Осколки времени

Она мертва. Крик Вай, полный первобытной агонии, разорвал барабанные перепонки, эхом отдаваясь в искалеченном сознании Экко, словно осколки разбитого зеркала, отражая всю боль утраты. Он увидел её, стоящую на коленях у самого края зияющей пропасти, где еще недавно бушевало пламя взрыва. Воздух дрожал, пропитанный запахом гари, пепла и неуловимого привкуса смерти. Этот запах преследовал его во снах, но сейчас он был более реальным, более жестоким. Этого не может быть. Нет, это нереально. Это просто кошмарный сон, от которого он сейчас проснется. Джинкс… не могла просто испариться, развеяться как дым, как будто её никогда и не было. — Вай… — прошептал Экко, словно боясь одним словом, одним неверным движением разрушить хрупкую иллюзию, которая еще удерживала его на краю безумия. Он медленно, почти нерешительно, положил дрожащую руку на плечо Вай, чувствуя, как её тело содрогается от беззвучных, мучительных рыданий. — Она мертва! Это… это моя вина… — сквозь слезы прохрипела Вай, вцепившись в Экко, словно он был последней соломинкой, единственной надеждой в бушующем океане отчаяния. — Она… она пожертвовала собой, чтобы спасти меня! — Это не твоя вина, Вай, — пробормотал Экко, слова с трудом пробивались сквозь тугой комок, застрявший в горле, пока мозг отчаянно отказывался принимать невыносимую правду. Её больше нет… Как это возможно? Как он мог допустить это? Еще совсем недавно он слышал её безумный, беззаботный смех, который, как ни странно, всегда дарил ему странную, извращенную надежду. Он видел, как загорались её глаза, когда они вместе, рука об руку, возглавили отряд из Зауна. Он помнил, как дрожали её пальцы, когда они вместе восстанавливали старый, покореженный дирижабль, который она с непонятной нежностью называла своим домом. Помнил, как они возились с её верным, но капризным пулеметом, давая ему новое, безумное имя каждый раз, когда им удавалось что-то починить. Её неловкие, почти детские объятия, прохладная, почти неживая кожа, странно контрастирующая с той бурей эмоций, что неудержимо бушевала внутри неё. Запах пороха, дешевой краски и какой-то неуловимой, только ей присущей ауры опасности, который врезался в память навсегда, обжигая её словно клеймо. И её лицо… Её глаза, цвета расплавленного неона, сверкающие безумным огнем, преследовали его даже тогда, когда он закрывал глаза… Нет. Это невыносимо. Это не может быть правдой. Не может быть, чтобы он, Экко, мальчик, который всегда находил выход из любой ситуации, мальчик, который научился поворачивать время вспять, чтобы спасти других, не смог спасти её. Не смог уберечь её… Он спас от самой себя, чтобы… чтобы позволить ей умереть вот так? Глупой, бессмысленной, героической жертвой. Рука инстинктивно потянулась к спасительному з-драйву на поясе, к механизму, который столько раз возвращал его в прошлое, давая ему шанс исправить свои ошибки, вернуться к моменту выбора, к моменту, когда еще можно было что-то изменить. Но… бесполезно. Слишком поздно. Роковой момент упущен навсегда. Время, безжалостный и бесстрастный палач, забрало её, не оставив ему ни единого шанса. Она спасла Вай… Она всегда защищала её, даже тогда, когда всем своим существом ненавидела её. Ему вдруг стало казаться, что ни в одной из существующих вселенных нет счастливого финала для этих двух проклятых сестер. В одной Вай умирает, в другой — Джинкс, ставшая жертвой своей же разрушительной силы. Жестокая, изощренная насмешка судьбы. Это слишком… это невыносимо больно. Сердце обливалось кровью, каждая мысль, каждое воспоминание превращалось в острое лезвие, вонзающееся в самое сердце, разрывающее его на части. Боль была такой острой, такой всепоглощающей, что хотелось просто исчезнуть, раствориться в пустоте, прекратить существование. Он боялся смотреть вниз, в зияющую бездну. Он не хотел видеть… не хотел снова видеть её истерзанное тело. Тело безумной девчонки, которая, вопреки всему, стала для него всем. Мальчик-спаситель… потерпел сокрушительное поражение. Он не спас одного из самых важных людей в своей жизни. Он задыхался. Воздух, казалось, стал густым, вязким, словно смола, обволакивающей его легкие, не давая вдохнуть. Тело отказывалось повиноваться, конечности онемели, словно скованные льдом. Все чувства притупились, словно кто-то выключил звук, оставив лишь гулкую пустоту. Это не может быть правдой. Этого не может быть. Его пальцы судорожно вцепились в з-драйв. Один рывок, одно короткое замыкание, и он вернется назад. Вернется к тому моменту, когда еще можно было все изменить. Когда она еще была жива. Когда её безумные глаза еще сверкали озорным огнем. Но… что, если? Что, если, вернувшись назад, он только усугубит ситуацию? Что, если его вмешательство приведет к еще более трагичным последствиям? Цена за игры со временем всегда оказывалась слишком высокой. Но… это же Джинкс. Он должен что-то сделать. Должен попытаться. Его разум лихорадочно перебирал возможные варианты, просчитывал вероятности, искал хоть какую-то лазейку, хоть малейшую возможность спасти её. Но… ничего. Пустота. Тупик. Он посмотрел вниз. Вай все еще стояла на коленях, не отрывая взгляда от пропасти. Её плечи беззвучно содрогались. Она знала. Она чувствовала. Это и правда конец… Экко медленно опустился рядом с ней. Он больше не пытался бороться. Боль пронзила его насквозь, словно ледяная игла, парализовав волю и разум. Все, что он мог — это смотреть в пустоту, в которой растворилась её жизнь. Надежда, этот хрупкий огонек, который он так бережно хранил в своем сердце, погас. Навсегда.

***

Огни Зауна… Они мерцали в вышине, не как звезды, а скорее как тлеющие угольки в догорающем костре. Каждый огонек — это не просто потерянная душа, это крошечный, дрожащий кусочек надежды, который вот-вот погаснет навсегда. Ночь над Зауном была густой и вязкой, словно пропитанная слезами и копотью. В воздухе висела смесь химических запахов и горелой резины, а вдалеке слышался непрекращающийся скрежет механизмов, словно город стонал во сне. В этом хаосе огней и звуков каждый огонек казался мольбой о спасении, безмолвным криком о помощи, который никто не услышит. Так много их ушло… Слишком много, чтобы сосчитать. Друзья, семьи, товарищи по борьбе… Все они стали тенями, призраками прошлого, которые преследовали живых. Каждый носил в себе зияющую пустоту, которую ничем невозможно заполнить. И каждому было что написать на этом маленьком, смятом клочке бумаги: имя, дату, короткое прощание… Но чаще всего — просто безмолвное признание в любви и сожалении. Экко сидел на краю крыши, свесив ноги над пропастью. Здесь… Когда-то… Паудер. Он помнил её смех, звонкий и беззаботный, как летний ветер. Он помнил вкус её губ, нежный и сладкий, словно запретный плод. Он помнил их последний разговор, полный недосказанности. Слова, которые так и не были произнесены, теперь преследовали его, словно призраки. Сейчас он был один, и губы до сих пор помнили тот поцелуй — нежное прикосновение, которое теперь казалось почти предательством. Он чувствовал её отсутствие, как физическую боль, как будто часть его самого была вырвана с корнем. Потерял обеих. Он дрожащими пальцами зажег спичку и поднес ее к бумажке с её именем. Одно слово, которое вмещало в себя целую вселенную. Он вернется к дереву и нарисует её там, вопреки всему. Пусть Фаерлайты кричат, пусть проклинают его. Ему всё равно. Он больше не мог молчать, он не мог позволить им забыть её. Она заслуживает памяти, даже если эта память расколет их всех на части. Эти бессмысленные граффити сотрут, чтобы не напоминать о той борьбе, которую она олицетворяла. Но мемориал на дереве… Он сохранит его, чего бы это ни стоило. Это был его долг, его клятва, его последнее проявление любви. Бумага вспыхнула, и огонь, словно маленький демон, устремился ввысь. Он надеялся, что вместе с пеплом уйдёт хотя бы часть его боли, часть его вины, часть его невыносимой тоски. Но огонь, взметнувшись в небо, оставил только пепел, и в его сердце стало еще темнее, еще холоднее. Боль утраты, словно ядовитый дым, заполнила все его мысли, отравив его разум и душу. И в этот момент он понял, что огонь не забрал его боль, а лишь разжег её с новой силой. Он остался один на этой крыше, в объятиях ночного Зауна, с сердцем, полным пепла и отчаяния. — Эй, Экко… У тебя не найдётся еще одежды? Слова прозвучали словно эхо из другого мира. Её голос… Но это невозможно. Этого просто не может быть. Она… Она погибла. Или он сошел с ума? Может, он просто слышит отголоски своей скорби, обманывает себя, лишь бы не признавать горькую правду. Но этот голос… он был таким реальным, таким живым. Он пронзил густую тишину, словно луч света в кромешной тьме, заставив его сердце болезненно сжаться. Любопытство, подпитываемое крошечной, почти безумной надеждой, оказалось сильнее парализующего страха. С замирающим сердцем, он, словно в замедленной съемке, обернулся через плечо, боясь увидеть лишь пустоту, насмешливо глядящую в лицо его последней надежде. Но там… стояла она. Мозг отказывался воспринимать увиденное, словно заклинивший механизм. Глаза пытались зафиксировать детали, но сознание отказывалось верить в реальность происходящего. Жива? Как? Неужели всё это время… Она действительно смогла выбраться? Она была похожа на призрака, восставшего из пепла, словно сошедшая с полотен кошмарных снов. Вся в пепле и грязи. Одежда местами разорвана, на бледной коже — ссадины, порезы, уже прихваченные коркой запёкшейся крови. Глаза… Даже в полумраке он видел, как они горели каким-то нездешним огнем. Но это была она. Его Джинкс. Живая. — Ты… Жива? — прошептал Экко, не веря своим глазам, не решаясь даже дышать. Он сидел, словно окаменевший, с широко распахнутыми глазами, не в силах оторвать взгляд от неё, боясь, что она исчезнет, словно мираж. Та, по которой он скорбел, по которой проливал слезы, та, которую он оплакивал как безвозвратную потерю, медленно, словно боясь спугнуть собственную тень, тихо подошла и села рядом с ним, свесив ноги с края крыши. — Да… Сколько ни пыталась, умереть не получается, — она криво усмехнулась, и в этой усмешке, несмотря на всю боль и усталость, он узнал её, настоящую Джинкс, дерзкую и непокорную, поломанную, но не сломленную до конца. Жива. Она жива. Осознание нахлынуло на него внезапно, словно цунами, сметая все сомнения, остатки горя и отчаяния. Мир вокруг словно замер, а затем взорвался калейдоскопом красок и звуков. Не веря своему счастью, боясь спугнуть волшебство, он, словно очнувшись от долгого сна, обнял её, крепко прижимая к себе, стараясь не задеть больные места, словно она была хрупкой вазой, которая разобьется от любого неосторожного движения. Он чувствовал, как дрожит её худое тело, как бешено бьется её сердце, словно маленькая птичка, попавшая в клетку. Её кожа снова была холодной, как у мертвеца, но для него в тот момент она была теплее солнца, ярче всех огней Зауна. В этом объятии слились прошлое и настоящее, боль и надежда, смерть и воскресение. — Я думал… — начал Экко, запинаясь, словно слова застревали в горле, не находя выхода. Он хотел сказать так много, но в голове царил хаос из противоречивых чувств. Облегчение, радость, надежда… и жгучая боль от осознания того, что всё это может оборваться в любой момент. — Я знаю, — тихо перебила его Джинкс, слегка сжав его руку в своей. Её прикосновение было осторожным, словно она боялась, что при одном неверном движении он исчезнет. — Но так, наверное, будет лучше, если для всех остальных я останусь мертвой. Вай сможет жить спокойно, не мучаясь вопросами о том, где я, с кем я, что со мной. Она заслуживает покоя, Экко. Кейтлин перестанет корить себя, что я жива, а её мать — нет. Заун, наконец, вздохнёт с облегчением, зная, что наследие Силко почти полностью уничтожено, — она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, прорывавшуюся в голосе. Она отвела взгляд, устремляя его в даль, туда, где мерцали огни города, и устало опустила голову ему на плечо. — Я долго думала, стоит ли вообще говорить тебе правду. И потом вспомнила твои слова… Ты тогда сказал, что тоже умрёшь, если умру я. И я поняла, что ты должен знать. Ты заслужил эту правду. — Спасибо, что сказала… — прошептал он, с трудом выдавливая из себя слова. — Я не представляю, как бы я смог дальше существовать, зная, что тебя больше нет. Это бы разрушило меня изнутри. Но что тогда ты будешь делать дальше? Ведь твое присутствие наверняка рано или поздно заметят. Заун — не настолько большое место, как тебе кажется. Здесь все так или иначе связаны. Джинкс медленно подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Её взгляд был одновременно твердым и уязвимым. Он видел в нём отблески былой дерзости, но и глубокую печаль, словно она уже мысленно прощалась с этим миром. — Я не собираюсь оставаться в Зауне. — Что? Но почему? — удивленно воскликнул Экко, не понимая, к чему она клонит. Его сердце бешено колотилось в груди, предчувствуя что-то недоброе. — Потому что здесь… я умерла, Экко. Окончательно. На этой земле похоронены Паудер, Джинкс… Все мои надежды, все мои мечты. Я даже не знаю, кто я теперь такая. Остался лишь пепел. И я… Я хочу найти новую себя, понимаешь? Найти своё место, обрести покой, где-то далеко отсюда. Может, в Демасии… Как ты думаешь, там красиво? — в её голосе прозвучала почти детская наивность, словно она спрашивала совета у старшего брата. Экко на мгновение задумался, представив себе цветущие сады и изумрудные леса, мир, полный гармонии и красоты. Ему захотелось сорваться с места и улететь вместе с ней, бросить всё и начать новую жизнь. Но он знал, что не может. Его место здесь, в Зауне. Он должен заботиться о людях, защищать их от зла. Экко молчал, переваривая каждое её слово, словно пробуя его на вкус. Хотелось возразить, закричать, умолять остаться, не покидать его. Но он видел в её глазах такую решимость, такую усталость, что понимал — спорить бесполезно. Для всех будет лучше, если Джинкс исчезнет, растворится в ночи, станет лишь легендой, которую будут рассказывать шёпотом у костра. Но как он сможет жить дальше, зная, что она где-то там, жива, но так далеко, недостижимая? — Уверен, что там очень красиво, — с горечью проговорил он, стараясь скрыть разочарование в голосе. — Значит… ты пришла попрощаться? — он боялся услышать ответ, но был уверен, каким он будет. Джинкс кивнула, и по её щеке скатилась одинокая слеза, которую она тут же смахнула тыльной стороной ладони. — Да. Завтра утром я сяду на дирижабль и улечу… навсегда, Экко. Я больше никогда не вернусь ни в Заун, ни в Пилтовер. Рунтерра… Она огромна. Возможно, где-то там я смогу найти себя, найти свое место. А твое место — здесь. Ты — наш мальчик-спаситель. Ты должен остаться и спасти этих людей, как когда-то спас меня. И я всегда буду помнить тебя. И ты… помни обо мне. Джинкс… точнее… Он больше не был уверен, как теперь правильно её называть. Паудер? Или кто-то совершенно новый, ещё не рождённый? Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде была целая вселенная — боль, надежда, страх, любовь… Всё смешалось в этом омуте, затягивая его в бездну воспоминаний. Он увидел в них отражение их прошлого: их общие мечты, их планы, их первые робкие прикосновения… И будущее, которое теперь никогда не наступит. Он хотел сказать ей что-то, что-то важное, что-то, что смогло бы выразить всю глубину его чувств. Но слова застряли в горле, словно ком. Вместо слов, она слегка наклонилась и прислонилась своими губами к его губам в горьком, прощальном поцелуе. Это было нежное, мимолетное касание, но в нём заключалось всё, что они не могли сказать вслух. Он почувствовал лёгкий привкус соли на её губах — то ли слёзы, то ли порох, въевшийся в её кожу. Её губы были холодными, но этот поцелуй согрел его изнутри, словно вспышка пламени, оставив после себя лишь тепло и пепел. Он закрыл глаза, желая запомнить этот момент навсегда. Запомнить её запах, её вкус, её прикосновение… Запомнить её такой, какой она была сейчас, прежде чем она исчезнет, словно призрак. Когда он открыл глаза, то её уже не было. Она ушла, растворившись в ночи, словно дым. Остался лишь слабый запах пороха, витавший в воздухе, и вкус её губ, которую он навсегда сохранит в своей памяти, словно драгоценное сокровище. И пустота… Огромная, зияющая пустота, которую теперь ничем не заполнить. Он остался один на этой крыше, под мерцающими огнями Зауна, с разбитым сердцем и призрачной надеждой на то, что когда-нибудь они снова встретятся. В другой жизни. В другом мире.