Честь и Желание

Прошло четыре дня с момента кровопролитной битвы в Хельмовой Пади. За это время уцелевшие успели отдохнуть ровно настолько, чтобы хотя бы похоронить павших, перевязать раны и наспех починить часть повозок. Врага, казалось, не было видно ни в окрестностях, ни где-либо ещё за пределами крепости: разгромленная армия Изенгарда уже не могла угрожать Рохану настолько внезапно. Тем не менее страх, пережитый в ночи битвы, всё ещё таился в глазах людей. На рассвете пятого дня отряд начал собираться в обратный путь к Эдорасу. Теоден следил за тем, как воины и беженцы выстраивались за воротами, помогая друг другу с поклажей и раненными. Вдовы и жёны павших воинов старались держаться, хотя в их глазах стояли непролитые слёзы. Все понимали — дорога домой станет первым шагом к возрождению их мира. У восточных ворот выстроились телеги с ранеными. Когда король дал знак, тяжёлые створки медленно отворились, и колонна тронулась в путь. В утренней дымке, напоённой запахом костров и степных трав, они начали спускаться с горных уступов к широкой равнине. Бледные лучи солнца прорезали свинцовое небо, освещая их долгий путь к дому. Среди них была и Эодред со своей норовистой кобылицей Майдис. Молодая лошадь сегодня казалась особенно беспокойной, словно до сих пор не могла простить хозяйке недавнюю разлуку. После событий в Мории, когда Эодред пропала на долгие недели, Майдис, прождав её у ворот гномьего царства несколько дней, отправилась искать хозяйку сама и пришла домой в Эдорас. О той опасной дороге теперь напоминали глубокие шрамы на правом боку — следы от когтей то ли волков, то ли существ пострашнее. Сейчас кобылица то вздрагивала от каждого звука, то недовольно фыркала на приближающихся коней, явно не желая выпускать хозяйку из виду. Эодред успокаивала её тихим голосом, осторожно поглаживая взмокшую шею левой рукой. После сражения в Хельмовой Пади рана на правой ладони слегка приоткрылась, но то ли лечение эльфа, то ли предшествующие дни, когда она всё же берегла руку, сделали ущерб от битвы не столь серьезным. Хотя рана и кровила, когда она защищала людей в подземелье, а к утру вообще опухла, сейчас она не кровоточила и не гноилась. Под бинтом образовывалась зудящая корочка, которая всё же мешала ей нормально работать. Сжимая правую ладонь, она чувствовала, как чувствительная заживающая рана ноет, простреливает и болит.       — Ну-ну, тише, девочка, — негромко приговаривала она, чувствуя, как по телу лошади пробегает дрожь. — Скоро отправимся. Тесная толкучка у ворот раздражала кобылицу, и Эодред решила чуть отъехать в сторону, освободив дорогу для тех, кто вёл телеги. Из-за саднящей ладони она время от времени морщилась, но старалась держать спину прямо и не показывать никому свою слабость. За последние дни ей пришлось осмотреть и перевязать немало ран, и даже при поддержке целителей она так и не успела толком залечить собственные травмы. Наконец отряд двинулся с места. Под ногами лошадей и колёсами телег посыпались мелкие камни, которые ещё не успели сойти вместе со снежной кашей. Мартовский ветер в Рохане нёс от гор прохладу, и, хотя солнце уже прогревало воздух днём, ночи всё ещё были промозглыми. За высокими скалами Хельмовой Пади подрагивали тёмные тени облаков, но утро обещало быть ясным. Дорога сначала шла по подножью гор, а затем вела к равнине, где располагались некогда мирные роханские селения. В нескольких из них успели побывать орки, о чём свидетельствовали обгоревшие крыши и следы разграбления. Но попадались и деревни, избежавшие страшной участи: тамошние жители, прятавшиеся всё это время у родичей или по холмам, возвращались к домам и тут же принялись за восстановление хозяйства. Отряд несколько раз останавливался на короткие привалы, чтобы накормить лошадей, дать отдыха людям и пересмотреть повозки с раненым добром. Эодред с трудом спрыгивала с седла и тут же ощущала, как от долгой езды ноет всё тело — особенно спина и бедра. Падать духом ей не давала необходимость постоянно следить за другими: где-то не хватало чистых бинтов, где-то требовалась помощь, чтобы поднять на ноги сломанное колесо телеги. Случалось, что и её раненую ладонь снова приходилось поддерживать повязкой, если от долгих рывков поводьев она начинала кровоточить. К вечеру второго дня они нашли место для ночёвки на укромном лугу, где речка узкой лентой текла чуть в стороне, в низине. Почва там была уже не столь холодной, как в горах, а деревья у воды обеспечивали хоть какую-то защиту от ветра. Пока воины охраняли лагерь по периметру, другие развели несколько костров, вокруг которых собрались уставшие люди. Кто-то готовил нехитрый ужин — отвар из сушёного мяса с горсткой крупы, кто-то распутывал вьюки с небольшими припасами, любезно пожертвованными в одной из деревень. Эодред, добравшись до этого привала, наконец смогла спешиться спокойно. Подтянув поводья, она намеренно отвела Майдис подальше от основного табуна, к небольшой роще, где привязала её к крепкой, невысокой ветви, так чтобы в случае ночевки лошадь могла спокойно лечь. Майдис беспокойно помотала головой, но всё-таки унялась, почувствовав свежую траву под копытами. Эодред осторожно провела рукой по шее кобылицы, однако привычка придерживать поводья правой рукой едва не дала о себе знать болезненным уколом: рана на ладони сразу напомнила о себе. Девушка недовольно стиснула зубы. Она обошла лагерь, окидывая взглядом расположившихся у огня крестьян и воинов. Кое-кто разбирал оружие и проверял доспехи, другие, очевидно, спали на ходу, а некоторые отрешённо глядели в огонь, убаюканные ритмичным треском горящих веток. Где-то тихо плакал ребёнок — непривычно видеть его в таких суровых походных условиях. Эодред пришлось подсказать матери, как сделать для малыша пусть грубую, но тёплую подстилку из плаща и сеновала, найденного поблизости в сарае. Проверив, нет ли новых жалоб на нездоровье и нет ли кого-то, кому срочно нужна перевязка, Эодред поймала себя на том, что начала выполнять те же действия, что и в Хельмовой Пади, — словно старалась заглушить собственную боль работой. Когда она убедилась, что все хотя бы базово обустроились, вернулась к лошади. Отлаживая каждое движение, чтобы не задеть рану, сняла с кобылицы седло и вьючную сумку, сдёрнула потник, дав ему проветриться. Майдис продолжала беспокойно переступать с копыта на копыто, косилась на других лошадей и порой тихонько ржала. Иногда она приподнимала хвост и мотала головой, то ли отгоняя несуществующих насекомых, то ли стараясь привлечь внимание. Эодред, краем глаза замечая всё это, старалась держать лошадь в поле зрения — мало ли что взбредёт ей в голову при таком настрое. В этот момент до Эодред донёсся далёкий запах готовящейся каши, и она поняла, что голодна и невероятно утомлена. Она посмотрела на мерцающие огоньки костров, за которыми слышалось чьё-то тихое пение. Эта песнь на языке Рохана звучала, как молитва о мире и покое для всех, кто идёт этой дорогой. Эодред чуть прикрыла глаза и позволила себе несколько мгновений отдыха. Она присела на холодную, ещё не успевшую прогреться мартовскую землю, подстелив под колени плащ. За весь долгий день это был её первый приём пищи. В лагере она держалась более или менее пристойно, как и полагалось даме при дворе, но сейчас, скрывшись от чужих взглядов, позволила себе поесть так, как привыкла в детстве. Отломив большой кусок хлеба, сунула его в рот и с явным облегчением зажмурилась от вкуса. Затем отщипнула варёного мяса, торопливо прожевала, облизала пальцы — всё это выглядело куда менее изысканным, чем предписывали манеры королевского двора. Но в этом было какое-то родное удобство, теплящее душу и напоминающее о прежних, более простых временах в её деревне. Не забыла она и про Майдис — отломила кусок хлеба покрупнее и протянула кобыле на раскрытой ладони, наблюдая, как та аккуратно берёт угощение мягкими губами. Когда голод слегка поутих, Эодред вытерла рот рукавом, разгладила подол платья и достала из-за пазухи незавершённый амулет — небольшую деревянную заготовку, которую она хотела довести до ума, чтобы потом сжечь на могиле Теодреда в память о нём. Фигурка пока походила скорее на неровный обрубок, чем на вырезанную статуэтку: много где оставались шероховатости, а в некоторых местах дерево было изрезано в хаотичных направлениях. Обычно вырезать мелкие детали помогала правая рука, но из-за пореза она слушалась плохо, и даже удержать нож крепко получалось через раз. Попытки работать левой рукой тоже не увенчались успехом — две заготовки уже пришлось выбросить из-за неловких движений неумелой руки. Эодред, попробовав взять нож в правую руку, чуть пошевелила пальцами — болезненная судорога пронзила ладонь. Она громко выдохнула сквозь сжатые зубы, но решила попробовать ещё раз: если не надавливать слишком сильно, можно было бы аккуратно сточить лишнее дерево.       — Ох… — рука дрогнула, и лезвие соскользнуло, обожгло болью. Нож выпал из пальцев и стукнулся о землю. — Проклятье! Подняв нож левой рукой, она положила заготовку на колени и стала размышлять, как бы прижать её к бедру, чтобы можно было хотя бы слегка пройтись лезвием по древесине левой рукой. Ситуация, конечно, была щекотливая и совершенно неудобная.       — Действительно забавно наблюдать за тем, как человек делает несвойственные ему вещи, — раздался вдруг рядом. Эодред вскинула голову. Перед ней стоял Боромир, держа в руках поводья своего коня — Алдора. Этот жеребец, напротив, выглядел спокойным, но явственно рывком тянулся к Майдис. Кобылица отреагировала на него глухим нервным ржанием, приплясывая на месте и дёргая головой.       — Думать мне свойственно, в отличие от тебя, сильный брат, — парировала она, криво улыбаясь. Правую руку она прижимала к боку, а деревянный амулет лежал на коленях, будто ожидая новой порции неудачных попыток. Боромир чуть сощурил глаза в показном недоумении:       — Неужели? Сидишь с больной рукой, мастеришь что-то, хотя сама недавно читала мне нотации о том, как важно давать ранам заживать. Эодред не успела ему ответить, потому что в этот момент Алдор сделал шаг вперёд, и Майдис тут же встряхнулась, брыкнула задними ногами и скосила уши — то ли в недовольстве, то ли наоборот в каком-то ажиотаже.       — Майдис, фу! Алдор, даже не думай! — прикрикнула Эодред и, чуть повернувшись, легонько, но решительно отпихнула кобылицу ногой, чтобы та не приближалась к жеребцу.       — От таких команд даже мне не по себе, — ухмыльнулся Боромир.       — Ой ли, выспался? В хорошем настроении? — Эодред приподняла бровь, разглядывая его расслабленное, уже не такое измождённое лицо. — Что ж, раз ты потерял где-то в грёзах свою угрюмость, может, проявишь великодушие и привяжешь Алдора подальше? Мы не просто так тут сидим вдвоём, если ты не заметил. Майдис тем временем сделала ещё один нетерпеливый шаг в сторону Алдора, всем своим видом показывая, что ей совершенно не нравится эта потенциальная разлука.       — А-а, так вот оно что… — хмыкнул он, и вдруг в его взгляде мелькнуло осознание. — Ладно, сделаем, как просишь. Он развернул Алдора и осторожно повёл жеребца от Майдис в другую сторону рощицы. Конь, учуяв непривычное волнение, всё же слушался хозяина, лишь немного замедлял шаг и вскидывал голову, время от времени всхрапывая и оглядываясь в сторону кобылицы. Боромир кивал ему, успокаивая:       — Ну-ну, приятель, я понимаю твой интерес к этой красавице, но сейчас не время для таких знакомств — мы в походе, впереди сражения. Эодред точно не обрадуется, если её боевая кобыла окажется с жеребёнком. Так что придётся тебе постоять здесь отдельно, как бы ни хотелось познакомиться поближе. Алдор, словно со вздохом, позволил себя привязать к одному из деревьев. Жеребец склонил голову к траве, но ещё напряжённо поводил ушами, следя за каждым шорохом. Когда Боромир вернулся, Эодред так и сидела, подпирая коленями несчастный амулет, и едва ли не сжимая зубы от раздражения. При его приближении она сделала вид, что невозмутима и поглощена резьбой, хотя на самом деле толком ничего не могла продолжить. Боромир запустил пальцы в волосы, окинул взглядом её и заготовку:       — Всё не возьму в толк: отчего это дочь короля ездит на кобыле? — произнёс он, скорее задумчивости, чем в насмешку. — Не самое обычное дело даже для Рохана. Да и с жеребцом… куда надёжнее. Эодред слегка опустила нож, понимая, что работать над амулетом сейчас всё равно не сможет:       — Ну, у меня был конь, которого мне подарил отец, когда я впервые… — она на миг замялась, подбирая слова, — когда меня приняли ко двору короля Теодена. Назвала его Транор. Хороший был скакун. Только вот неудачно мы с ним тогда взяли тот горный перевал… — она на мгновение закрыла глаза, вспоминая. — Транор сломал ногу. Слова дались ей нелегко, и в голосе звучала горечь.       — Помню, я ещё месяц ничего мясного не ела, — добавила она чуть тише.       — Мясного? — переспросил Боромир, нахмурившись. Потом по его лицу скользнула догадка, и он внезапно побледнел, разминая переносицу указательным и большим пальцами. Лицо Боромира мгновенно отразило внутренний протест и отвращение, что не укрылось от Эодред. Видя, как он чуть переминается с ноги на ногу, стараясь не глядеть на чан у ближайшего костра, она не выдержала и расхохоталась:       — Видел бы ты сейчас свое лицо!       — Варварство… — пробормотал он, всё ещё не решаясь отвязать взгляд от того злополучного чана. От одной мысли, что там может оказаться нечто «подозрительное», у него внутри всё сжималось.       — Может быть, — усмехнулась Эодред. — Но ты не жаловался ведь… Тут он посмотрел на неё с ужасом, и его глаза стали ещё круглее:       — Ты хочешь сказать, что я… — он и договорить не мог.       — Шучу я, — рассмеялась она звонко, хотя тень промелькнула в глазах. — В Рохане лошади — это больше чем животные, они наши верные друзья и соратники. Мы растим их, тренируем, заботимся о них. Каждая лошадь для нас священна — и Майдис, и Алдор, и любые другие. Хотя…— она помрачнела, — в самые тяжёлые времена войны, когда лошадь получала смертельное ранение и страдала, мы были вынуждены… Я до сих пор хочу верить, что с Транором всё обошлось иначе. Боромир шумно выдохнул, стараясь унять подступающую к горлу тошноту, и потряс головой, словно пробуждаясь от страшного наваждения. Эодред же повернулась к своей вырезаемой фигурке, пыталась вновь устроить заготовку на колене. Но боль в правой ладони не унималась, и она понимала, что вырезать нормально сегодня точно не сможет.       — Теодред привёл меня в конюшню спустя пару месяцев после того, как я потеряла Транора, — Эодред осторожно провела ладонью по боку Майдис. Лошадь отозвалась низким мягким ржанием и снова вытянулась на траве, почёсываясь об неё. — Сказал, чтобы я выбрала себе нового коня. Там, к слову, был и Алдор. Но стоило мне увидеть эту красотку — стояла, брыкалась, кусалась, фыркала… и, казалось, получала от всего этого истинное удовольствие. Боромир усмехнулся и медленно опустился на траву рядом с ней.       — Правильно думаешь, воин Гондора, — с ироничным вызовом продолжила Эодред, заметив его взгляд. — Ты ведь хотел сказать, что «скакун похож на хозяина»?       — Ну, догадаться было не сложно, — развёл руками он. — Твой брат считал иначе? Девушка вздохнула, прикрывая глаза, словно вновь в памяти возник образ Теодреда:       — О, Теодред долго отговаривал меня — «негоже королевской дочери да на кобыле ездить». Но мне она по душе пришлась, хоть и обкатывать её пришлось очень непросто. С тех пор идём вместе. Да, бывают моменты, когда она меня не слушается… Она на миг запнулась, и Боромиру показалось, что Эодред пытается проглотить ком, вставший в горле. Вечерний свет обрисовывал её профиль тонкой линией, и в нём он увидел оттенок тоски, скрытой за показной насмешливостью. Наблюдая за тем, как Эодред рассеянно гладит Майдис, он вдруг поймал себя на мысли, что эта кобылица — то, что напоминает ей об ушедшем брате, тому, кто когда-то привёл её в эту конюшню, дал право самой выбирать себе спутника и, несмотря на своё несогласие, всё же позволил ей остаться с кобылой. Возможно, именно поэтому Эодред так упрямо борется за каждое взаимопонимание с лошадью и не допускает, чтобы кто-либо вмешивался.       — Но… — Эодред откашлялась и покосилась на Боромира, будто заметив, что он слишком долго не сводит с неё глаз. — Я действительно рада, что выбрала Майдис. Она верная и храбрая, — Эодред осторожно провела рукой по боку лошади, где проглядывали заметные полосы с поредевшей шерстью — следы давно зарубцевавшихся ран. —И пусть некоторые считают, что с кобылами больше хлопот, я бы не променяла её ни на одного жеребца. Майдис, разомлевшая на траве, томно повела ухом в сторону своей хозяйки, словно соглашаясь с её словами. Когда же Боромир потянулся к её холке, она сначала игриво прижала уши и чуть приподняла голову, явно наслаждаясь вниманием мужчины. Но затем, будто опомнившись и вспомнив о своём гордом нраве, кобыла демонстративно отвернулась, хотя в её движениях читалось скорее кокетство, чем истинное недовольство, будто говоря: «Не слишком-то привыкай».       — Что ж, — тихо проговорил он, выпрямляясь. — Похоже, кобылица и впрямь под стать своей хозяйке. Может, поэтому вы друг друга так и цените. Эодред не ответила, но в её взгляде промелькнула смесь эмоций — молчаливое согласие с его словами, тихая признательность за понимание, и едва заметная благодарность за то, что он не стал углубляться в болезненные воспоминания. Боромир чувствовал, что любые расспросы о Теодреде или попытки выразить сочувствие сейчас были бы неуместны — в этом напряженном молчании уже достаточно ясно читалась глубокая, невысказанная печаль, которую она предпочитала держать при себе. Однако, пытаясь деликатно сменить тему разговора, он невольно затронул то, чего как раз хотел избежать:       — Который раз замечаю, как ты что-то делаешь из дерева. Что это? Эодред медленно опустила взгляд к лежащей на коленях недоделанной фигурке. В тусклом свете на её поверхности едва различались выжженные линии, намечающие какую-то форму, пока ещё неясную и незавершённую.       — Это… «Caðdrem», — произнесла она, выговаривая древнее рохирримское слово с той особой бережностью, с какой касаются драгоценной реликвии. — На нашем языке это означает «память», «дары, которыми мы чтим ушедшие души». Она осторожно протянула заготовку Боромиру. Он принял её с почтительным вниманием, медленно поворачивая в руках, пытаясь уловить в недоработанных очертаниях задуманный образ.       — Ясно… — тихо произнёс он, внезапно осознав, для кого предназначался этот памятный дар. Эодред отвела взгляд в сторону.       — Это крестьянский обычай, — пояснила она, замечая его недоумение. — В городах, особенно у знати, про такое редко слышат. Обычно вырезают то, с чем покойник ассоциировался. Ну, к примеру, женщинам — цветы. Семейным парам — две переплетённые фигуры, символ рода. Детям — чаще птичек или зверушек, что-нибудь простое и понятное. Как ты понимаешь воинов среди крестьян мало… было. Так что пришлось самой придумать что-то новое. Теодред любил вырезать из дерева — это помогало ему успокоиться после тяжёлых дней. Я часто наблюдала за его работой, хотя сама никогда не была в этом особенно искусна. Боромир снова глянул на заготовку под разными углами, пытаясь угадать в ней знакомые очертания. Но резьба была слишком грубой и незаконченной, никаких внятных подробностей он не заметил.       — Я сначала сделала щит — просто и со смыслом, ведь именно щит был бы символом его доблести как воина и защитника нашего народа. Но когда мы готовили погребальные костры для защитников Хельмовой Пади, я подумала им нужнее. Боромир молча кивнул в знак понимания.       — А сейчас хотела сделать кое-что другое… — продолжала она, взяв заготовку обратно. — Что-то, что символизировало бы его свободу и стойкость. Как думаешь, на что это похоже? Он склонил голову набок, всматриваясь в неровную поверхность, как будто высматривал там тайный узор:       — Ну, оно ещё не закончено, так что пока сложно разобрать точные очертания… Хотя, если присмотреться внимательнее к этим линиям, они создают какой-то особенный ритм.       — Ох, как же ты отвратительно лжёшь, — вздохнула Эодред с насмешливой усмешкой, качая головой. — Как ты собираешься преуспеть в политике с такими очевидными попытками быть дипломатичным? Боромир с деланной обидой покачал головой, но в уголках его губ притаилась едва заметная улыбка:       — Лгать — не лучшая доблесть для воина и правителя. Мне больше по душе честность и прямота, даже если правда не всегда приятна.       — Понятно, — Эодред задумчиво провела большим пальцем по грубому вырезу и криво усмехнулась. — Должна была получиться лошадь, гордая и свободная, как он сам.       — Хм, лошадь, говоришь? — Боромир снова протянул руку и, снова получив деревяшку, стал пристально разглядывать её рваные контуры, поворачивая то одной, то другой стороной.       — Вот только не пытайся сейчас изобразить, будто различаешь там какое-то подобие лошади.       — Да нет, — отозвался он, фыркнув. — Вообще пока не похожа. — Он повертел фигурку, потрогал края и вдруг добавил: — Но я могу помочь тебе сделать так, чтобы стала похожа. Эодред выпрямилась, вскинув брови:       — Ты?!       — Я. — Боромир заправил за ухо прядь отросших волос. — После всех твоих колкостей в мой адрес и «игр», я и сам невольно стал чувствовать, будто он мне тоже не чужой.       — …Хм… Хорошо, надеюсь ты успеешь сделать это к развилке, — с видом строгого условия молвила Эодред.       — Развилке? — переспросил Боромир, приподнимая бровь с легким недоумением. — Неужели настолько не хочешь меня видеть в Эдорасе? Я ведь еду с вами, как и было решено. Дела наши ещё далеки от завершения, разве ты не слышала, о чём говорил Гэндальф? Он достал кинжал и устроился поудобнее на траве у большого камня, где они расположились. Рядом уже мирно дремала Майдис. Тени заходящего солнца ложились на его лицо и грубую древесину в руках. Эодред, смягчившись, наблюдала, как он осторожно касается лезвием неглубоких борозд, и вдруг осознала, что его помощь искренняя, а не показная. Не каждому дано тонко чувствовать боль чужой потери, но Боромир хотя бы пытался выразить уважение к памяти её брата. Его руки двигались с неожиданной уверенностью, умело направляя лезвие вдоль волокон дерева и снимая тонкие, почти прозрачные стружки. Эодред не смогла сдержать удивления:       — Ты будто всю жизнь этим занимался. Он только пожал плечами, не отрывая сосредоточенного взгляда от работы:       — У меня есть младший брат. Эодред завороженно следила за его сильными, но удивительно ловкими пальцами, уверенно управлявшимися с ножом. На миг она представила совсем юного Боромира, вырезающего для маленького Фарамира незатейливые деревянные игрушки — может, такую же лошадку или бравого война. От этой трогательной картины на её губах расцвела мягкая, понимающая улыбка. Поняв, что её нож пока не понадобится, ведь фигурку теперь вырезал Боромир, она неловко убрала его левой рукой за пояс. От непривычного движения из складок одежды выскользнуло небольшое зеркальце, и Боромир машинально перехватил его, прежде чем оно упало на землю. Зеркальце было обрамлено тонким узором, отражавшим лучи заходящего солнца.       — Подарок Леди Галадриэль, — пояснила Эодред, увидев, с какой осторожностью он рассматривает вещицу. — «Кай» получил клинок, а «Эодред» — это зеркальце. Сказала, чтобы я помнила, кто я. На миг в её голосе прозвучала легкая тоска. Боромир бережно протянул ей зеркальце, и она вздохнула, забирая его и пряча обратно.       — Знаешь, я однажды показала его Пиппину. Он что-то там увидел — и это сильно его расстроило… — она на мгновение замолчала, потом призналась тише: — Мне часто снятся они, наши маленькие друзья. Как ты думаешь…       — Думаю, нам стоит доверять Белому магу и не тревожиться зря, — неторопливо произнёс Боромир, возвращая её мысли к текущим делам и одновременно словно обрезая возможные страхи. Эодред кивнула и принялась рассеянно перебирать спутанную гриву Майдис, распутывая колтуны в золотистой шерсти. Тишина между ними была уютной, нарушаемая лишь звуками вечернего лагеря. У главного костра собрались знатные лорды и воины, их речь на чистом весторне звучала с достоинством и учтивостью — они обсуждали предстоящий путь с Белым Магом. Леголас и Гимли вплетали в разговор древние предания своих народов, а спокойный голос Арагорна, добавлявшего мудрые замечания, выдавал в нём прирождённого лидера. Чуть поодаль доносилась певучая речь рохиррим — крестьяне укладывали детей спать под старинные колыбельные, женщины тихо переговаривались, готовя всё необходимое на ночь. В их языке, более резком, с раскатистым «р» и протяжными гласными, чувствовалась особая теплота и душевность. Умиротворяющую атмосферу дополняли треск костра, тихое ржание лошадей и мерный звук ножа, которым Боромир осторожно снимал тонкие стружки с деревянной фигурки. Спустя некоторое время он, словно решившись на что-то важное, негромко проговорил:       — Уж не знаю, что ты со мной сделала тогда у костра… но мне теперь каждую ночь снится дом. — Он криво усмехнулся, и уши его порозовели от смущения. — Белые залы Минас-Тирита, залитые солнечным светом, и запах «Мириэль»       — Цветы Белого Древа? — переспросила Эодред, нахмурившись. — Но разве оно не погибло?       — Ну… — он коротко усмехнулся. — Считай, я тоже умею «представлять». В любом случае, спасибо тебе. Он опустил взгляд на деревянную лошадку, которую продолжал вырезать, словно ища в ней то самое чувство, что теперь иногда дарило ему сны о доме. Эодред рассеянно провела рукой по своей незажившей ладони, стараясь не мешать его работе.       — Я ничего особого не сделала, — тихо отозвалась она. — Просто позволила тебе поверить, что себе тоже можно доверять и можно позволить сбросить броню. Хотя мне казалось что ты был больше напуган, чем воодушевлен. Даже получила нагоняй от Эовин и это еще отец не видел что я сделала.       — Вполне справедливо, — отозвался он с лёгкой насмешкой. — Женщине не пристало столь откровенно общаться наедине с мужчиной, тем более в присутствии других воинов.       — А ты не чего не спутал, мужчина? Это ты сейчас пришел и сидишь здесь рядом, вырезая лошадку. Не слишком ли ты близко для строгого гондорского лорда? — парировала Эодред с озорной искоркой в глазах.       — Это другое, — ответил он с притворной серьезностью, продолжая вырезать. — Я делаю благородное дело — чту память павшего воина. К тому же, костер общий, а значит, ничьих правил я не нарушаю.       — Далековато для костра, — она кивнула в сторону ближайшего огня.       — Я не вижу ничего предосудительного в том, — Боромир чуть повысил голос, пытаясь скрыть смущение, — чтобы просто… поговорить с достойной девой из благородного дома. Эодред застыла, как от удара. «Достойная дева». В её голове эхом отозвались все те шепотки и сплетни, что преследовали её с детства. О её матери говорили разное — кто-то называл её ведьмой, кто-то простой шлюхой, но все сходились в одном: дочь такой женщины не может быть «достойной». Она медленно подняла взгляд на Боромира, пытаясь понять, издевается ли он. Неужели он правда не знал? Нет, не мог не знать — эти истории давно стали частью придворных пересудов, долетавших даже до Гондора.       — Достойная? — её голос прозвучал тихо и хрипло, с едва уловимой горечью в интонации. — Ты ведь знаешь, кем была моя мать. Все знают. Каждый придворный шепчет об этом за моей спиной, когда думает, что я не слышу. Рука Боромира замерла над деревянной фигуркой, нож застыл на полувзмахе в вечернем воздухе. Горькая усмешка тронула его губы, когда он вспомнил, как сам когда-то морщился при упоминании «дочери конюхов», как поддакивал придворным сплетням и злословию. Он, наследник Наместника Гондора, был частью того высокомерного общества, что с презрением относилось к «простолюдинам» и «дикарям с севера». Но теперь, глядя на неё, он не мог понять, как был настолько слеп. От самой Мории, через все испытания и потери, она не раз доказывала свою отвагу и честь, а после того разговора у костра — если это можно было назвать просто разговором — она и вовсе обнажила его душу, сняв ту броню, которую он так долго выстраивал. Её твёрдый голос, тот особенный насмешливый взгляд, которым она умела смотреть на мир, уверенные движения воительницы — всё это постепенно разрушало его предубеждения, зарождая в душе новое, непривычное чувство. Поначалу он пытался отмахнуться от этого как от досадной слабости, недостойной гондорского лорда. Но теперь это чувство пустило глубокие корни, и с каждым новым сном, где она являлась ему в залах Минас-Тирита — не как презираемая «дочь служанки», а как равная — оно всё настойчивее требовало признания, заставляя его переосмыслить всё, во что он раньше так твёрдо верил. Он поймал себя на том, что снова и снова воображает её в белых стенах Белого города, представляя как она могла бы вписаться в его жизнь там, среди высоких башен и мраморных залов. И всё чаще он осознавал, что следует за отрядом вовсе не из-за указаний Белого Мага. Да и анализируя свои прошлые решения, он всё больше хмурился, пытаясь быть честным с самим собой… Разве он действительно остался в Хельмовой Пади только из-за просьбы короля? Может быть, отчасти. Но ведь ещё до того, как Теоден высказал свою просьбу, он уже сделал выбор — проехал ту важную развилку по дороге в крепость, словно что-то внутри него уже тогда знало, куда ведёт его сердце. Эодред помахала рукой перед его лицом:       — Эээй, я что тебе новость открыла о том что я дитя одной ночи? Боромир откашлялся, пытаясь скрыть, насколько был погружён в свои мысли и крепче сжал нож.       — Да нет… Не открыла… Просто… Он вдруг нахмурился, представляя что рано или поздно они отойдут ко сну и почему-то он был уверен, что именно он увидит. «Это не просто сон и не наваждение», — промелькнуло у него в голове. — «У меня есть к ней чувства. И они слишком сильны, чтобы списать их на пустые фантазии». Он повернулся, отложив нож и недоделанный амулет, и чуть подался к ней. Эодред приподняла бровь, отпрянув — может, от неожиданности, а может, от стеснения. В последнем он честно сомневался.       — Послушай, — тихо сказал он, словно вдруг решившись заговорить о наболевшем. — Всё, что говорят у нас в Гондоре о твоём происхождении… Я понимаю, что… — он запнулся, не зная, как лучше подобрать слова, чтобы не обидеть. — Это неправда. Я знаю это теперь. Эодред фыркнула, однако в её взгляде отразилась осторожная благодарность.       — Уж не знаю, что именно ты слышал в своих залах, но большая часть слухов — выдумка. Слегка приукрасили правду о том, что я — не дочь королевы. Ну и что ж, Теоден не скрывал, кто моя мать. Так что? В Рохане не так редко мужчины берут в жёны крестьянок, если любят. Она говорила быстро, будто оправдываясь, хотя голос звучал сдержанно, почти деловито.       — Но в Гондоре это не так уж и приемлют, — добавила она со вздохом. — И я знаю, что для вашего высокомерного света я останусь кем-то вроде… дикарки. Вот и придумывают разные небылицы. Боромир молча слушал, замечая, как она прячет за колкостями свою уязвимость. Что-то в груди у него болезненно сжалось: он никогда не думал, что одни лишь слухи могут так ранить человека. Но теперь понимал, насколько глубоко всё это вросло в её судьбу.       — В Гондоре, да, — наконец произнёс он тихо. — Но не в моём сердце. Она, кажется, застыла, не ожидая столь прямого заявления. Глаза её расширились, а пальцы судорожно сжали перевязь. Боромир ощутил, как к горлу подступает ком, мешающий говорить. Но уже поздно было замолкать.       — Я говорил тебе, что ты подарила мне сны о доме… но я не рассказал всего, — продолжал он, чуть подавшись вперед, хотя она снова отстранилась, сохраняя дистанцию. — С самого начала в этих снах было что-то особенное. Я видел не просто залы Минас Тирита или свою семью… я видел тебя там, такой же дерзкой и своенравной, как наяву. Ты смеялась над чопорностью придворных дам, говорила всё, что думаешь — совсем не так, как положено благородной девице. И знаешь… там, во сне, я мог честно признаться себе, что именно эта твоя непокорность заставляет моё сердце биться чаще. Он посмотрел на свои руки, которые отчего-то заметно дрожали, выдавая его волнение. Пальцы, привыкшие к тяжести меча и щита, сейчас казались странно неуверенными. Сделав глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями, он продолжил.       — А потом я просыпаюсь и всё заново: «нет, это всего лишь воображение, усталость, тоска по дому»… Я пытаюсь убедить себя, что это ничего не значит, что это просто сны. Кажется, если лгать другим у меня не получается, то себе я лгал слишком долго… — он вздохнул, проводя рукой по лицу. — Но сейчас, глядя на тебя здесь, такую колкую, но искреннюю, такую живую и настоящую, я наконец понимаю — дело совсем не в простых видениях. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этот момент все его сомнения, вся его гордость и привычная сдержанность словно отступили перед чем-то более важным. Его голос, обычно твёрдый и уверенный, сейчас звучал мягче, но в нём слышалась непоколебимая убеждённость:       — У меня к тебе чувства. Настоящие, глубокие, не имеющие ничего общего с пустыми фантазиями. И я больше не хочу и не могу делать вид, будто это просто грёзы, навеянные усталостью и одиночеством. Короткая пауза повисла между ними, наполненная лишь гулом шагов вдалеке да тихим потрескиванием костров. Эодред приоткрыла рот, будто хотела что-то сказать, но не нашла слов. Она отвела взгляд и быстро провела ладонью по волосам, не решаясь встретиться с его глазами вновь.       — Не знаю, что ответить, — выдавила она наконец с натянутой усмешкой. — Я привыкла, что мужчины ведут себя со мной иначе. То любят, то презирают… Но так открыто… — голос её сорвался. — Прости, я… Боромир хотел было сказать, что она ничего ему не должна и что он не ждёт мгновенной ответной признательности. Но спешащие мимо воины, видимо искавшие место потеплее для ночлега, обратили на них внимание, и он, заметив это, запнулся. Мгновение неловкого молчания — и Эодред, видимо, заметила посторонние взгляды тоже.       — Поговорим позже, — коротко бросила она, уже привычно прячась за серьёзностью. Она коснулась его предплечья, как делала это раньше, но теперь её рука дёрнулась, словно этот жест вдруг показался ей неуместным даже для её свободного нрава. Он же, переведя взгляд на её ладонь, тихо хмыкнул. — Время позднее, вон Майдис уже сморило. Майдис действительно крепко спала, растянувшись на траве. Её большая голова покоилась на передних ногах, а длинная грива разметалась по полу. Время от времени она тихонько всхрапывала во сне, и её бока мерно поднимались и опускались в такт глубокому дыханию. В тусклом свете взошедшей луны можно было заметить, как иногда подрагивали её уши, словно она прислушивалась к чему-то в своих лошадиных снах. Эодред начала подниматься, но Боромир мягко остановил её движением руки.       — Оставайся, не будешь же ты будить её… — он кивнул в сторону спящей Майдис. — А я пойду, — он показал недоделанную деревяшку, — у меня есть ещё чем заняться, может к утру закончу. Эодред задержала взгляд на нем, хотелось что то сказать, да вот слова не шли.       — Потом закончишь. Поспи… — услышав это он усмехнулся, поспать значило погрузиться в новые видения, а он уже и не знал, хочет ли снова увидеть её там, в тех снах, когда настоящая Эодред была так близко. Но усталость действительно брала своё, и он лишь кивнул в ответ.       — Конечно, — тихо ответил он и, поднявшись, направился к своему коню, привязанному поодаль от места, где отдыхала Майдис. Отвязав поводья, он осторожно отвел жеребца к остальным лошадям. Конь фыркнул и бросил тоскливый взгляд в сторону Майдис, словно понимая иронию ситуации — хозяин, не позволивший ему остаться рядом с кобылицей, сам теперь украдкой поглядывал через плечо совсем не с мыслями о грядущих сражениях. Устраивая недовольно всхрапывающего коня на ночлег, Боромир в последний раз оглянулся — Эодред сидела в отдалении от общего костра, почти у самой границы света и тени. Она мягко почесывала за ухом посапывающую Майдис, а её собственный силуэт в полумраке казался почти призрачным, словно видение из тех самых снов, что не давали ему покоя. Ночной привал на пути от Хельмовой Пади к Эдорасу медленно погружался в тишину. Боромир ещё какое-то время сидел в стороне, машинально водя ножом по деревяшке. В тусклом свете догорающего костра он продолжал вырезать, хотя мысли его были далеки от этого занятия. Пальцы двигались сами собой, словно знали лучше него, какую форму должна принять эта фигурка. Наконец, отложив недоделанную работу, он устроился на своём походном покрывале. На душе было странно — будто одновременно и легче от высказанной правды, и тяжелее от осознания, что теперь всё изменилось безвозвратно. Легче, потому что больше не нужно было притворяться перед самим собой, не нужно было искать оправдания своим чувствам. А тяжелее — от того, что признание сделало эти чувства ещё более реальными, осязаемыми. Теперь они существовали не только в его сердце, но и в мире между ними, как нечто, с чем придётся считаться им обоим. Прикрыв глаза, он не мог не думать о том, что, возможно, эти чувства были лишь его бременем. Эодред никогда не давала ему повода надеяться на что-то большее, чем дружеское расположение. Её свободный нрав, её независимость — всё это делало саму мысль о каких-то обещаниях почти нелепой. А что если она просто жалеет его? Что если её замешательство было лишь проявлением сострадания к человеку, которого она считала другом? Эти мысли терзали его не меньше, чем неопределённость их общего будущего. В эти тёмные времена, когда война стучалась в ворота каждого города, строить планы казалось почти кощунственным. И всё же где-то в глубине души теплилась надежда — может быть, именно потому, что времена были такими неспокойными, стоило держаться за то настоящее, что встречалось на пути. За те чувства, которые заставляли сердце биться чаще даже перед лицом надвигающейся тьмы. Сон пришёл к нему неожиданно быстро, и вот он снова оказался в том самом зале Минас Тирита. Эодред стояла у колонны, как и прежде, но теперь её улыбка была другой — более холодной, почти чужой.       — Ты думаешь, что знаешь меня, — сказала она, и её голос эхом отразился от стен. — Но я лишь отражение твоих страхов.       — Сегодня я признался тебе, — ответил он, делая шаг вперёд. — Настоящей тебе.       — И что ты получил? — её смех прозвучал как звон разбитого стекла. — Молчание и смятение. Разве не этого ты боялся больше всего?       — Получил, что получил, — он подошел ближе и посмотрел ей в лицо, — Какая теперь разница? Привычная насмешливость исчезла с её лица, сменившись холодной, почти механической точностью движений. Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел отражение своего собственного расчётливого разума.        — Главное, что себе признался. Боромир хмыкнул и кивнул, скрестив руки на груди:       — Да, правда теперь ты больше похожа на меня, чем на настоящую Эодред. Даже говоришь как я.       — А ты уверен, что знаешь, какая она настоящая? — в её голосе появились знакомые стальные нотки. — Или ты просто создал образ, который хочешь видеть? Романтичная дева из Рохана, воительница со свободным духом… Не слишком ли удобная картина?       — Это всего лишь сомнения смертного мужа…       — Неужели? Не хочешь услышать правду? Не в твоих принципах бежать. Кому как не мне — этого не знать? Ты ведь понимаешь, что я — это просто часть тебя? Та часть, которая всегда просчитывает, анализирует, взвешивает риски, — её голос звучал с той же чёткостью, с какой он сам отдавал приказы в бою. — Та часть, которая сделала тебя тем, кто ты есть — воином, командиром, человеком долга. Слово «долг» резануло его слух неожиданной остротой. Именно это всегда отличало их — он жил долгом, дышал им, как воздухом. Эодред часто подшучивала над этим, говоря, что именно этой чертой он так напоминает ей брата. А она… Раньше он считал, что ей это чувство чуждо, что её ведут лишь личные стремления и желания. Они были как два разных сосуда — один с чистой, прозрачной водой, другой с тёмным, густым элем. Оба важны, оба нужны, но такие разные. Однако со временем содержимое этих сосудов словно начало смешиваться. Его война перестала быть только о долге перед народом — она стала о людях, о конкретных лицах, о нём самом. Выжить, найти своё счастье — вот что двигало им в битве за Хельмову Падь. Долг… Да, возможно. Но теперь это был не только долг перед Гондором. Теперь это был долг перед самим собой, перед теми, кого он любил. И этот новый долг казался не менее священным. Он невесело усмехнулся, глядя на призрачную Эодред. В её глазах он видел отражение своих же сомнений, но теперь они казались менее пугающими. Возможно, именно в этом смешении долга и чувств и крылась та истина, которую он так долго искал. Боромир поднял взгляд к высокому своду зала, где тени продолжали свой причудливый танец. Может быть, все эти видения были не просто игрой измученного разума, а попыткой его души найти равновесие между тем, кем он был, и тем, кем становился. В конце концов, разве не об этом говорили древние мудрецы Гондора — что истинная сила рождается на грани противоречий?