Честь и Желание

Пиппин злился. Всё в нём кипело: и от чувства, что он безрассудно переел пирожков, лишь бы Мерри не досталось ни крошки — «пусть помучается голодом»; и от боли видеть, как Эодред шла к себе со слезами на глазах, прижимая к себе какой-то свёрток; и, пожалуй, сильнее всего его угнетало то, как неловко он подарил тот букетик полевых цветов, собранных после бани. Он так торопился вручить ей подарок - обязательно раньше Мерри, прождал не один час у их светлицы и что же? Буквально бросил его ей в руки, буркнув «Тебе», и тут же убежал. Никаких объяснений, никаких красивых слов. Просто «тебе», будто она не важнее хмурого хоббитского настроения. Теперь, скрючившись на ворохе шкур в мужской светлице, Пиппин не мог найти сна. Над утлым пламенем факела скользили напряжённые тени: Гимли пыхтел в одном углу, громко храпя, иногда всхрапывая как кузнечный мех, а Гэндальф, укрывшись в плаще, спал с прижатым к груди зловещим палантиром, будто сторожевой пес. Тихие бормотания мага выдавали, что он и во сне оставался начеку: стоило кому-то приблизиться к шару, и Гэндальф, вероятно, проснулся бы мигом. Пиппин повернулся на бок, стараясь не смотреть в сторону палантира, в котором мерцали странные отблески даже в темноте. Но внутри ему совсем невмоготу: голова гудела, живот болел от переедания, а главное — весь вечер не выходила из мыслей Эодред со своими красными от слёз глазами. «Она расстроена, а я… я что сделал? Всунул букет и сбежал, как трус!» — корил он себя. Спустя несколько минут беспокойного ворочания он снова перевернулся на спину, уставился в деревянные балки потолка. Сверху капли тишины давили на него, мысленно возвращая его к тому моменту, когда нарвал эти полевые цветы. При свете закатного солнца он думал: «Вот, это будет дар ей, в знак… хотя бы какой-то приязни». Мечтал сказать что-то вроде: «Эодред, ты… ты… я… очень восхищаюсь тобой», или «Надеюсь, тебе это хоть каплю поднимет настроение». Но слова застряли в горле, а разум как будто выветрился. Итог: «Тебе». И быстрое бегство. «Какой же я глупый!» — мысленно ругал себя Пиппин, представляя десятки более правильных вариантов диалога. «Мог же подойти мягче, мог хоть улыбнуться искренне. Или сказать, что переживаю за неё… Спросить, нужна ли помощь? Расспросить про тот свёрток, который прижимала… Да хоть бы просто сказал “Держи, пожалуйста, они прекрасны, как ты”.» Голова гудела, а желудок, перегруженный пирожками, напоминал об ошибках дня. Он мучительно представлял, как Эодред могла реагировать на его нелепое «Тебе!» — злится на него? Или, что ещё хуже, расстроена до слёз? Но как же он ошибался. В то же время, в другом конце двора, в сумрачной тишине конюшни, Эодред вовсе не злилась — и не была уязвлена чьим-то неловким поступком. Она лежала на расстеленном сене, уткнувшись губами в чужие, совершенно не думая ни о каких букетах, ни о ком, кроме гондорца, что нависал над ней, колеблясь между зовом плоти и заповедями чести. Прерывистое дыхание, смешанное со шорохом одежды о солому, рождало приглушённые звуки, а лошади рядом лишь ритмично переступали копытами, словно выступая молчаливыми свидетелями.       — Если кто узнает… — прошептал Боромир с нервным смешком, голос его срывался хрипом, в котором уже слышалось смирение с неизбежным. Эодред в ответ усмехнулась, свободной рукой коснувшись лёгкого узора на его рубашке:       — Придумаем что-нибудь, когда будет “первая ночь”… — её улыбка была полушутливой, полусерьёзной, а слова легли в сознание Боромира тёплым обещанием. Он снова прижался губами к её шее, горячо, отрешённо. На миг, оторвавшись, заглянул в её глаза: — Я ведь всю голову сломал, если бы мы были одни… Она чуть отодвинула лицо, смотря на него с любопытством:       — “Будем не одни”? — переспросила тихо.       — В мирное время, — пояснил он с горькой усмешкой, — при дворянских браках нередко устраивают публичную консумацию… Эодред в изумлении застыла.       — Что?! Он тяжело выдохнул, уткнувшись носом ей в ключицу:       — Старинные традиции, “честь рода”. — проговорил неохотно. Она прикрыла глаза, на секунду представив себе этот нелепый ритуал.        — Ужасно… Он приподнял брови:       — Испугалась? Она в ответ лишь криво усмехнулась, проводя руками по его плечам, а затем сместившись ниже, ощущая под пальцами его крепкие мышцы:       — Никогда бы не подумала... — выдохнула она больше для себя, вспоминая, как читала о подобных традициях в старых свитках о Гондоре. В те времена, листая пожелтевшие страницы при свете свечи, она воспринимала эти обычаи как нечто далёкое и чуждое. Тогда они казались далёкими, почти нереальными обычаями чужой земли, будто сказки, рассказанные старой нянькой. А теперь... теперь эти древние порядки могли коснуться и её самой, превратившись из далёких преданий в пугающую реальность. От одной мысли об этом по спине пробежал холодок, заставляя её невольно поёжиться — представить, как множество глаз будут следить за самым интимным моментом, как десятки дыханий будут наполнять комнату, пока они... Она не смогла подобрать слово да и не хотела, сама мысль об этом вызывала смешанное чувство стыда и протеста. Эодред закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивые мысли о церемонии, которые, казалось, преследовали её, как назойливые тени. Сейчас, в объятиях Боромира, когда его тепло окутывало её, а его дыхание щекотало кожу, ей хотелось думать только о нём, о его сильных руках, о том, как его пальцы нежно касаются её кожи, о его прикосновениях, которые заставляли её сердце биться чаще, о том, как сильно она его желает, как стремится раствориться в его объятиях. Всё остальное могло подождать, затеряться в тумане будущего. Да или не настать вовсе — кто знает, что принесёт завтрашний день в эти неспокойные времена. Краем глаза Боромир невольно заметил, как край её платья предательски сдвинулся, словно по воле невидимой руки, приоткрывая соблазнительную часть груди, от чего всё его тело мгновенно напряглось, будто натянутая тетива. Глоток воздуха застрял у него в горле, превратившись в беззвучный стон, пока взгляд жадно скользил по изгибам её тела, впитывая каждую деталь, каждый изгиб, каждую тень, и сам он в одно мгновение позабыл обо всех церемониях и древних традициях, что ещё минуту назад казались такими важными, такими неотвратимыми. Сейчас существовали только они двое, здесь и сейчас, в этот момент, когда весь остальной мир словно перестал существовать. Эодред поймала его взгляд и, заметив, как страстно и неотрывно он смотрит на неё, наклонилась с игривой, дразнящей улыбкой, от которой у него перехватило дыхание:       — Ну чем не "публичная консумация", — она грациозно запрокинула голову, рассматривая любопытные морды лошадей, которые, казалось, с интересом наблюдали за происходящим. Её голос дрогнул от смешка, превратившегося в тихий вздох, когда горячие губы гондорца скользнули по её открытой шее, оставляя за собой дорожку поцелуев. — Смотри, даже Майдис и Алдор решили составить нам компанию, не говоря уже о других наших четвероногих зрителях. Он тихо застонал, откинув голову назад, его голос был хриплым от переполнявших эмоций:       — Ты... сводишь с ума... Она не замедлила ответить, её голос был мягким, как шёлк:       — А ты, Боромир, не лучше. — Её губы медленно, дразняще прижались к его шее, оставляя влажный след. — Особенно, когда смотришь на меня таким горящим взглядом... Их губы снова сплелись во влажном, глубоком поцелуе, и она откинулась на сено, давая ему больше простора. Боромир подавил последние остатки самообладания, руками сжимая её талию, соскальзывая ладонями по бёдрам, поднимая подол платья. Его дыхание становилось всё более прерывистым, а мысли путались между “должен остановиться” и “не могу больше ждать”. Эодред обвила ногами его талию, прижимаясь всем телом, ногтями скользя по его спине. Её губы жадно искали его рот, шея, грудь горели под его прикосновениями. Её платье окончательно задралось, явив гладкую кожу бёдер.       — Хочу быть твоей. Сейчас… — прошептала она, дыхание срывалось. Он поднял голову, встречаясь с её взглядом. В её глазах пылал яркий, неукротимый огонь, почти умоляющий, зовущий, затягивающий в свои глубины. "Моя…" — эхом пронеслось в его голове, отдаваясь в каждой клеточке тела, заставляя сердце биться чаще. Ладони его дрожали от переполняющего желания, пока он медленно, почти мучительно, стягивал штаны чуть ниже, каждое движение казалось вечностью. В воздухе повисло электрическое напряжение, время словно застыло в этот момент, когда они балансировали на грани, готовые вот-вот... Но крик резко раздался снаружи. Пронзительный, истошный, полный паники. Они оба замерли, едва дыша, сердце колотилось в унисон, но теперь уже от внезапной тревоги. Крик прозвучал снова, вызывая острую волну опасения. Боромир резко отстранился, рывком натягивая штаны. Дыхание ещё оставалось горящим, кровь бурлила, но привычка воина вступала в силу: опасность могла грозить замку.       — Что это?.. — выдавила Эодред, приподнимаясь на локтях, отпихивая платье к коленям. Он протянул ей руку, помогая встать:       — Не знаю, — ответил он сбивчиво, быстро завязывая пояс. Секунды назад он был готов отдаться страсти, теперь всё его существо напряглось, как на поле боя. Эодред, поджав губы, поспешно оправила платье, поправила волосы, но глаза всё ещё горели тем же желанием:       — Потом, — успела она прошептать, сжав его руку, не спрашивая, а обещая. Он кивнул, не в силах скрыть благодарное пламя в зрачках. Затем, как по общему сигналу, покинули конюшню, быстро направляясь к источнику крика. Боромир держался рядом, его рука всё ещё слегка подрагивала от недавнего возбуждения, но взгляд уже был сосредоточен и собран. Они вбежали в тронный зал буквально вместе — Боромир чуть позади Эодред, которую он успел перехватить за локоть, боясь, что она сорвётся вперёд, столкнувшись с неизвестной тревогой, вызванной пронзительным криком. Но, добежав до зала, они застали там уже почти всех: король стоял напротив мага, на нём была наспех надетая рубаха без пояса, а по его взгляду было ясно: он проснулся в спешке, снова недовольный и угрюмый, как часто бывало, если его будили до рассвета. Видимо, он не смог нормально поспать всего пару часов. Пиппин и Мерри сюда не прибежали, остались в покоях. А Эомер и Эовин отсутствовали, что заставило Эодред нахмуриться: «Где брат? Где сестра?» Но лишь на миг она успела задуматься, потому что дверь бокового коридора отворилась, и Эомер вошёл, тоже на ходу задыхаясь, ещё более растрёпанный. Гэндальф говорил спокойно и тихо:       — …Глаза Пиппина не лгали, — произнёс маг. — Он дуралей, но дуралей честный. Саурону он не выдал ничего о Фродо и Кольце. Нам странным образом повезло, ведь Пиппин при контакте с Палантиром только мельком увидел планы врага… Мордор собирается обрушиться на Минас Тирит. Он кинул короткий взгляд на Арагорна и продолжил:       — После поражения в Хельмовой Пади Саурон понял, что народы не так слабы, как он полагал. Арагорн — прямой наследник Элендиля — вернулся, и люди Гондора могут сплотиться, если он возьмёт корону. Саурон боится этого… Он не допустит, чтобы Минас Тирит удержал королевский род. Если вспыхнут сигнальные огни Гондора, Рохан должен будет выступить к войне. Теоден, теряя терпение, угрюмо слушал, помрачнев ещё сильнее. У него, как и у Эодред, была особая черта: если разбудить слишком рано, раздражительность нарастала вдвое. А терпение не было их семейным даром. Его ответ прозвучал слишком резко и явно больно задел присутствующих:       — Скажи мне, Гэндальф, почему мы должны идти на помощь тем, кто не помог нам, когда мы были в нужде? Чем мы обязаны Гондору? Эодред, стоящая рядом с Боромиром, напряглась. Тепло, которое излучало его тело, казалось, обжигало ей спину, но в этот миг она не решилась повернуться и бросить на него успокаивающий взгляд. Ведь отца такой тон — отдавленный, переполненный горечью — как будто уколол всех. Она знала, что Гондор не раз оказывался занят на своих границах, когда Рохан страдал от нападений, но всё равно чувствовала внутри протест: ведь Гондор, пусть и в лице одного, дорогого ей воина, помог. Ей хотелось крикнуть отцу: «Как ты можешь…?» Она сжала кулаки, но промолчала. И тут Арагорн, стоящий сбоку, твёрдо сказал:        — Я пойду — голос его звучал уверенно. Гэндальф коротко ответил:       — Нет. Арагорн не отступал:       — Однако надо предупредить их.       — Предупредят, — сказал маг, очевидно имея в виду какой-то иной план. И Эодред уловила, на кого косился Гэндальф. Тот, кто должен будет их предупредить…  Теоден вновь обернулся в их сторону, и в его взгляде читалась тяжесть принятия сложного решения. Боромир понимал противоречивость ситуации - его разум метался между долгом перед своим народом и осознанием правоты короля Рохана. Сколько раз в детстве он слушал объяснения отца о том, почему войска Гондора не могли прийти на помощь, когда орды диких племён терзали границы Рохана? А сколько раз повзрослев сам себе же объяснял простую, но жестокую истину. Все силы были необходимы для защиты стен Минас Тирита, последнего оплота против тьмы с востока. Он ожидал, что сейчас Теоден произнесёт какие-то мудрые слова, примет взвешенное решение, вероятно, отправит его обратно в Гондор... Но что-то необычное, почти тревожное промелькнуло в этом королевском взгляде. Эодред тоже уловила перемену в отце, когда он внезапно сделал шаг вперёд и остановился неприятно близко - на расстоянии вытянутой руки от неё. Она застыла перед Боромиром, чувствуя его присутствие за спиной, но не решаясь обернуться. Ни он, ни она не могли предугадать следующего движения короля, пока не ощутили лёгкое движение в волосах Эодред - Теоден медленно и демонстративно что-то извлёк из её растрёпанных прядей. И тут Эодред резко подняла глаза:       — Интересное украшение… — отец, прищурившись, сжал соломку между пальцами и посмотрел на дочь. Взгляд у него был тяжёлый, понимающий. Слишком многое он уже понял... Она не отвела глаз, чувствуя, как горячая волна стыда и вызова перемешались в ней. Сзади, Боромир прочувствовал ледяной укол опаски. Всё это могло выйти слишком боком. Теоден, обнаружив солому, вполне мог взорваться и тут же сорвать свою ярость на гондорце. Эодред быстро заметила, как отец сделал движение в сторону Боромира. Она молниеносно шагнула вбок, встав между ними:       — Нет! — её голос прозвучал резко. — Он тут ни при чём! Теоден остановился, нахмурившись, сверля дочь взглядом. Боромир тоже застыл, напрягаясь, готовый к защите, если потребуется. Она набрала воздуха в лёгкие, чувствуя, как внутри дрожь смешивается с решимостью:       — …Ничего не было, — выговорила наконец, избегая подробностей, но стараясь говорить твёрдо. И посмотрела на гондорца. Боромир ответил её взгляду. Он видел: она спасает их обоих. Подавив густую волну страсти и вины, он сделал ещё один шаг вперёд, повернулся к королю лицом:       — И не будет, — уверенно произнёс он, стараясь сохранить холодную чёткость в голосе. — Клянусь. Повисла тяжёлая тишина. Теоден не отрывал взгляда от гондорца, словно оценивал, насколько его клятве можно верить. Наконец король глубоко вздохнул и убрал соломинку, сжав её в кулаке:       — Не бросайся клятвами, сын Гондора — сказал он хмуро. Король отвернулся, кинув напоследок в сторону дочери долгий, разочарованный взгляд. И затем вышел, жестом показывая, что разговор окончен. Когда звуки его шагов стихли в дальнем коридоре, Боромир выдохнул вслух, будто из груди вырвалась застоявшаяся напряжённость. Сердце громко колотилось, а мозг цеплялся за мысли «Мы чудом выкрутились.» Эодред повернулась к нему, глаза её всё ещё блестели тревогой, а дыхание было неровным. В коротком мгновении их взгляды пересеклись, и каждый видел в другом бурю чувств — страх, облегчение, скрытую злость на обстоятельства, и, конечно, остаток непотушенного желания. Она хотела что-то сказать, но замолчала, и в этой напряжённой тишине они всё поняли друг без друга. Наконец Боромир тяжело сжал кулаки, стараясь успокоиться:       — Прости, — вырвалось у него, тихо, с искрой раскаяния, не столько за клятву, сколько за всю опасность, в которой они оказались. Эодред нахмурилась, прикусив губу, потом смягчила взгляд и кивнула едва заметно.       — Потом поговорим, — прошептала она, опуская взгляд. — Сейчас не время. Он неохотно кивнул, соглашаясь. Зал уже снова заполнился чужими переговорами — Гэндальф и Арагорн обсуждали, как передать вести Гондору. В воздухе повисла новая тревога из-за планов Саурона. Так прошла встреча: от любви до войны — один шаг, и они были вырваны из объятий на конюшне лишь для того, чтобы сцепиться с суровой реальностью. И теперь каждый из них испытывал странное смешение: сладостный привкус несостоявшейся близости и горечь осознания, что король уже подозревает больше, чем они рассчитывали.