Осколки времени

Он не закрывал ей глаза, пока вел ее через грязные, мерцающие газовые фонари в лабиринтных туннелях под Зауном. Почему? Она была Джинкс. Само имя было клеймом, выжженным в его памяти жаром взрывов и холодным ужасом потерь. Джинкс, предвестница хаоса, марионетка Силко, архитектор их коллективного несчастья. Нестабильная, непредсказуемая сила. Он должен презирать ее. Казалось, что это единственная рациональная реакция, единственный способ почтить память призраков, которые преследовали его. Он должен видеть в ней только врага, угрозу, которую нужно нейтрализовать. Но затем, фрагментированное воспоминание, как осколок стекла, пронзало его тщательно выстроенную стену враждебности. Он вспоминал Паудер. Маленькую девочку с большими мечтами, ту, которую он поклялся защищать, ту, которую он не смог защитить. Ту, которую он любил. И в преследующих, расширенных глазах безумной женщины перед ним он видел мимолетные проблески той же Паудер, запертой под слоями травмы и безумия. Это была невыносимая правда, извращенное подобие связи, которая когда-то их связывала. Он ненавидел то, во что она превратилась. Он ненавидел чудовище, в которое Силко превратил ее. Он ненавидел взрывы, смех, сочившийся безумием, безразличие к человеческой жизни. Он ненавидел тот факт, что она выбрала этот путь, приняла тьму и отвернулась от всего, во что они когда-то верили. Каждый его шаг казался предательством друзей, которых он потерял, их лица мелькали перед его глазами в тускло освещенных проходах. И все же, с каждым шагом, шепот сомнения проникал в его решимость. Действительно ли это был ее выбор? Сколько в Джинкс было Паудер, и сколько было продуктом манипуляций и травм? Он не понаслышке знал о разрушительном воздействии влияния Силко, о том, как он мог исказить и развратить даже самые чистые сердца. Могла ли Паудер, невинная, изобретательная девушка, которую он знал, действительно нести ответственность за резню, которую устроила Джинкс? Иррационально. Совершенно, безусловно, иррационально. Он знал это. Он остро осознавал логическую ошибку, эмоциональную слабость, которая затуманивала его суждение. Он был лидером, защитником народа, и он позволял сентиментальности затуманивать свое видение. Он должен быть сосредоточен на текущей опасности, на угрозе, которую Джинкс представляет для хрупкого баланса сил в Зауне. Он должен думать о стратегиях, о сдерживании, о том, как сделать так, чтобы она больше никогда никому не навредила. Но он не был. Он был потерян в прошлом, в эхе смеха и общих мечтах, в воспоминаниях о дружбе, которая была жестоко разорвана. Его преследовали «что если», возможные варианты, мучительное знание того, что все могло быть иначе. Он должен был спасти ее. Он должен был. Он не мог позволить себе заботиться. Он не должен заботиться. Но когда он шел, ведя ее глубже в подгород, он почувствовал жгучую боль слез за глазами, глубокое чувство скорби по девушке, которую он потерял, по женщине, которой она стала, и по невозможной, мучительной правде, что он все еще любил ее, несмотря ни на что. Перед последним отрезком пути Экко всё-таки решил прикрыть ей глаза ладонями. Не для того, чтобы скрыть дорогу, не для того, чтобы лишить её возможности видеть, куда они идут, а чтобы задержать мгновение, словно пытаясь удержать ускользающее время. Чтобы, возможно, увидеть на её лице то, что так отчаянно искал, то, что надеялся найти — хоть крошечный отголосок той Паудер, которую он знал. Он вспомнил, как так же, в другом мире, в другом времени, вел взрослую Паудер к этому месту. Его ладони тогда чувствовали тепло её доверчивой руки, а сейчас под его руками — Джинкс, но призрак Паудер всё ещё витал между ними, как невысказанное обвинение, как неоплаканная утрата. Ему отчаянно хотелось увидеть в её глазах проблеск той девочки, узнать, что она всё ещё там, внутри, похороненная под слоями боли, безумия и отчаяния. Хотелось доказать самому себе, что что-то ещё можно спасти. Всю дорогу Джинкс молчала. Её обычная, почти маниакальная неугомонность, её взрывной темперамент, её вечная потребность быть в центре внимания сменились пугающим спокойствием, леденящей отстранённостью. Она шла так тихо и плавно, что на мгновение казалась… нормальной. Если, конечно, можно было применить это слово к кому-то, кто пережил столько боли, предательства и хаоса, к кому-то, кто нёс на своих плечах бремя непоправимых потерь. Но Экко видел, как много всего изменилось. Исчезли её фирменные косички. Вместо них — небрежно, почти отчаянно, постриженное каре, длиной едва касающееся плеч, которое, как ни странно, ей шло. Подчёркивало резкость её скул, делало взгляд более открытым, но и более уязвимым. Тонкие пряди обрамляли её лицо, оттеняя бледность кожи, на которой всё ещё виднелись следы старых шрамов — напоминание о бесконечных битвах, как физических, так и душевных. В её глазах больше не пылало безумие, то самое дикое, безудержное пламя, которое когда-то завораживало и пугало одновременно. Теперь там плескалась лишь приглушённая, почти смирившаяся печаль, перемешанная с едва заметными искрами былого озорства, словно тлеющие угольки под слоем пепла. И Экко видел, как эти угольки то вспыхивали, то гасли, отражая её внутреннюю борьбу. Она стала другой, и Экко чувствовал это каждой клеточкой своего тела, каждым нервом, каждым вздохом. Он видел, как изменилась её походка — более осторожная, более взвешенная. Как изменился её взгляд — более проницательный, более уставший. Даже её запах, который когда-то был смесью пороха и сладких леденцов, теперь казался горьким и терпким, как запах полыни. Она стала чужой, но в то же время… она всё ещё оставалась Паудер. И эта двойственность разрывала сердце Экко на части. Он боялся узнать, что осталось от его старой подруги, но ещё больше боялся, что не осталось ничего. Когда Джинкс открыла глаза, мир качнулся. Земля под ней казалась неустойчивой. Подземное убежище, освещенное тусклым, мерцающим светом, походило на внутренности какого-то огромного, спящего зверя. Запах сырой земли и травы въелся в легкие, смешиваясь со слабым ароматом цветов, принесенных ветром с поверхности. Огромное дерево, возвышающееся в центре, тянулось корнями вглубь, словно пытаясь удержать весь этот мир вместе. Вокруг него – скопление лачуг, слепленных из обрезков металла и ткани. Дети. Они смеялись, их голоса звенели, словно разбитое стекло. Джинкс не помнила, когда в последний раз слышала настоящий смех. Он обжигал ее, как кислота. И взрослые… их лица изрезаны морщинами и шрамами, словно старые карты, хранящие тайны боли и выживания. Смотрели на нее. Кто с опаской, кто с любопытством. С надеждой? Она не заслуживала их надежды. В центре всего этого – картина, нарисованная на коре дерева. Не просто рисунок. Мемориал. Вандер, с его грустным, всепонимающим взглядом. Бензо, с неизменной трубкой в зубах и доброй усмешкой, застывшей навечно. Майло, с его вечной готовностью к драке, с дерзкой ухмылкой, бросающей вызов всему миру. Клэггор, молчаливый, словно гранитная скала. Вай… Ее Вай. Сильная, непоколебимая, с огнем в глазах, готовая защищать. И… она. Паудер. Маленькая, испуганная девочка с огромными, полными страха глазами. Та, которую она похоронила глубоко внутри. Та, которую она убила своими руками. Джинкс почувствовала, как к горлу подступает дурнота. Ткань топика неприятно царапала кожу. Завороженная, она сделала шаг вперед. Еще один. Пальцы, дрожащие и непослушные, коснулись шершавой, влажной коры. Дерево… оно было живым. Пульсировало жизнью. Слишком живым для нее, сломанной. — Это те, кого мы потеряли, — раздался тихий, дрожащий голос за спиной. — Мое лицо добавили сюда, когда решили, что я что я погиб. Когда я исчез. Она обернулась, с трудом узнавая его в полумраке. Волосы растрепаны, на лице – тень усталости. Он избегал ее взгляда. — Ты думаешь… что я мертва? — прошептала она, пытаясь унять дрожь в голосе. Голос сорвался. Ей отчаянно нужно было услышать правду. Экко вздохнул. Тяжело. Словно выдохнул всю свою надежду. Он переступил с ноги на ногу. — Я думал, что Паудер… умерла, — он запнулся, словно слова застревали у него в горле. Он провел рукой по волосам, отводя взгляд. — Я отвернулся от тебя. Тогда. Когда тебе было хуже всего. Когда ты тонула. Я знаю, это не исправить. Но я попробую. Я видел другую… тебя. В другом мире. Нас… затянуло туда с Хеймердингером. Там Вай погибла. В тот день, когда вы пошли на дело. И Джинкс не было. Только… Паудер. И она была... Счастливой, — в его голосе звенела тоска. Он смотрел куда-то сквозь нее. — Мне хотелось там остаться, но я выбрал этот мир. Выбрал… тебя. Выбрал Джинкс. Потому что ты нуждаешься во мне. Джинкс покачнулась. Мир вокруг закружился в бешеном танце. Слова Экко вонзились в ее разум, словно осколки стекла. «Выбрал… выбрал меня?» Не Паудер. Не ту, кем она могла бы стать. А сломанную, безумную Джинкс. Зачем? Почему? Она сжала кулаки. — Ты… ты лжешь, — прошептала она, одними губами. Голос был едва слышен. Он играет с тобой. Как всегда. Марионетка. Но где-то глубоко внутри… там еще теплилась надежда. Она отчаянно хотела верить. Хотела, чтобы кто-то увидел в ней… что-то. Что-то хорошее. Слезы обожгли глаза. Она отвернулась, резко, пряча лицо в ладонях. Нельзя. Нельзя показывать слабость. Никогда. Но… Но в голосе Экко… В нем была такая боль. Такая искренность. «Нуждаешься во мне...» — слова эхом отдавались в ее голове, разрывая ее изнутри. Сердце колотилось, как раненая птица. — Я… — начала она, и голос сорвался на полуслове. Проклятая дрожь. — В детстве… — Она отвела взгляд, уставившись на свои ботинки, грязные и изношенные. Стыдно признаваться в таком. Глупо. — Ты мне нравился, — Слова казались слишком громкими в этом тихом месте. — Я даже обсуждала это с Вай. — Она усмехнулась, криво и болезненно. — Но она сказала, что я… слишком маленькая для такого. А Силко… Он говорил мне, что все мужчины думают не тем местом, — она глубоко вдохнула, пытаясь унять тошноту. Вспомнила липкие взгляды, грязные прикосновения. — Ты сказал что любишь меня, — она снова посмотрела на него. Глаза, полные боли и недоверия. — Как… Как ты это понял? Экко молчал. Лицо напряжено, в глазах — боль. Он переступил с ноги на ногу, засунул руки в карманы. Он явно боролся с собой, с воспоминаниями, с тем, что должен сказать. — Скажем так… — Он откашлялся, голос хриплый. — Если бы ты… все же сделала то, что задумала час назад… — он запнулся, словно споткнулся о собственные слова. — То я бы умер вместе с тобой. Джинкс сморгнула, пытаясь понять смысл его слов. Смерть… Любовь… Они не вязались вместе. Не в ее мире. — Не думаю, что я способна на такие вещи, — прошептала она. — Паудер могла. А я — нет. Я — Джинкс. Я не умею любить. Экко покачал головой, подошел ближе. Взял ее ладони в свои. Его руки — теплые, шершавые, измазанные машинным маслом. — Ты… — он посмотрел ей прямо в глаза, и она увидела в них… что-то. Надежду? Веру? — Ты заставила весь Заун поверить в себя. В свою силу. В свою исключительность. Именно ты… — он сжал ее руки сильнее. — Именно ты смогла разобраться с этим хекстеком. Именно твои изобретения давали отпор моим ребятам на большинстве миссий, — он усмехнулся, горько и устало. — Знаешь, я не понимал тебя. Просто видел твою разрушительность. Но потом я осознал… — он запнулся, подбирая слова. — Что новое нельзя построить на старом. Чтобы построить что-то новое, нужно уничтожить старое. И ты сможешь. И разрушить. И создать. Я верю в тебя, Джинкс. Поверь и ты в себя. Экко притянул ее к себе. Обнял крепко, но осторожно. Запах пороха и машинного масла — знакомый, родной запах. Слезы подступили к горлу, но она сдержала их. Джинкс стояла, оцепенев, в его объятиях. Его слова… они кружились в ее голове, как обломки разбитого зеркала. Вера… Разрушение… Созидание… Она… Что она такое? — Эй, кажется, я знаю, что может хоть немного… — голос Экко звучал неуверенно, словно он боялся разрушить хрупкую тишину, повисшую между ними. — Поднять твое настроение, — закончил он, стараясь говорить мягче. Он осторожно взял ее руку в свою, чувствуя, как ее пальцы похолодели, будто она только что прикоснулась к льду. — У меня тут кое-что осталось. Краска и одежда, — он сжал ее руку чуть сильнее, словно предлагая поддержку. — Создадим новую тебя? Джинкс молчала, удивленно вскинув брови. Предложение повисло в воздухе, словно невидимый вопрос. Незнакомое… Странное… Но… Что-то в нем отзывалось. Заманчивое. Она поколебалась, изучая его лицо. В глазах Экко она увидела… Надежду? Заботу? Она позволила ему увлечь себя за собой. Поднявшись по узкой, скрипучей лестнице, они оказались в просторной комнате под самой кромкой дерева. Сквозь отверстия в ветвях пробивался мягкий, рассеянный свет, создавая причудливые тени на стенах. Воздух был пропитан запахом старой ткани, застывшей краски и легким ароматом керосина. Комната была завалена всевозможным хламом: обрывками бумаги, разбросанными деталями механизмов, сломанными инструментами. Творческий хаос. Здесь рождались изобретения. И мечты. Джинкс огляделась, и в ее глазах вспыхнул искренний интерес. Она словно попала в свой мир. Ее взгляд зацепился за разбросанные по углам банки с краской. Яркие, кислотные цвета, неестественные. На старом, расшатанном стуле небрежно лежала куча одежды. Поношенной, местами рваной, но… с потенциалом. Она почувствовала зуд в руках. — Может… — она запнулась, словно разучилась говорить. — Может, заодно и твой образ… — она игриво подмигнула, и в ее голосе вновь зазвучала знакомая дерзость. — Обновим? — Ну вот… — усмехнулся Экко, почувствовав, как напряжение в ее плечах немного спало. — Это уже другой разговор, — он отпустил ее руку и подошел к старому, скрипучему шкафу, начав рыться в его недрах. Шкаф застонал, протестуя против его вмешательства. — Посмотрим, что тут у нас… В ход пошло все. Старая одежда безжалостно перекраивалась, резалась, распарывалась. Ножницы в руках Джинкс порхали, словно бабочки, превращая бесформенные куски ткани в нечто новое. Экко, ворча себе под нос, пытался реанимировать старую, сломанную швейную машинку, найденную в пыльном углу комнаты. Иголка упрямо ломалась, нитки путались, но он не сдавался. Они спорили, смеялись, бросали друг в друга обрезки ткани. В этом безумном хаосе рождалось нечто новое. Нечто… настоящее. Экко раздобыл старые, пожелтевшие бинты, которыми Джинкс тщательно обмотала свой торс, подчеркивая хрупкость и создавая иллюзию защиты. Сверху она надела разрезанную пополам старую куртку Экко, превратив ее в подобие жилета, покрытого слоем краски и исписанного графичными надписями. Каждая надпись — напоминание о прошлом. Каждая клякса — попытка его забыть. На голове красовался старый, выцветший капюшон, найденный в пыльном сундуке. Вместе они принялись пришивать к нему острые белые зубки, вырезанные из куска картона, превращая капюшон в подобие пасти акулы, готовой в любой момент вцепиться в добычу. Джинкс ухмыльнулась, глядя на свое отражение в осколке зеркала. Новый образ. Новая маска. Следом пришла очередь красок. Яркие, кислотные цвета взрывались на ткани, превращая старую, поношенную одежду в безумный калейдоскоп. Экко, с краской на щеках и в волосах, с энтузиазмом раскрашивал ее тело, превращая ее в дикую, непредсказуемую силу. Джинкс отвечала тем же, разукрашивая его тело небрежными узорами, словно пытаясь прочесть его душу. Комната превратилась в поле битвы, где сражались две безумные души, пытающиеся найти себя в этом мире. Или… создать свой собственный. Смех разносился по всему убежищу, отгоняя тьму и страх. В эти моменты Джинкс казалась… свободной. Экко, глядя на нее, чувствовал, как в его сердце вновь загорается слабая искра надежды. Может быть… Может быть, еще не все потеряно. Пока они вместе разукрашивали друг друга красками и мелками, в воздухе витала необъяснимая химия. Нежность. Понимание. Желание защитить. Между ними проскакивали взгляды, полные доверия и… чего-то большего. Они были двумя потерянными детьми, нашедшими друг друга в этом безумном мире. Две родственные души. Внезапно Джинкс замерла, как будто ее поразила молния. Она оторвалась от безумного, хаотичного процесса создания, отбросив в сторону кисть, и медленно повернулась к осколку зеркала, прислоненного к стене. Ее взгляд, обычно бегающий и беспокойный, застыл. Она впервые… по-настоящему… увидела себя. Без косичек. Без привычной маски, за которой пряталась годами. Перед ней стояла… кто? Чужая девушка, с короткой, взъерошенной стрижкой, нелепо измазанная краской, с испуганным выражением лица. Уязвимая. Незащищенная. И… неожиданно… настоящая. «Кто это?» — промелькнула мысль в ее голове. — «И… что она хочет?» — Знаешь… — Экко подошел ближе, стараясь не спугнуть ее. Он рассматривал ее с каким-то новым, неизведанным любопытством. — А тебе идут короткие волосы, — его голос звучал мягко, почти нежно. Он осторожно накрутил одну из выбившихся прядей на свой палец, рассматривая ее, словно драгоценный камень. Кончик пряди был вымазан яркой синей краской, контрастирующей с ее бледной кожей. Джинкс вздрогнула от его прикосновения. Тепло его пальцев обожгло ее, словно раскаленное железо. В голове тут же всплыли болезненные воспоминания. Прикосновения, которых она боялась. Прикосновения, которые причиняли боль. Нельзя… Это не ты... Вспомни кто ты — С этой причёской… — она с трудом проглотила комок, вставший в горле. — Я хотела убить себя, — прошептала она, почти неслышно. Слова, как осколки стекла, царапали горло. — Может чтобы построить себя заново нужна… новая? — в ее глазах зажглась безумная искорка. Надежда, граничащая с безумием. — Помоги-ка мне, — она протянула ему ржавые, старые ножницы, найденные на столе. Ее рука дрожала, словно осенний лист на ветру. — Отрежь их. Все… До конца. Только… челку оставь, — ее голос сорвался, превратившись в хрип. — Уверена? — Экко с сомнением посмотрел на нее, изучая каждую черточку ее лица. Джинкс молча кивнула, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде читалась решимость, смешанная со страхом. Помоги мне… Помоги мне… стать другой… Экко медленно протянул руку к ножницам. Его пальцы коснулись ее руки, на мгновение переплетаясь с ее пальцами. Холодный металл коснулся кожи, обжигая ее. Он посмотрел на нее в последний раз, ища подтверждения. Когда получил утвердительный кивок, он, собравшись с духом, начал срезать ножницами оставшиеся пряди. Лезвия скрипели, рассекая воздух. Каждая срезанная прядь — символ потери. Каждая упавшая на пол волосинка — прощание с прошлым. Это действительно была… новая Джинкс. Обнаженная. Уязвимая. Беззащитная. Но… свободная. Закончив, Экко отложил ножницы в сторону, стараясь скрыть волнение. Он взял несколько баночек с краской и медленными, уверенными движениями начал наносить нежные мазки ей на волосы, стараясь придать им форму и цвет. Он хотел, чтобы она почувствовала себя… собой. Несколько прядей стали розовыми. Как это было у Паудер в той другой вселенной. Джинкс удивленно прикоснулась к своим волосам, рассматривая кончики пальцев, измазанные краской. Джинкс понравилось. Ей нравилось видеть себя такой. Незнакомой. Но… сильной. Она глядела на себя в осколок зеркала и улыбалась. Впервые за долгое время. С робкой надеждой на то, что еще можно переписать историю. Сменить концовку. Затем она, неожиданно для Экко, выхватила из его рук баночку с краской и, недолго думая, нанесла себе две ярких розовых линии на щеках. Широкие, небрежные мазки. — Так любила делать Иша, — сказала Джинкс, и в ее голосе прозвучала грусть. А затем она, неуверенно и робко, нарисовала у себя на груди… маленький, кривой крестик. — Я… — слезы навернулись на ее глаза. — Так по ней скучаю… — Тшш… — Прошептал Экко, чувствуя ее боль, как свою собственную. Он подошел ближе и осторожно, нежно прижал ее к своей груди. В его объятиях было тепло и безопасно. Джинкс закрыла глаза, впитывая его тепло. Когда Экко отстранился, Джинкс с удивлением заметила, как крестик, нарисованный на ее груди, отпечатался и на его груди тоже. Символ ее боли. Символ ее тоски. И… символ их связи. Она слегка хихикнула, сквозь слезы. Ей стало немного легче. — Мы готовы, Экко, — прошептала она.