Честь и Желание

Боромир устало опустился на низкую деревянную скамью: голова гудела, а за окном всё ещё царила глубокая ночь, лишь тусклый свет факелов освещал комнату. Он машинально кивнул Эовин, которая неслышно выходила из мужской светлицы, растрепанная и в наспех накинутом платье поверх ночной сорочки. Девушка оглядела оставшихся на миг — Мерри чуть поклонился, прикрывая дверь за ней, а Пиппин, свернувшись калачиком на лежанке, уже почти мирно дремал. Со вздохом гондорец опустил руку на колено, мысленно уносясь к хоббитам. Мерри и Пиппин, как заметил Боромир, уже не ссорились — похоже, что-то во время их ночных тревог сплотило маленьких друзей заново. «Хотя бы они…» — пробормотал мысленно он, опуская голову на руки. Он не знал, что на самом деле, Эовин пробыла в светлице с хоббитами с час, прибежав одной из первых на крик. Пока она растирала хоббичьи руки, Пиппин дрожал, все еще бледный от ужасного видения, а Мерри испытывал тяжёлые, смешанные чувства: жалость к товарищу и… тихую зависть. Ведь Белая Дева была рядом, прикасалась к юному хоббиту с заботой. И в этот момент до Мерри дошло нечто важное: Пиппин не метил на внимание Эовин; его «принцесса» — это другая сестра короля. «Ух ты, как логично, — думал Мерри, — Как же я сразу не догадался?» Но, осознав это, он помрачнел: «Бедолага Пип… как же ты удивишься, когда всё узнаешь?». Теперь Мерри понимал, что может легко вернуть расположение своего друга, сказать: «Я не претендую на ту, кого любишь ты». Но тогда Пиппину, вероятно, придется открыть всю правду и он поймёт, что Эодред вовсе не смотрит на хоббита романтически — и это разобьёт огромное сердце небольшого существа. Пока Боромир лежал, отрешённо думая, почему честь и долг требуют от него уехать в Гондор и оставить всё это позади, Мерри поглядывал на дремлющего Пиппина, колеблясь между «Сказать и избавить от ревности» и «Молчать, дабы не разбивать надежды друга».       — Эх, нелёгкая это судьба… — пробормотал он едва слышно, откинувшись спиной к стене и прикрыв глаза. Утро неумолимо наступит и Боромир уже знал, что поутру придётся уезжать, каким бы тягостным ни казалось это решение. Мысль о том, что придётся оставить Эодред здесь, разрывала сердце. Но он был воином, сыном наместника — и долг звал его домой, в Минас Тирит, где враг вот-вот может обрушиться. И именно эта суровая правда делала выбор одновременно простейшим и чудовищно мучительным. Стиснув челюсть, Боромир вдруг хлопнул ладонью по колену, выпрямился — не будет он больше пытаться уснуть. Надо собраться, закончить несколько дел, а главное — отвлечься от дурных мыслей. Он машинально вспомнил о незаконченной фигурке «Caðrem», глянул на деревянную заготовку на боковом столе… Потом выругался шёпотом:       — Нет, в пекло. — но все же убрал ее за пазуху. Внезапно хотелось куда-нибудь пойти, проверить Алдора, подготовить снаряжение для скорого отъезда. Если уж всё равно не спится… Он вышел в полутёмный коридор и тихонько зашагал к конюшне — на сей раз не ведомый безудержной страстью, а насущной необходимостью. Там, в просторном стойле, дожидался верный жеребец Алдор. И Боромир, не зажигая лишних факелов, как в ту ночь после пира, снова поспешил занять руки, но на этот раз другим делом: проверял ремни, подпруги, одним словом, готовился к дороге. Но мысли были где-то далеко, там, где он видел поле грядущей войны. В осаждённом, истощённом Минас Тирите, ждущем помощи. Ждущем его… А вместе с этими мыслями вставал и образ Эодред — девушки, которую придётся оставить.       — Сколько бы я ни пытался, — выдохнул он хрипло, пригладив гриву Алдора, — невозможно от этого отречься. Его руки механически продолжали работу, но внутри мучило: «Если я погибну там, она так и останется не моей. Ни на миг, ни на один — проклятый — вырванный у судьбы миг…» Да, долг перед королём, перед родиной, перед отцом велел ему удержаться, не «брать» её, как он сам выражался, но жажда одной-единственной ночи с ней опаляющей искрой жгла сердце. Резкий голос заставил его вздрогнуть:       — А ты не думал попрощаться? Он напрягся, но не повернулся сразу к входу. Голос Эодред звучал уверенно, словно чеканя слова, как будто знала, что он что-то скрывает.       — Думал, как получше это сделать, — ответил он после короткой паузы, стараясь показаться занятым последними застёжками седла, хотя разум уносился в совсем иное русло. На деле он думал лишь о том, как удержать её от безумных поступков, и как самому не сорваться, не потянуть её снова в сено, не нарушить всё, что поклялся соблюдать.       — Эодред, я… — начал он, запнувшись, плотно сжимая ремень.       — Я вернусь… — тихо добавил он, будто уговаривая самого себя, — правда… с победой. Я…       — Смотри мне в глаза, когда такое обещаешь! — перебила она резко. Его сердце сжалось. Он обернулся, и дыхание тут же сбилось от её близости. Она стояла готовая к пути: не в нарядном платье, а в удобной дорожной одежде: тёмно-зелёное свободное платье с разрезами сбоку, чтобы удобно было сидеть в седле, поверх короткий кожаный жилет, а на ногах — прочные сапоги, уже слегка испачканные пылью. На плечах — серый плащ, скреплённый скромной серебряной застёжкой, а у пояса — эльфийский клинок который она получила в Лорине. За спиной — вещмешок. И в её глазах не было выражения невесты, желающей умолять его остаться. Она глядела как соратник, как человек, принявший собственное решение: «Я тоже иду на войну».       — Правда думал, что я отпущу тебя одного? — спросила она равнодушным тоном, но вызов чётко читался в каждом слове. Он сжал кулаки, почувствовав, как сердце бешено стучит от смеси гнева, страсти, отчаяния:       — Эодред… — прохрипел он, делая шаг вперёд. Он уже знал, что она поймёт, как он против этого — ведь он уезжает в смертельную битву, где нет места ни благородным дамам, ни слабым… Она не шелохнулась. Возможно потому что не причисляла себя никогда ни к тем ни к другим. Лишь взглянула ему прямо в глаза, говоря:       — Я еду с тобой. Шаг, и вот между ними почти не осталось пространства. Она смотрела снизу вверх, ни тени сомнения во взгляде.       — Я. Еду. С. Тобой, — отчеканила она медленно, прямо в лицо ему, словно ставя перед фактом.       — Ты не понимаешь… — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё кипит — от «непозволительной» радости и разом вспыхнувшего страха. — Это не игра, Эодред. Это… война. Она кивнула, без тени испуга:       — Знаю. Он закрыл глаза, борясь с желанием вцепиться в её плечи, удержать, закричать, чтобы она осталась. И одновременно боролся с желанием притянуть её к себе и выплеснуть весь пожар в поцелуе. Впервые он чувствовал, что её готовность последовать за ним бьёт по всем его доводам о долге, чести, здравом смысле.       — Нет, — эхом звучал в его голове голос её отца, брата, и все их суммарные страхи, — не дай тебе рисковать… Но Эодред шагнула ещё ближе, её дыхание обжигало его шею:       — Я не позволю тебе уйти одному, — сказала она тихо, но решительно, прикасаясь пальцами к груди гондорца. Он сжал зубы, сдерживая в груди рёв противоречия. Его взгляд метался по её лицу — упрямому, сильному, пышущему решимостью.       — Это… нет, — он хрипло повторял, — не могу… Она не отводила глаз:       — А я — могу. И пойду, — ответила она. Сердце Боромира разрывалось на части. Всё внутри требовало удержать её здесь, чтобы не подвергать опасности. В то же время, отчётливый образ близости, которой они едва не достигли, всплывал в сознании, выстукивая: «А что, если она не пойдёт и здесь всё равно столкнётся с той же войной?». Он поднял руку, почти готовый коснуться её щеки, но замер, стиснув пальцы в кулак. Но она выглядела непоколебимой.       — Я всё решила, — произнесла, наклоняя голову ближе. Её губы чуть приоткрылись, будто она сама боролась с желанием его обнять. — А ты… решай, возьмёшь ли меня с собой добровольно, или мне придётся ехать втайне. Тишина. Он чувствовал, как её присутствие сводит с ума, с невольным стоном, Боромир закрыл глаза, обхватил её запястья руками, отстраняясь лишь на полсантиметра:       — Ты меня убиваешь, — прошептал он, полным шёпотом. В ответ Эодред посмотрела прямо ему в глаза, и её сердце, казалось, колотилось с той же силой:       — Нет, я спасаю, — возразила тихо. Он усмехнулся сквозь тень печали, лишь на миг прижав её руки к своей груди. Не было слов, чтобы выразить всё. Лишь горькая мысль: «Она не отступит. Значит, я не смогу её удержать». Их накал прервал голос сзади:       — Вам тут мёдом намазано?! Холод пробежал по их спинам. Теоден. Стоял у входа в стойло. Глаза его были холодны, рот сжат в линию.       — А я говорил: не надо бросаться клятвами, — пробормотал он мрачно. Боромир отпрянул от Эодред, словно обжёгшись, поднимая руки говоря «я не трогаю вашу дочь». Сердце громыхало, как во время засады врага.       — Государь… — начал он, но Теоден лишь качнул головой, подходя ближе.       — Я говорил… — в голосе короля была усталость и разочарование, — что ты не сможешь сдержать слово. Гондорец сжал кулаки, вскинув подбородок. Взгляд Тедона был без ярости, но исполнен горького понимания. Эодред стояла рядом, не отводя глаз от отца.       — Если не можешь сдержать клятву — зачем давал? — произнёс король, и в тоне слышалось явное разочарование. Боромир не хотел спорить, лишь выдохнул:       — Да, я… — на губах застыла горькая улыбка. — Я не смог. Секунда тяжелого молчания. Теоден перевёл взгляд на дочь:       — Ты едешь с ним, да? Она кивнула, не моргнув:       — Да. Король закрыл глаза, будто мысленно повторяя «за что мне все это?» и медленно кивнул.       — Я не могу тебя удержать, — проговорил он, устало. На лице Эодред мелькнула тень облегчения вперемешку с удивлением, а Боромир напрягся, сердце сжималось в тревоге: какое еще «не могу удержать»? Хотя сам пару секунд назад пришёл к такому же выводу, что и король — сбежала один раз, сбежит и в другой. Но Теоден смотрел на Боромира вновь:       — Если она погибнет в Гондоре… — голос стал грубее, почти угрожающий, — ты погибнешь рядом с ней. Эта фраза рванула в гондорце что-то глубоко внутри. Но он и так знал: если Эодред умрёт, его жизнь потеряет смысл.       — Знаю, — сказал он, ровно, тихо. Они встретились взглядами — король и воин, один защищал дочь, второй — готов был жизнь отдать за неё. Теоден тяжело вздохнул:       — Не радуйся. Ты просто не оставляешь мне выбора, дочь, — обратился он снова к Эодред. Она тронула губы самодовольной усмешкой:       — У вас его никогда и не было, отец. Суровая улыбка тронула уголки губ Теодена:       — Видимо, да… Боромир едва сдержал порыв, чтобы не оправдываться; голос его прозвучал решительно:       — Я не дам, чтобы она оказалась в опасности.       — Ты не сможешь этого гарантировать.       — Но сделаю всё, что в моих силах. Кивок короля был долгим, вдумчивым. В помещении повисла напряжённая пауза. Теоден отвёл взгляд, выдохнув с горечью:       — Тогда идите уже… С этими словами он, казалось, прощался, прежде чем отвернуться. Но внезапно задержался, повернулся к дочери, в голосе промелькнуло что-то мягкое:       — Ты всегда была упрямой, — проговорил он. Эодред улыбнулась сквозь мокрую дымку в глазах:       — Во мне ваша кровь, отец. Он кивнул и осторожно коснулся её щеки, словно запоминая. Затем отвёл руку:       — Однако помните: ваша клятва о том, чтобы не поддаваться… слишком… скоро — остаётся в силе. Гэндальф ведь едет с вами, верно? Прекрасно, — усмехнулся он как-то слишком довольным своим решением, — маг за вами присмотрит.       — Гэндальф?! — ахнула Эодред, а Боромир внутренне содрогнулся, представляя, как Маг будет «следить», чтобы они не нарушили запрет. Чувство позора и иронического ужаса кольнуло его.       — Вы шутите, отец… — Эодред недоверчиво смотрела на короля.       — Вовсе нет — процедил Теоден. — Ты хочешь ехать с ним, дочь моя? Хорошо. Но помни — ты не жена, а только невеста. Я лишь обеспечиваю, чтобы слово было сдержано. Закончив эти слова, король повернулся и пошёл прочь, оставив Боромира и Эодред стоять под тяжестью этого «наказания». Гулкие шаги правителя стихли за дверью, и только тогда Боромир стиснул кулаки, закрыв глаза. «Как жить… с Гэндальфом в роли надзирающего за нашей близостью? Позор то какой…» — мысленно стонал он. Но другого выхода не было. Эодред провела тыльной стороной ладони по щеке, стирая невольно выступившую слезу и повернувшись к Боромиру, встретилась с его взглядом — и, как будто сказала без слов: «Мы справимся.» Он вздохнул, тронул её пальцы на миг — мягко, но сильно, говоря: «Так тому и быть.» Оставшуюся часть ночи они провели в покоях целителей, где царил смешанный аромат лекарственных настоек, трав и смол. Формально они пришли взять мази «в дорогу» и кое-какие припасы, но на самом деле Эодред не могла уехать, не почтив память брата — и вместе с Боромиром у них оставалось буквально пару часов, чтобы найти всё нужное для обряда «Caðrem», который он вырезал для Теодреда. Боромир подошёл к деревянному ящику с засушенными растениями, выворачивая аккуратные связки. Вдруг он поднял стебель с мелкими фиолетовыми соцветиями, внимательно разглядывая. Запах отрывался резкий, успокаивающий, будто расслабляющий мышцы.       — Смотри, это «Андумилот» нужен? — спросил он негромко, повернувшись к Эодред. Эодред на миг отвлеклась от перебора баночек:       — Андумилот? — переспросила она, усмехнувшись. — Странное слово. У нас он зовётся «Фэйнблум»… Да, бери! И прихвати ещё еловых иголок.       — Уже, — коротко ответил он и разжал ладонь, в которой помимо стебельков «Андумилота» поблёскивали свежие тёмно-зелёные иголки. В резной деревянной фигурке лошади на столике Эодред торопливо начала заполнять внутреннюю полость. Она опускала в полое тело через узкое отверстие порции опилок, пропитанных маслом, и вперемешку раскладывала еловые иголки, листья «Фэйнблум» и ещё несколько трав. При этом каждые полминуты украдкой поглядывала в небольшое окошко — солнце уже посылало первые розовые лучи за горы.       — Не волнуйся, всё успеем, — успокоил Боромир, стоя рядом с пузырьком масла. Он подливал небольшие капли на стружку, чтобы она лучше пропиталась и давала при сгорании приятный смолистый запах.       — Я очень боюсь сломать и эту… — пробормотала Эодред, пытаясь уместить последнюю порцию трав, но рука дрогнула от спешки.       — Не сломаешь, — отозвался он с тёплой уверенностью. — Просто перестань торопиться. И все получится. Она на мгновение приостановилась, вздохнула. — Ты говоришь… как он, — проговорила тихо, не глядя на Боромира. Боромир вздохнул, стараясь не показывать сострадание слишком явно. Он встречал покойного принца всего несколько раз: в детстве, когда Теодред вместе с королём приезжал на празднества в Минас Тирит, и потом ещё мельком на военных советах. Но их общение редко выходило за рамки формальных приветствий — он почти не помнил ни лица Теодреда, ни уж тем более голоса. Всё, что он знал о нём теперь, складывалось из обрывков чужих рассказов.       — Теодред был великим воином и, говорят, надёжен в дружбе, — попытался он мягко добавить. — И не сомневаюсь, человеком светлой души. Эодред задержала дыхание, потом ответила приглушённо, продолжая заполнять фигурку:       — «Великим воином» — да, и по доблести равен Эомеру. Но намного мудрее. Он всегда… — она закусила губу. — …не бросался в бой сломя голову. Обдумывал всё. Даже Эомер признавал его более сдержанным, спокойным. А он редко признает, что то логичное и правильное — усмехнулась Эодред мельком отвлекаясь на горячность младшего брата. Она на миг замолчала, словно вспоминая:       — Он умел спорить до хрипоты, но в конце все — даже те, кто с ним не согласен, — уходили в примирении. Не потому что он побеждал, а потому что умел выслушать… — она печально улыбнулась, уплотняя травы внутри полости. — Будь он жив, он бы… Она не договорила: боль воспоминаний пронзила ей сердце. Боромир осторожно тронул её за локоть, позволяя почувствовать поддержку. Он понимал, что «будь он жив» — невыполнимая мечта.       — Слышал, — произнёс он тихо, отводя взгляд, — что он хотел многое поменять, когда война закончится… Эодред кивнула, упрямо втолкнув последние иголки и начиная прикрывать отверстие смолой:       — Да. Он… — её глаза заблестели от слёз, — очень ждал конца всех этих невзгод. На мгновение повисла пауза: оба чувствовали, что время поджимает. Скоро запылает заря, а им ещё проводить обряд, потом — долгий путь на рассвете. Но им было нужно эти несколько минут, чтобы почтить Теодреда, а вместе с тем — прочувствовать всю горечь разлуки. Боромир нерешительно протянул ладонь к фигурке в руках Эодред, на миг коснулся её пальцев — те самые сильные пальцы, что уже решили следовать за ним.       — Знаешь, он бы тебе обрадовался… Уверена, что вы бы подружились, — она горько улыбнулась. — Вам обоим важна честь и долг, и при этом вы умеете уважать тех, кто рядом. Боромир ощутил, как внутри появляется тёплый отклик. Жалко, что ему не удалось узнать Теодреда ближе. Наверное, в иной жизни, без войны, они бы действительно стали товарищами. Эодред осела на край стула, осторожно запихивая деревянную крышечку внутри фигурки. Её пальцы всё ещё дрожали, а сил явно не хватало. Неожиданно для него она протянула Caðrem Боромиру, признавая, что сейчас только ему под силу довести дело до конца.       — Помоги, — вздохнула она, смахнув сорвавшуюся слезинку с ресниц. Он аккуратно принял фигурку, бережно закрыл крышечку и проверил, плотно ли держатся травы внутри. Его пальцы, привычные к мечу, сейчас двигались с неожиданной осторожностью, словно он держал не деревянную поделку, а хрупкую драгоценность.       — Всё, — отозвался он, глядя на неё. Эодред быстро поднялась, схватив его за руку — привычка, которая уже не удивляла его и была особенно приятна в этот напряжённый миг. В её взгляде сверкнуло решимостью:       — Пошли. — Голос дрожал, но в нём звучала странная радость. — Мы успеем… Теодред не будет ждать. Боромир улыбнулся ей: ведь этот ритуал так важен — сжечь Caðrem, исполнить долг перед памятью брата. Он крепче сжал её ладонь, позволяя ей вести его за собой. И они вместе выскользнули из покоев целителей, спеша в сторону погребального холма при свете раннего рассвета, чтобы отдать почтение Теодреду. Утро еще не вступило в свои права — значит время было на их стороне.