Честь и Желание

Боромир медленно шагал по просторному залу с высоким сводчатым потолком, и какое-то неуловимое ощущение неправильности не давало ему покоя. В воздухе витало что-то необычное - то ли тени от многочисленных колонн ложились как-то непривычно в этот час, то ли гулкий отзвук его шагов звучал приглушённее, чем должен был в таком величественном помещении. Каждый его шаг отдавался странным эхом, словно зал был наполнен какой-то неведомой субстанцией, поглощающей звуки. Но додумать эту тревожащую мысль до конца он не успел - его внимание внезапно привлекла одинокая фигура, стоящая в тени у одной из массивных мраморных колонн. Там, полускрытая игрой света и тени, стояла Эодред, грациозно склонив голову чуть набок, словно изучая его. Она наблюдала за ним с той особенной, едва заметной улыбкой, которая всегда вызывала в Боромире смешанные чувства - в ней одновременно читались и лёгкая насмешка, и какая-то глубинная, почти скрытая теплота. Словно она дразнила его не из желания уязвить или посмеяться, а из какой-то странной, почти детской привязанности, которую сама не до конца понимала и не знала, как иначе выразить.       — Знаешь, я понимаю, что ты видишь во мне... Но, может, просто расскажешь мне о… — он замялся подбирая слова чтобы не сделать девушке больно, — о ваших днях при дворе? — тихо произнёс он, тяжело вздохнув и устало проведя рукой по лицу. — Не обязательно каждый раз превращать наш разговор в игру с намёками, колкостями и... — он задержал дыхание, так и не произнеся то, что вертелось на языке: "пошлостями". Эодред, казалось, только того и ждала. Она легко вскинула подбородок, ухмылка стала чуть более явной.       — А что толку рассказывать тебе о дворцовой жизни? Разве это не скучнее, чем подразнить строгого военачальника? — её голос звучал почти весело, но Боромир уловил в нём знакомую горечь. Вероятно, это был её способ удержаться рядом с памятью о погибшем брате, пусть даже через вечные подначки. Он скользнул взглядом по её наряду: на Эодред было длинное платье глубокого изумрудного цвета. Тонкая ткань и безупречный крой подчёркивали её осанку и стройность. Никаких лишних деталей, да и повязки на волосах, к которой Боромир как-то успел привыкнуть, хотя и не любил её, теперь не было. Свободные пряди — отросшие после когда-то короткой «мальчишеской» стрижки — мягко обрамляли её лицо.       — Посмотри на себя, — проворчал он, сложив руки на груди. — Красивое платье, благородная дама… да все дивятся тебе, когда ты так идёшь по коридорам. А ведёшь себя при этом… — он сделал паузу, выбирая слова, — как трактирщица в захудалой пирушке на окраинах Пеленнора. Эодред вскинула брови и сделала плавный, почти танцующий шаг навстречу, словно наконец решившись преодолеть невидимую преграду между ними. Её движение было полно той особой грации, что появляется лишь в моменты глубокой решимости. Боромир ощутил странный трепет — едва различимый, как дуновение весеннего ветра, но от него сжалось горло и на мгновение перехватило дыхание.       — Ты считаешь меня красивой? — спросила она негромко, но в её голосе слышался тот особенный вызов, который бывает, когда человек задаёт вопрос, уже зная ответ, но желая услышать его произнесённым вслух. Затем она медленно развернулась и встала перед ним так близко, что он невольно отшатнулся на полшага, будто опасаясь обжечься о невидимое пламя, исходящее от неё. Взгляд у неё был прямой, пронзительный, словно она пыталась заглянуть в самую глубину его души, и Боромир почувствовал, как к горлу подкатывает предательская сухость. В её глазах плескалось что-то необъяснимое — то ли насмешка, то ли нежность, то ли какое-то древнее, неназываемое чувство. Когда Эодред смотрела на него вот так, он мог думать лишь о том, как мучительно трудно ответить ей на любой, даже самый простой вопрос — словно каждое слово могло изменить судьбу их обоих.       — Ну же, Боромир, ответь мне, не заставляй ждать, — продолжила она. Голос звучал почти ласково, но в нём сквозила настойчивая решимость. Вдруг её рука мягко коснулась его груди, и в этот момент он с удивлением осознал, что на нем почему-то только простая нижняя рубашка из тонкого льна. Ни привычной туники с тяжёлой вышивкой, ни куртуса с остатком серебряных застёжек — всё словно растворилось в воздухе, оставив лишь лёгкую ткань, едва ощутимую под её прикосновением. Но самое удивительное открытие ждало его впереди — правое плечо, которое ещё совсем недавно было залито кровью и пульсировало от нестерпимой боли, теперь выглядело совершенно целым и невредимым. Он нахмурился и с некоторой опаской, словно не веря собственным ощущениям, осторожно прикоснулся к плечу. Его пальцы замерли в нерешительности — он ждал, что любое, даже самое лёгкое прикосновение отзовётся той привычной вспышкой жгучей боли, которая стала его постоянным спутником. Но к его изумлению, он не почувствовал ничего, кроме тепла собственной кожи под пальцами.       — Не болит… да и не усиливается… странно, — пробормотал Боромир, и в его голосе смешались недоумение и какая-то детская растерянность. Эодред в ответ слегка наклонила голову, и в этом простом жесте читалось искреннее любопытство, словно она была заинтригована его замешательством не меньше, чем он сам.       — Ну же, сильный брат, аль язык проглотил? — она снова одарила его той особенной улыбкой, в которой играл озорной огонёк, неизменно выбивающий почву из-под его ног и заставляющий сердце биться чуть быстрее обычного. Не успел он и подумать о том, как ответить, как Эодред медленно, почти завораживающе облизнула губы, и плавным, грациозным движением скользнула ближе. В её глазах мелькнуло что-то похожее на решимость, смешанную с нежностью, когда она потянулась к нему, явно намереваясь его поцеловать. Воздух между ними, казалось, сгустился и наполнился электричеством. Расстояние сократилось до нескольких томительных мгновений — и в этот миг реальность качнулась, подобно кораблю на волнах... ...Боромир резко вздрогнул и проснулся. Перед глазами всё ещё плыл яркий, почти осязаемый образ Эодред — её приоткрытых губ, затуманенного взгляда, лёгкого румянца на щеках. Его окружал сумрачный, пропитанный запахом сырости каменный зал трапезной в Хельмовой Пади. Он медленно потер глаза, пытаясь стряхнуть остатки видения, и с удивлением осознал, что сидит, неловко наклонившись над тяжёлым деревянным столом, где одиноко стояла миска с давно остывшей похлёбкой. Во рту предательски пересохло, и он машинально провёл языком по губам — то ли всё ещё находясь во власти того сладкого, несбывшегося мига, то ли просто пытаясь собрать разбегающиеся, как испуганные лошади, мысли. Туника была на нём, а под ней, на правом плече, глухо пульсировала кровоточащая рана. Всё на своих местах — всё, кроме ощущений. Сон всё ещё держался в сознании яркими обрывками, и Боромир невольно начал в уме прокручивать его детали. Он вспомнил зал, облицованный белым камнем, с узкими окнами и колоннами — без сомнения, это был Минас Тирит. Почему он не осознал этого сразу? Ведь Хельмова Падь разительно отличалась от просторных и светлых залов Белого города. И как он мог не заметить подвох, когда на нём не было ни привычной одежды, ни тревожащей раны? Но труднее всего оказалось игнорировать собственные ощущения. Боромир упрямо пытался сосредоточиться на несоответствиях сна — на архитектуре, на отсутствии косынки у Эодред, на её странных речах — и старательно гнал от себя мысль о том, как сильно он… хотел этот поцелуй. Хоть и краткий, хоть и призрачный, но до сих пор живой где-то на грани подсознания. За стенами гулко отдавались звуки — солдаты сносили тела павших, завершая мрачную работу ночи. Боромир выпрямился, с усилием отгоняя остатки грёз. Сон уже начал растворяться, но оставался лёгкий привкус, непонятно горький или сладкий. Его пальцы судорожно сжались вокруг деревянной кружки с медовухой, и он припал к ней, жадно глотая терпкий напиток. Каждый глоток отдавался облегчением, словно хмельной мёд мог смыть не только сухость в горле, но и смутные образы из сна.       — Что, во рту пересохло, сильный брат? — услышал Боромир знакомый голос уже наяву. Он вздрогнул от неожиданности и поперхнулся медовухой, закашлявшись так, что несколько капель пролилось на стол. Обернувшись, он увидел, что перед ним стояла Эодред — совсем не та, что во сне. Никакого изящного платья без следов битвы: ныне её ольховый наряд был изорван и испачкан кровью врагов и союзников. Из-под повязанной косынки выбивались влажные пряди тёмных волос. Всё это так разительно отличалось от безупречного образа, виденного в его недавнем сне, что на мгновение Боромир ощутил почти физический укол реальности. И всё же тот же самый насмешливый огонёк искрился в её взгляде.       — Ты можешь так не подкрадываться,— проворчал он, проводя ладонью по лицу и отросшей бороде, на которой всё ещё оставались капли медовухи, пытаясь собраться с мыслями.       — Не хотела будить,— ответила Эодред, подходя ближе и опираясь на стол, пристально разглядывая его. —Ты так мирно спал, даже со спины было видно, что улыбаешься. Боромир фыркнул:       — Ты, должно быть, научилась видеть сквозь человека.       — Я умею представлять, — поправила она с лёгкой улыбкой. — Что тебе снилось? Он качнул головой, старательно припоминая лишь безопасные детали сна — гладкий белый камень зала и тот момент, когда его рана вдруг оказалась исцелена, намеренно избегая мыслей о том, кто ещё появлялся в его видении.       — Дом,— медленно произнёс он, задумчиво проводя рукой по ране, словно всё ещё ощущая то призрачное отсутствие боли из сна. —И ещё... эта треклятая рана совсем не болела, будто её и не было вовсе. Странное чувство — помнить боль, но не чувствовать её. Эодред, услышав про рану, перестала улыбаться и перевела взгляд на его плечо: по тунике уже расплывалось темноватое пятно.       — Открылась? Покажи. — Это прозвучало не просьбой, а скорее приказом. Она тут же уселась рядом с ним на лавку и накрыла его руку своей ладонью, намереваясь осмотреть место ранения. Боромир дёрнул плечом:       — Эй, ну прекрати, — проворчал он. — Она должна была уже начать заживать, видимо из-за боя снова открылась. Надо будет обработать, конечно, но…       — “Обработаю” он говорит… — Эодред вздохнула и покачала головой. — Да я видела, как ты зубами затягивал бинты в прошлый раз. Если так продолжишь, можешь и заражение получить. Покажи, у меня как раз есть отвар и бинты. Ну же.       — Что, мне ещё и раздеться при тебе?! — Боромир бросил на неё насупленный взгляд. В серых глазах мелькнула явная доля смущения, хотя он изо всех сил старался держаться невозмутимо.       — О, Предки милосердные, — Эодред закатила глаза. — Почему ты такой упрямый? Просто приподними тунику и сними рукав нижней рубашки. Обещаю не падать в обморок от твоей мускулатуры. Она говорила это тоном насмешливо-просительным, но Боромир почувствовал в её словах тревогу — едва заметную, но искреннюю. Он вздохнул, понимая, что спорить бессмысленно: слишком уж часто ему приходилось сталкиваться с упрямством самой Эодред, а уж если на кону здоровье, она не отступит. Бросив быстрый взгляд по сторонам, словно проверяя, нет ли поблизости других воинов, Боромир нехотя потянулся к пряжке на груди. Туника липла к ране, и он скрипнул зубами от боли, когда ткань не сразу поддалась. Эодред заметила это и, не говоря лишних слов, наклонилась ближе, помогая ему аккуратно расшнуровать застёжки. Тёмная кровь въелась в ткань, и когда рану удалось открыть, Боромир увидел глубокую рану от стрелы со рваным краем. Старая рана только успела покрыться коркой, как недавнее сражение у ворот заставило её снова открыться. Кожа вокруг раны побагровела, а бинты под осколками засохшей крови уже начинали скатываться в жёсткие полоски.       — Тебе повезло, что это ещё не начало гноиться, — озабоченно пробормотала Эодред, опустив руку в кожаную сумку на поясе. — Сиди спокойно, сейчас промою и перевяжу заново. Она вынула небольшой флакон с густым тёмно-зелёным отваром и развязала свёрток с чистыми бинтами. Боромир неловко поёрзал, одной рукой придерживая ворот туники у горла, а другой прижимая ткань к груди, стараясь оголить лишь самый необходимый участок у раны. И старательно отгонял воспоминания о сне — не время было размышлять об объятиях и поцелуях, которых не существовало в реальности, но которые так упорно преследовали его разум, особенно сейчас, когда её руки так осторожно касались его раны. Эодред аккуратно смочила кусок ткани отваром и стала промакивать рану, пока Боромир продолжал неуклюже удерживать одежду, словно защищаясь. Каждый раз при прикосновении ткани он чувствовал жжение, и по его лицу пробегала судорога боли. Но он молчал, стараясь не издавать ни звука, лишь раз стиснул зубы.       — Извини, — пробормотала она, видя, как побелели костяшки на его пальцах, всё ещё судорожно сжимающих ворот туники. — Знаю, что больно, но без этого никак. Боромир коротко кивнул оглядывая её испачканное платье, выбившиеся влажные пряди и сосредоточенный взгляд, он понимал, насколько это контрастировало с образом из сна. Там она была словно сама грация, здесь же — сама жизнь, яростная и неотступная, готовая спорить, ругаться, бороться за выживание. И, вероятно, именно этот — реальный — облик Эодред нравился ему куда больше, чем беспечная видимость из выдуманных грёз. Закончив промывание, Эодред быстро перевязала рану свежим бинтом, ловкими движениями закрепляя повязку. Закончив, она на миг задержала руку у его плеча. Казалось, хотела что-то сказать, но промолчала. Вместо этого взглянула ему в глаза, будто стараясь определить, как он себя чувствует.       — Готово, — наконец произнесла она и сдула со лба выбившуюся прядь волос. — Теперь постарайся дать себе время на заживление. И хватит уже играть в героя: если рана снова откроется, зови. Боромир хмыкнул, поспешно просовывая руку в рукав рубашки, даже не удосужившись завязать её. Он слегка поморщился от боли, когда натягивал тунику поверх:       — Смотри-ка, Эодред Роханская раздает мне указания, но будет вам известно, я воин Гондора - подчиняюсь лишь законам своей страны и приказам своего правителя, — проговорил он тихо, чувствуя, как его задетая гордость смешивается с неловкостью от недавнего сна, но заметив, как напряглось её лицо, тут же смягчил тон. — Впрочем... спасибо. Он поднялся, аккуратно продвинув больное плечо, проверяя, насколько свободно может двигаться. В голове всё ещё пульсировали образы сна и тихое эхо нереализованного поцелуя. Но теперь в его сознание всё громче вторгался шум реального мира — гул голосов за стеной, шаги уцелевших воинов, скрип носилок и стоны раненых. Эодред отряхнула запачканные руки о подол платья, потом посмотрела на него с прищуром:       — Что собираешься делать дальше, воин Гондора? Боромир, ощущая горячий пульс своей раны, едва заметно улыбнулся:       — Дальше? Дальше нужно посмотреть, кому ещё требуется помощь. А уж потом отдохну — как только наши люди будут в безопасности… Боромир поднял глаза, удивлённый её внезапным молчанием, и встретился с её взглядом. Вместо ожидаемого раздражения или насмешки он увидел в нём что-то другое — тень беспокойства, смешанную с решимостью. Это было настолько неожиданно, что он на мгновение растерялся, забыв, что собирался сказать.       — Что-то не так?..       — Да так, гондорский воин, просто ты растрачиваешь роханские бинты и моё терпение за зря получается. Только что я обработала, а ты опять собираешься в «бой», ну-ну. Поди правая рука лишняя. Боромир почувствовал, как его щёки слегка вспыхнули от раздражения. Он сжал челюсти, но тут же поморщился от резкой боли в плече.       — Я знаю, что её нельзя нагружать, буду работать левой, — отмахнулся он. С неожиданной для уставшей девушки решимостью она схватила его за руку и увлекла за собой. Боромир, застигнутый врасплох, позволил ей вести себя по коридорам Хельмовой Пади. Каменные стены отбрасывали колеблющиеся тени, а редкие факелы уныло потрескивали, освещая им путь.       — Нет уж, знаю я тебя. Идем за мной, — произнесла она тоном, не терпящим возражений, и потянула его дальше. Пока они пересекали просторный зал, уставленный лавками и пустыми чанами с едва остывшей похлёбкой, Боромир ощущал, как в нём борются усталость и смущение. Раненое плечо ещё саднило, но куда сильнее сбивали с толку то неожиданное тепло её ладони, то насмешливая твёрдость в её глазах. Наконец они достигли небольшой комнаты, наспех приспособленной под временное пристанище для раненых и измождённых воинов. Здесь было пусто и тускло: всего одна узкая кровать, старый сундук у стены да тёмная занавеска вместо двери. Эодред, не отпуская его руки, указала на кровать.       — Ложись, — скомандовала она, кивнув на узкий жёсткий матрас. Боромир растерянно нахмурился:       — Ч… чего? Ты… ты… — он не успел закончить, потому что она тут же ощутимо сжала его руку.       — Серьёзно? Вот серьёзно, Боромир?! — Эодред резко выдохнула и покачала головой. — О, Предки… да он и вправду думает, что моя “благодарность” — это непременно ноги перед ним раздвинуть. От этих слов лицо Боромира залила краска — смесь неловкости и раздражения.       — Я… нет… кхм… нет, конечно. Прости, — он тихо кашлянул, пытаясь прийти в себя. — Просто ты так уверенно меня сюда притащила…       — Вот и хорошо, что понял. — Эодред, кажется, чуть смягчилась и ослабив хватку вскоре и вовсе отпустила ее. — Ложись и отдыхай. По крайней мере это меньшее, что можно сделать для Капитана Гондора, кто спас нас в самый тёмный час. Боромир с усмешкой покачал головой:       — Это… что, выходит, твоя благодарность? — в голосе звучал едва заметный намёк на веселье.       — Да, — кивнула она серьёзно. — И я уже так делала прежде: давала тебе то, что могло помочь выжить, а не просто пустые слова. Правда, ты умудрился посеять мой подаренный меч.       — Я не “посеял”, а потерял его в бою, — поправил Боромир, на миг вспоминая то жестокое сражение. — Когда меня откинуло со стены, да ещё и камнями засыпало…       — Да-да, конечно, я всё понимаю. — Эодред махнула рукой, словно отгоняя воспоминания о тяжёлой битве. — Но это всё равно не отменяет того, что ты, похоже, решил, будто я собираюсь благодарить тебя телом… — она прищурила глаза и добавила с усмешкой: — Может, почаще буду пояснять свои мотивы, чтобы у тебя не было поводов фантазировать.       — Я… — Боромир осёкся, пытаясь оправдаться, и понял, что впал в крайнее замешательство. Частично из-за слабости, вызванной ранением, частично от её провокационного тона, а главное — оттого, что всё это было чертовски похоже на их вечные перепалки, где реальная забота прикрывалась колкими словами.       — Хватит, — отрезала Эодред, замечая его мучительные попытки что-то сказать. — Тебе нужен отдых. Сколько ты не спал - кажется дней пять? Доспоришь потом, когда вернётся твоя обычная резкость. Боромир задумался, пытаясь сосчитать: день битвы - это понятно, два дня пути до этого, а сегодня считать или нет?       — О предки, ты слишком громко думаешь, — усмехнулась она, помогая ему расстелить на кровати чистый плащ вместо простыни и подталкивая его к ней. — Что, умный брат не научил сильного считать до пяти? Боромир медленно опустился на матрас, всё ещё чувствуя, как жжёт рана под свежими бинтами. Теперь, когда ему не нужно было делать вид, что он полон сил, усталость волнами накатывала одна за другой.       — Я не так устал, чтобы не знать, что это у тебя проблемы со счётом. Спал я последний раз в Эдорасе, и это было...       — Четыре дня назад, помню. Как и то, что той же ночью я подарила тебе меч у статуи Варды. Впрочем, это было так поздно, что те пару часов вряд ли можно было назвать сном. Так что увы - пять, сильный гондорский воин. Можешь на пальцах сосчитать, если сомневаешься, вот этой правой руки, — она подняла его ладонь и показала ему, — которую я сегодня спасла.       — Значит, ты не спала столько же... — зевнул он, - Тебе бы тоже отдохнуть.       — Ой, ой, мой вклад в твой "досуг" это сохранённые конечности, другие развлечения ищи в борделе. Он попытался резковато встать, поняв, куда она клонит, и оправдаться, но она лишь усмехнулась.       — Брось, я шучу. Лежи давай.       — Как же это пошло... — пробормотал он.       — Да? Скажи это улыбке на своих устах. Спи, — ответила она тише обычного, и в голосе звучала та самая искренность, что обычно так глубоко скрывалась за её насмешками. Он действительно улыбался, и сам не мог точно сказать отчего — то ли от её странной, колкой заботы, что согревала сильнее любых слов, то ли от предвкушения сна, где, возможно, увидит родной дом или что получше, то ли просто от ощущения мягкости матраса под уставшим телом. А может, от всего сразу.       — Спасибо… — тихо проговорил он. — И за повязку, и за кровать. И… извини, что ляпнул лишнего.       — Спи давай, — ответила она, поднялась и вышла. Боромир приподнял голову, чтобы уловить её силуэт, но едва успел заметить только исчезающую тень. Он провёл рукой по бинтам, вспоминая их небольшую перепалку и понимая, что эта короткая ссора — всего лишь часть привычного для них танца, где забота и ирония всегда шли рука об руку. Не успел он обдумать все эти чувства, как голова его тяжело опустилась на импровизированную подушку. Боль в плече притуплялась, а измотанное сознание уже не возражало против отдыха. За стенами, словно издалека, доносились гулкие звуки — возгласы воинов, лязг металла, нестройные шаги уцелевших. Но здесь, в полутёмной комнате, всё замерло в тишине. Боромир покорно позволил вялому теплу разлиться по телу и закрыл глаза. Теперь, по крайней мере на некоторое время, он мог забыть тревоги прошедшей ночи. И пусть сон не принёс бы ему новых наваждений на которые он рассчитывал… Но даже если бы принёс, он уже знал, что реальная жизнь, суровая и шероховатая, порой оказывается куда теплее самых прекрасных грёз.

***

Тем временем Эодред медленно шла по коридору, стараясь отогнать от себя груз недавних событий. Только что она оставила Боромира отдыхать — и, хоть хорошо понимала, что ему это необходимо, на душе всё равно скребли кошки. Слишком много раненых и слишком мало времени, чтобы помочь каждому. Но в то же время на её губах всё ещё играла лёгкая улыбка — та самая, что неизменно появлялась, когда она вспоминала его упрямое лицо и неуклюжие попытки сохранить достоинство, даже когда уже валится с ног от изнеможения. Впереди колыхались тени — то ли от факелов, то ли от пробивавшегося через бойницы дневного света, который в сумраке коридора казался таким же тусклым, как лунные блики. Эодред привалилась к холодной каменной стене и прикрыла глаза. Стоило ей выйти наружу, за ворота, как взору снова откроются погребальные костры, стонущие раненые и измученные солдаты, разбирающие завалы после сражения. Чувство тревоги вновь шевельнулось внутри, но ей нужно было взять себя в руки. И тут кто-то коснулся её плеча, и она вздрогнула от внезапности прикосновения. Резко обернувшись и отшатнувшись от стены, Эодред машинально схватилась за рукоять кинжала на поясе. В полумраке коридора показалось знакомое лицо.       — Отец… — выдохнула она, медленно опуская руку. Перед ней стоял король Теоден. Он выглядел усталым, но, как и полагалось правителю Рохана, держался прямо, с несгибаемым достоинством. В его взгляде читалось беспокойство, смешанное с облегчением от того, что битва наконец завершилась. Рука короля легла на плечо дочери — и в этом тихом жесте чувствовалась отцовская забота сильнее, чем в любых словах.       — И почему мои дети такие упрямые? — негромко произнёс он, и в голосе слышалась тёплая укоризна.       — Боюсь обидеть вас своим вольным, но вполне логичным, умозаключением, отец, — слабо улыбнулась Эодред, не теряя привычной колкости. Теоден только покачал головой, понимая, что это уже часть её характера.       — Я видел, как ты с рассвета помогала раненым. Тебе тоже нужен отдых, дитя моё.       — Отдых? — переспросила она с тихой насмешкой. — Или мне нужно подать пример младшим, которые не вняли вашему совету?       — И Эомер, и Эовин уже спят, — ответил Теоден, устало потирая переносицу. — Ты единственная, кто всё ещё на ногах. Пора тебе брать пример. Эодред кивнула, отталкиваясь от стены и двинувшись рядом с ним по коридору. Через несколько шагов она заметила, что отец припадает на правую ногу.       — Вы ранены? — спросила она, приостанавливаясь и мельком оглядывая его доспех.       — Царапина, — отмахнулся Теоден, не желая придавать этому значения. — Не стоящая твоих дум. Она прищурилась и вздохнула:       — Отец, отчего же все мужи так упрямо не верят в свою смертность и хрупкость? Теоден тихо рассмеялся, и в этом смехе слышалась накопившаяся усталость:       — Возможно, потому что если мы начнём верить в свою хрупкость, то перестанем быть теми щитами, которыми должны быть для своего народа, — сказал он, снова положив ладонь на плечо дочери. — А теперь идём, пока ты не начала лечить мою “царапину”.       — С удовольствием взялась бы за это, — тихо бросила Эодред, однако понимала, что сейчас даже эти короткие минуты отдыха важны не меньше, чем дальнейшая забота о раненых. — Но вы пообещаете мне, что покажете её целителю, если кровь не остановится?       — Обещаю, — Теоден кивнул в знак согласия. — Если хочешь знать, получил её, когда я отражал атаку у восточных ворот. Один из уруков задел меня клинком. Ничего опасного, клянусь, — больше шума, чем вреда. Они добрались до покоев, которые король занимал в Хельмовой Пади. Эодред, удивлённая, приподняла бровь. Но стоило ей лишь войти, как она заметила свою сестру, Эовин, уже мирно спящую на большой кровати. Тонкий свет факела выхватывал лишь бледные очертания её лица, утомлённого долгим боем и бессонными ночами перед этим.       — Ей было страшно оставаться одной, — пояснил Теоден негромко, словно извиняясь. — Я подумал, что если вы будете рядом, это успокоит её сны. Эодред тронула сестру за плечо, но Эовин и не подумала просыпаться — лишь вздохнула и чуть сильнее запахнула на себя одеяло. При виде того, как умиротворённо та спит, Эодред на мгновение улыбнулась. Пусть хотя бы ей немного полегчает после всех ужасов этих дней.       — Спасибо, отец, — тихо произнесла Эодред, чувствуя, что благодарность сейчас самая правильная реакция. Теоден, заметив, как дочь стискивает правую руку, задумчиво нахмурился.       — Что такое? — спросил он, протягивая руку, чтобы проверить, всё ли в порядке. Эодред вздрогнула от боли, когда Теоден нечаянно задел рану. Она поспешно отдёрнула ладонь и выдавила подобие усмешки:       — Царапина, — повторила она его же слова, в голосе звучала ирония. Отец вздохнул:       — Хм… не думал, что услышать её в обратном адресе будет так… неприятно.       — Её обработал Леголас, но он и не чародей, чтобы сразу заживить всё, — тихо проговорила Эодред. — Меня резанули еще у Амон Хен, заживало бы быстрее, но это рабочая рука... Теоден аккуратно коснулся её предплечья, стараясь не прикасаться к порезу.       — Выглядит не опасно. Но я прикажу нашим целителям прийти сюда с утра, чтобы они промыли её ещё раз и наложили свежую повязку. Эодред кивнула. На самом деле рана саднила куда сильнее, чем она показывала, но время учило её сдерживаться и не жаловаться на боль. Даже сейчас она скорее беспокоилась за отца, чем за собственную ладонь.       — Отдыхай, дитя моё, — тихо сказал Теоден, опуская руку и накрывая её пальцы своими. Она ощутила его тёплую, пусть и чуть дрожащую от усталости ладонь. — У тебя есть право дать себе хотя бы краткий сон. Эовин тоже нуждается в твоём присутствии — успокой её, если приснятся кошмары. Я сам пойду проверю обстановку на стенах, а потом тоже отдохну.       — Спасибо, отец, — Эодред ощутила, как горячие слёзы подступают к горлу, ведь все эти слова звучали так просто, но означали заботу и семейную близость, которых в эти смутные времена так не хватало. — Берегите себя. Теоден лишь слегка сжал её руку в ответ — настолько осторожно, чтобы не потревожить рану, — и направился к выходу. В дверях он обернулся, словно хотел сказать что-то ещё, но, промолчав, вышел. Эодред проводила его взглядом, пока за ним не закрылась тяжёлая дверь. Она осталась в комнате вместе с тихо посапывающей Эовин. На какое-то мгновение всё вокруг словно стихло: не слышалось ни грохота оружия, ни лязга доспехов, ни стонов раненых. В этом затишье она ощутила почти забытое ощущение покоя. Болезненная пульсация в руке всё ещё напоминала о пережитом, но сейчас, когда рядом спала сестра, а отец снова стоял на ногах, пусть и с лёгкой «царапиной», Эодред впервые за долгое время смогла позволить себе немного расслабиться. Она села на край кровати, стараясь не потревожить уставшую Эовин, и прикрыла глаза. В груди отдалённо отзывалась боль — и физическая, и душевная. Но в этот миг она сделала глубокий вдох и поняла, что, несмотря на все потери и тревоги, у неё всё ещё есть то, ради чего стоит бороться: семья, соратники, её народ. С этой мыслью Эодред позволила себе короткую передышку, опустив больную ладонь на колени. Закрыв глаза, она не заметила, как спустя несколько минут погрузилась в поверхностный, рваный, но всё же сон — первый за последние сутки.