко мне, словно… — начала она, но в голову не лезло ничего, кроме слов тёти, которые тут же и сорвались с языка. — Банный лист! Найдите другую девочку для развлечений.        — Вы меня пугаете, Капитолина Григорьевна, — он склонил голову вбок и как бы осуждающе прищурился. — Мне не нужны девочки для развлечений, а лишь музыка. Не представляю, что вы себе надумали, но я женатый человек…       — Вот именно, — перебила она.        — И жене не изменяю, — завершил Роман Александрович, а потом, не разрывая зрительного контакта, всё-таки добавил: — Безусловно, девушка вы заметная, и я бы с удовольствием приударил за вами, но, как говорится, жена — не гусли, поиграв, на стенку не повесишь.        Кровь моментально прилила к щекам, и стало жарко. Ко всему, удушающе стыдно за свою наглость. Наговорила, значит, тут всякой околесицы, а он спокойно осадил её: оттого стало неловко вдвойне — хоть под землю проваливайся.        — Я… прошу прощения, Роман Александрович. Я такая дура… — пробормотала она.        — Успокойтесь. Я сам человек прямолинейный. Вы весьма обаятельная особа, и бессмысленно утаивать, что мне нравится на вас смотреть. Мне, в принципе, приносит удовольствие наблюдать за симпатичными людьми, вот так вот. Но музыка — это не только предлог, чтобы лишний раз поглядеть на вас. Мне взаправду нужно, чтобы кто-то исполнил парочку композиций, ведь я так же люблю производить впечатление на гостей.        — Когда у вас день рождения?        — Чуть больше, чем через неделю. Пятнадцатого числа.        — Я уже уеду из Лен… Петербурга… Извините.       — Вы не местная?        — Ну… часто в разъездах. Пятнадцатого точно не получится.        Галантно предложив ей локоть, Роман Александрович неспешно направился обратно к собору.        — Тогда договоримся так. Вечера я так или иначе устраиваю, а насчёт классики… Ею если не наслаждаются, то уважают почти все. Предлагаю завтра встретиться где-то, где вы сможете сыграть мне. Я послушаю, и, если что, мы с вами примем решение о ваших «гастролях».        Поколебавшись, Капитолина всё же не пересилила себя. По крайней мере, вид его был вполне убедительным, когда он вместе с комплиментами утверждал о необходимости именно её исполнения. Что ж, попробовать можно — Роман Александрович выглядит безобидным. Учитывая его недавнюю любезность — тем более…       — Я не возражаю. Вот только где?        — Есть отличный ресторан. Открылся совсем недавно. «Дворянское гнездо». Я найму зал на пару часов.        — На Декабристов же, да? — глянув на Романа Александровича, Капитолина заметила, что он кивнул. — Во сколько?       — Как вам удобно.        — Днём.       — Отлично. Заодно и пообедаем. В два?        — Давайте.         Прямо у ступеней Исаакиевского стоял тот самый шофёр Станислав — долговязый мужчина лет тридцати, с немного торчащими ушами. Догадки о том, что он является телохранителем, подтверждались. Это несколько напрягло, но Капитолина решила, что уже поздно идти на попятную. В любом случае, плохого предчувствия совсем не возникло.        — Капитолина Григорьевна, — поприветствовал Станислав.        — Здравствуйте… — она поспешила убрать свою ладонь с предплечья остановившегося Романа Александровича.        — Всё в порядке, Стас?       — Чисто.        — Замечательно. Забронируй зал в «Дворянском гнезде» на завтра. У нас прослушивание намечается.       — Будет сделано, босс.        — Мы со Стасом заедем за вами, — Роман Александрович повернулся к ней. — Сообщите точный адрес.       — Не надо. Мне совсем недалеко. Я как-нибудь пешком.       — С виолончелью? — скептически поинтересовался Роман Александрович, и Капитолина развела руками. — Ну, как знаете. Наша новая знакомая, Стас, такая несгибаемая. Совсем не переспорить.        — Она нетяжёлая, — объявила Капитолина. — Три килограмма всего.        — Такую точность я приветствую. До завтра, Капитолина Григорьевна. Аккуратнее на дорогах.        — Взаимно.        По-доброму ухмыльнувшись, Роман Александрович явно оценил её намёк и, жестом подозвав Станислава, вошёл в собор. Капитолина ещё немного помялась и также окунулась в гулкую пряность продолжающегося Рождества. 

***

      Она проявила крайнюю самоуверенность, надев на платье лишь тёплое пальто. Колени моментально продрогли, а пальцы заиндевели даже под перчатками — в частности, той ладони, которой она сжимала ручку футляра виолончели. Благо, тётя ничего не заподозрила о её «rendez-vous», несмотря на то, что вчера, стоило Капитолине отыскать её в Исаакиевском, в интонациях её проскользнуло подозрение. Но вроде поверила, что вышла Капитолина просто-напросто подышать. За ужином, правда, в полушутливом тоне уточнила, какие сигареты Капитолина предпочитает, но тут же угомонилась. Сегодня же, только проснувшись, тётя начала собираться в гости и поворчала для проформы по поводу того, что Капитолина наотрез отказалась сопровождать её. Но, захватив что-то из приготовленной накануне еды, поцеловала её в щёку и ушла. Облегчённо выдохнувшая, Капитолина собрала вещи в дорогу и занялась выбором платья для встречи с Романом Александровичем. Что важно, для «деловой встречи». И, примерившая штук пять, остановилась на скромном тёмно-зелёном из плотной ткани с длинным рукавом. При этом, Капитолина, непрестанно обдумывая, как бы лучше повести себя и выступить перед Романом Александровичем, чуть не забыла виолончель… Опомнилась она уже на лестничной клетке — пришлось возвращаться. Мимолётно оглядев себя в зеркале, она решила, что распущенные локоны никак не сочетаются с тоном грядущего тет-а-тета, да и не по погоде приходятся, а потому быстро собрала их в пучок, заколов тётиной драгоценной шпилькой. И вновь отчаянно себя заругала: она снова едва не запамятовала про инструмент.         Теперь она опаздывала и вновь бежала. Что ж, так даже лучше — согреется. Прохожие порой оглядывались на девушку с виолончелью: кто-то просто уступал дорогу, кто-то поздравлял с Рождеством… Наконец, она оказалась в саду Юсуповского дворца на Мойке, подле одноэтажного павильона с остеклёнными арками — некогда княжеского Чайного домика, который нынче величали рестораном «Дворянское гнездо». Дверь ей открыл сам метрдотель, судя по всему, иностранец. Он же принял пальто и передал гардеробщику. Капитолина, отставившая футляр, вновь с усилием схватила его негнущимися пальцами.        — Mein Freund… wartet auf mich, — выговорила она, наткнувшись на недоумение, отобразившееся на до синевы выбритом лице метрдотеля. — Не говорю я на буржуйском… Где я могу отыскать Романа Александровича?        — Я знать, что вы к Роман Александровичу, мадемуазель, — с французским прононсом и характерной чопорностью отозвался метрдотель. — Позвольте ваш инструмент. Я проводить вас.        — Благодарю, — выдохнула она и отдала ему виолончель.        Они прошли через большой зал, и Капитолина с любопытством рассмотрела портреты князей Юсуповых в роскошном дворцовом интерьере: пускай свечи в изящных канделябрах и не были зажжены, но зеркала так или иначе энигматически посверкаивали, отражая редкий луч зимнего солнца. Здесь, среди безукоризненно-белоснежных колонн, элегантной мебели и в мягком пастельном пространстве, Капитолина решила, что понапрасну заикнулась про буржуйский язык…       Её проводили к створчатым дверям, около которых стоял Станислав и ещё какой-то незнакомый мужчина, сильно на него похожий не только статью, но и лицом. Он же принял виолончель и, стоило им войти в отдельный зал, пристроил ту подле стены. Тут же вышел и закрыл дверь. Роман Александрович, завидев Капитолину, перестал изучать меню, встал из-за круглого столика у камина и, слегка улыбнувшись, приблизился к ней.        — Очень рад, что вы пришли.       — Куда бы я делась, — неловко отмахнулась она.        И смутилась под его изучающим взором, задерживающемся то на ней, то на виолончели.        — Ноты не захватили?        Конечно же, захватила, только вот для удобства она была вынуждена по-варварски поместить их прямо внутрь футляра. Но не только же Роману Александровичу хвост распускать! Справится и без нот, тоже ведь не лыком шита! Она уверенно распахнула чехол, вытащила обёрнутые в белую картонную папку ноты и демонстративно отложила на один из столов.        — Это что, папка от уголовных дел? — Роман Александрович поправил голубой галстук, сложил на груди руки и улыбнулся на одну сторону. — Вы снова пытаетесь меня запугать, Капитолина Григорьевна?        — Вы много папок от уголовных дел видели? — сардонически парировала она. — Это ноты, которые, в общем-то, не потребуются. Я наизусть помню.       — Даже так… Что ж, пока поверю на слово.       — Не сомневайтесь во мне, — отчеканила она и внутренне сжалась от волнения.        — Так удобно будет? — он отошёл, дабы поставить стул в центр зала, прямиком напротив его стола.        — Удобно. Только… У меня пальцы не особо шевелятся… Заморозились…       — За мной.        Он отвёл Капитолину в не менее роскошную, чем всё в данном заведении, туалетную комнату, мягко подтолкнул к раковине и включил воду. Капитолина тотчас вывернула по полной горячую и сунула под поток кисти, не обращая внимания на разлетающиеся брызги. Роман Александрович немедля склонился к ней, и она ощутила его тёплое плечо своей спиной.        — Ну что ж ты, Капитолина Григорьевна… — он быстро переключил вентили, и она чуть было не вскрикнула. — Под холодной водой пальцы надо размораживать, а не под кипятком. А потом виски ими помассировать, чтобы моторику вернуть.        Она послушно сделала то, что он велел: пальцы под ледяной водой обжигающе защипало, но когда она притронулась к вискам — боль прошла, а чувствительность вернулась.        — И правда, сработало. А я не знала.       — Вот тебе и городские, — с добродушной насмешкой фыркнул он, поймав её взор сквозь зеркало. — Категорически не приспособлены к жизни.        — А вы что, не городской?        — Не будем ворошить моё тёмное прошлое, — он артистично расширил глаза и коротко засмеялся. — Пойдёмте, выпьем немного вина для согрева. И закажем что-нибудь. Мне не терпится услышать, как вы музицируете.        Расположившись за столом, она спряталась за меню, горделиво презентующем — как было анонсировано на кожаном переплёте — старинные рецепты из рукописной поваренной книги князей: салат из жареных перепелов с приправами и грибами, парфе из утиной печени с вишневым релишем и ванильно-ореховым бриошем, подкопчённая спинка молодого поросёнка с соусом от шеф-повара, припущенное филе: камбалы с гарниром из лука-шалот и стерляди с кремом из вермута…        Матерь божья, она половину слов из меню не понимала!       — Что будете? — вклинился в её гастро-филологические метания Роман Александрович.        — Что угодно на ваш выбор. Только без лука или чеснока.       — У вас вечером свидание? — он дёрнул бровью и с хитринкой заглянул в глаза.        — У меня аллергия.        — Что ж… Раз обед — предлагаю консоме из рябчиков. На закуску я уже выбрал сырную нарезку. Надеюсь, у вас нет аллергии на сыры?        Консоме — это что вообще такое? Слово однозначно французское. Вот засада… Надо было слушать тётю Соню и хотя бы немного овладеть этим языком!        — Аллергии нет. А насчёт этого к… консоме. Пускай будет с рябчиками, — она захлопнула меню.        В этот самый момент двери распахнулись, и вошедший официант поставил на их стол сервированные на блюде сыры, а также наполнил бокалы красным вином. Роман Александрович сделал заказ, упомянув, чтобы никуда не добавляли чеснок и лук, и отдал меню, попросив принести его позже для выбора десерта. Повисло молчание, и Капитолина постучала ноготочком по серебряной вилке.        — Я, пожалуй, сыграю пока…        — Не спешите. Поберегите пальцы. Или вы лучше играете на голодный желудок?        — Я всегда достойно играю, — она смело выпрямилась.        — Тем более. Лучше расскажите мне о том, что сподвигло вас стать музыкантом и хотите ли вы вообще посвятить этому нелёгкому делу жизнь.       — Я с детства занимаюсь. И моя семья довольно творческая. Со стороны матери, если быть точной.        — То бишь, мама настояла?        — Как ни странно, отец. Но мне самой нравится.       — Это самое главное, — он отсалютовал ей бокалом и пригубил вино.        — Ну а вы? Вы не из города, но как сложилось, что вы занимаетесь кинематографом?       — Исторически сложилось. Да и не только им занимаюсь, — он выдержал паузу. — Я, если быть честным, умелый руководитель. В армии меня даже прозвали «дирижёром», вот совпадение…       — Всех строили? — губы невольно растянулись в улыбке, и Капитолина разгладила ткань платья на коленях.        — Как по нотам, — он сверкнул глазами из-за хрустальной стенки бокала.        — И где служили?       — Автомобильный батальон танковой дивизии. Между прочим, был старшиной учебной роты, получил сержанта.        — Надо же… Вроде бы высшие заслуги для срочников. Вы молодец.        — Не перехвалите меня. Хотел я, конечно, во флот, но не срослось. А вы разбираетесь в армейских званиях?       — Я просто много читаю, — увильнула она.        — Уважаю. Вот к чему я по-настоящему пристрастился — так это к литературе. Любой. Даже бульварной. Признаюсь, я не могу начать день без прочтения хотя бы статейки — пускай под руку и попадётся самая желтушная газетёнка.       — Хоть я и не листаю никакую прессу, кроме той, что об искусстве… Почему бы и нет. Тоже может пригодиться, — Капитолина сделала большой глоток вина, и приятно-вязкое тепло разлилось по телу. — Что ещё читаете?       И он пустился в рассказ о научной фантастике и всяческих антиутопиях, затем, что Капитолину удивило, поддержал беседу о лирике, порой переходя к цитированию любимых четверостиший поэтов не только золотого, но даже серебряного века. Капитолина чуть было рот не разинула — настолько начитанным оказался этот человек. Она даже не обратила внимание, когда принесли это таинственное консоме, в конечном итоге, представляющее собой обыкновенный суп. Но, стоит признать, вкусный и наваристый.        — Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй, — хихикнула она и ложкой поймала кусочек упомянутого рябчика.       — Тьфу, тьфу, тьфу, Капитолина Григорьевна, — он глухо постучал костяшками по накрытой белоснежной скатертью столешнице.        — Ну а что? Мы ж без ананасов…       — Вот закажу десерт с ананасами, так и знайте.       — Да шучу я, Роман Александрович.        — А я никогда бы и не подумал, что вы коммунистка.        — Я не коммунистка. Но и не за «жвачку».        — Все мы — дети Советов. А тут внезапное созвучие с «капитализмом» в вашем имени.       — Ну что вы! Это сейчас только о капиталах все и толкуют, а тогда был только один капитал — «Капитал» Маркса.       — И как я мог о нём забыть… Я ведь даже не призадумался об этом. Мало ли, ваши родители познакомились на Капитолийском холме. Или прямо в Капитолийском музее, — Роман Александрович, сдерживая смешок, откинулся на обитую атласом спинку стула. — Кто вас так назвал?        — Шляпа.       — Шляпа? — он нахмурился, а затем, глянув на неё, снова приподнял бровь.        — Шляпа, — кивнув, она развеселилась. — Путём жеребьёвки. Отец вытащил моё имя из шляпы.        — И способ интересный. Вы вообще чрезвычайно необычная.        — Неужели?        — Да. Никак не могу вас раскусить.       — Значит, мы квиты. Вы тоже вгоняете меня в недоумение.        — В самом деле, никакой загадки во мне нет, Капитолина Григорьевна. Я в люди-то выбился не так давно.        — Правда? А мне, несмотря ни на что, казалось, что вы — потомственный дворянин, — и художественного усиления ради она обвела роскошный зал, в котором они находились.        — Поподробнее с этого момента.        — Вы говорили, что любите красивое.        — Не аргумент, а дело, скажем так, наживное. Аппетит приходит во время еды.        — Манеры…        — Отрадно, что вам по душе мои манеры.       — Ну, хватит уже вам, Роман Александрович… Я всё же сыграю…        Приподняв руки в примирительном жесте, он всем видом своим показал, что ожидает концерта. Капитолина вновь занервничала, но, едва прислонила смычок к струнам, как погрузилась только лишь в переливы звучаний. Они словно бы записаны на подкорке, и каждый раз обретали очередную жизнь в её голове, так что собственную игру она слышала приглушенно. Всё кругом расплывалось, пока она щупала рождающуюся мелодию кончиками пальцев — так бывало всегда.        И когда композиция подошла к финалу, Капитолина обрела способность самостоятельно дышать, видеть и говорить. Роман Александрович зааплодировал, и она подняла подбородок, сдула упавшую на лицо прядь.        — Это была пятая сюита Баха, — объявила она.        — Требую продолжения.        Впервые с момента их встречи она осознала, что голос его… восхитителен. Вне сомнений, она и до этого улавливала тембр, всегда идущий на понижение в конце фразы. Хотя сами по себе тональности не были низкими, скорее, глубокими, да и проскальзывал некий необычный говор, в особенности, когда Роман Александрович как будто бы забывался.        — Ладно, — согласилась она; возникла мысль сыграть что-то из Гайдна, но была откинула по причине того, что вот из Гайдна она наизусть мало что могла припомнить. — Шнитке, соната под номером один.        — Вы не против, если я закурю?        — Курите на здоровье, — она прислонила смычок к струнам.        Чиркнула зажигалка, и от кончика завёрнутой в табачный лист сигареты витиевато потянулись полупрозрачные струйки дыма, которые, впитав в себя дневные полутона, замерцали голубоватыми переливами. Капитолина поймала взгляд Романа Александровича сквозь этот «танцующий занавес» и сию же секунду, откинув все посторонние измышления, приступила к игре, концентрируясь лишь на музыке в голове да на движениях своих рук.       Это исполнение стало одним из самых чувственных и эмоциональных за всю её творческую жизнь… Причина тому была ясна. И Капитолина вновь постаралась хотя бы в мозгу своём отвергнуть возрастающую с каждым мгновением очарованность этим человеком, попрощаться с ним и уйти. Убежать. Чтобы — кого она обманывает? — однажды вернуться и играть для него вновь…       — Капитолина, это чудесно… — Роман Александрович поднялся со стула и даже прислонил ладонь к сердцу. — Я однозначно в вас не ошибся. Вы играете виртуозно.       — Прекратите, — она тоже выпрямилась, и только виолончель стала ей опорой.       — Ни капли лести, — стук его шагов по паркету отдался громом в её сознании. — Извините за нескромный вопрос, но сколько вам лет?        Встрепенувшись, она буквально уставилась на него. Только не это… Капитолина почему-то не хотела оповещать, насколько она всё ещё девчонка… Тем не менее, Роман Александрович выжидающе глядел на неё.       — Мне… двадцать, — принявшись укладывать виолончель в футляр, выговорила она. — Будет. Скоро.        — Я, безусловно, догадывался, что, раз вы ещё не окончили консерваторию, вам нет двадцати пяти. Но вы очень эрудированная для такого возраста. Я теперь сомневаюсь, что готов показывать подобное сокровище гостям, но буду благодарен, если вы всё-таки как-нибудь сыграете. Когда вы уезжаете?       — Сегодня вечером.       — Могу я записать ваш телефонный номер?       — Давайте я лучше запишу ваш. У меня нет мобильного телефона.       — Хорошо, — он достал из внутреннего кармана тёмно-серого пиджака записную книжку и автоматическую ручку, обёрнутую в платок; быстро начеркал цифры и вырвал листок. — Обещаете позвонить?       — Я обещаю, — Капитолина приняла листок и, поборов любопытство, сунула его в папку с нотами, которую убрала к виолончели, в футляр.        — Будете десерт? — он вернулся за стол и глотнул вина.        — Нет, спасибо. Я вполне сыта. Только допью бокал…       — Подвезти вас до дома? — подливая ей, Роман Александрович проговорил это тоном, не терпящим возражений.       Сопротивляться, естественно, она не стала, но с условием, что он снова высадит её на пересечении с Фонарным переулком. Роман Александрович оплатил счёт и позже помог донести инструмент до машины. Позади уже знакомого «Мерседеса» стояла антрацитовая «БМВ», в которую прыгнул тот человек, вероятно, брат Станислава, и поехал следом за ними.        Неплохо нынче живут продюсеры. Если, конечно, Роман Александрович продюсер… Но и на бандита он не похож. Быть может, наоборот, госслужащий? Она потерялась в догадках. Да и не хотела об этом размышлять.        — Куда уезжаете, если не секрет? — Роман Александрович чуть опустил зеркало заднего вида.        — К родственникам.        — Куда именно? — повторил он.        — В столицу.       — Точно ведь — до мозга костей городская, — он мягко натянул уголки губ, став похожим на лиса.        Промолчав, она покрутила рукав пальто. Когда они подъехали к перекрёстку и остановились — Роман Александрович вышел из машины. Открыл ей дверь. Протянул ладонь. И не отпустил даже тогда, когда Капитолина покинула авто.       — Спасибо, — он поцеловал её кисть. — Если нужна будет какая-либо помощь, то пожалуйста, не постесняйтесь обратиться. И, надеюсь, до скорой встречи.        Она мгновенно отняла свою ладонь из его по-ласковому жаркой хватки и накрыла её другой.        — До свидания, — она подхватила виолончель, крутанулась на невысоких каблуках…       И, наконец, сделала то, о чём мечтала и что почти возненавидела — убежала. Правда, вот на коже её неимоверно долго горел отпечаток его губ. Ей казалось, что она чувствовала его даже тогда, когда поезд остановился у перрона Ленинградского вокзала.        Лишь покинув вагон, она, недоверчиво оглядев собственную ладонь со всех сторон, с сожалением отметила, что Москва сдула его прикосновение своим промозглым и нежданно-тревожным ветром.        Она дома.