Искусственная реальность

      Он спасал её трижды.       Первый раз был на мосту, когда она едва не взорвала себя. Ей в детстве говорили, что неработающие бомбы — плохо. Она обижалась на эти слова, но понимала, что они были правы. Зачем ты тратишь ресурсы на то, что не оправдывает себя? А потом она выросла, под крылом Силко — приёмного отца — она стала лучше разбираться в устройстве бомб. Теперь они у неё работали. А её погибшие братья и другой приёмный отец снова сказали бы, что это плохо. Но они уже не скажут. Экко не поддерживал слова её семьи в детстве. Но теперь вместо них это мог сказать он: «Это плохо, Паудер, что твои бомбы работают».       Её звали Паудер — имя ребёнка, родившегося не вовремя. В мире, где напряжение между двумя городами доходило до восстаний, до смешения боли и крови, не было места детям. Хотя, может быть, и было место. Просто с рождения слабая Паудер, вечно шугающаяся всего и чихающая от пыли и спёртого воздуха, не имела шанса выжить. Шанс был у тех детей, у кого был внутренний стержень. Паудер не имела его.       Но имела Джинкс. Так звали её версию, выросшую из слабой Паудер. Феноменальное явление. Хотя Экко понимал, почему так вышло — Паудер почти мертва. Как и было заложено с детства — слабые не выживали в месте, пропитанном болью и кровью.       Только тогда он её спас: оттолкнул бомбу подальше от них и закрыл её своим телом. Жар подпалил его одежду, разноцветный дым окутал их, застилая обзор. Но он чувствовал её бьющееся сердце под собой, слышал нервное дыхание. Он приподнялся на руках, чтобы взглянуть в её голубые глаза: Паудер всё ещё была в ней, но медленно умирала. Эта смерть не была быстрой — она была мучительной, как будто кто-то завёл таймер, ожидая, когда же бомба рванёт.       — Это плохо, Паудер, — шепчет он сбивчиво, — что твои бомбы работают, — он не сказал эти слова. Но они оба понимали, что он имел в виду. И Экко понимал, что смерть Паудер — лишь вопрос времени. Её лицо, её глаза, волосы — это не то, что определяло Паудер. Потому что эта же внешность принадлежит Джинкс. Характер — смешение слабых и сильных черт. Это делало её неидеальной Паудер и неидеальной Джинкс.       В тот день они разошлись, как в море корабли — по разные стороны. Это их выбор быть не вместе. Притворство, что им безразлично это стечение обстоятельств. В какой-то момент притворство сгорает.       Второй раз он спас её, когда она была снова при смерти. Каждое спасение — это тихая просьба пожить ещё. Не для себя, а для него. Потому что она — единственное, что осталось в его новой жизни из прошлого. И в момент, когда один из Поджигателей сумел вырвать у неё пистолет и направить на неё, Экко впервые пожалел, что они по разные стороны этих сражений. Оттягивать её смерть — уже не выбор, а приказ, звучащий откуда-то изнутри.       Ностальгия по прошлому — чертовски сильная штука, не несущая ничего хорошего. Он ударил того Поджигателя, члена своей новой семьи, потому что не мог позволить старой семье уйти. Она видела это — все видели. Но она, поняв ход его мыслей, исчезла так же быстро, как появилась. За ней ушли и её последователи. И Поджигатели встали вокруг Экко, снимая маски, открывая ему озадаченные лица. Джинкс — угроза. Никого не волновало, что Паудер — жертва.       — Что ты делаешь, Экко? — недоумённо сказал кто-то из Поджигателей. Ему потребовалась секунда, чтобы найти ответ:       — Мы не убиваем.       — Но я не думал убивать её — просто обезвредить, — прозвучал чей-то другой возмущённый голос. Он знал, кому принадлежали слова — Еве и Скару, но сейчас ему хотелось не думать об их лицах, об их мыслях и личностях. Его ударит вина, когда он задумается, что он не спасёт то, что было важно; он подводит то, что зависимо от него сейчас.       — Был шанс убить её, а не просто обезвредить, потому что ты держал в руках её оружие, а не своё. Все её вещи создавались с одной целью — убить, — начал Экко, не смотря ни на кого из них, тем самым отгораживаясь от них, — я предотвратил ситуацию, когда твои руки окунулись бы в кровь.       Поджигатели молчали. У них существовало правило «Не убивать», но только Скар мог догадываться о том, что правило было введено только потому, что этим «не убивать» была его подруга из прошлого. Был бы на её месте кто-то другой, Поджигатели не были бы такими «благородными». Но Скар молчал, как и все остальные. Потому что правду в этом случае не хотел слышать никто.       Третий раз её спасения пришёлся на день, когда Экко не был готов к её выходкам. Джинкс была непредсказуема. Угадать её следующий шаг — нереально. Она могла броситься в бой, когда её никто не просил и не ждал. Она могла разработать очень мощное оружие тогда, когда всё её тело и сознание кричало от испепеляющей боли. Оказалось, что она ещё и уставала… От своей жизни.       Он нашёл её случайно. Почти. Совсем немного следил за ней, а потом следил за голубым дымом, который она выпустила из хлопушки. Она ждала кого-то, но не его. Паудер ждала Вай. Джинкс ждала смерти. Но Вай, ожидаемо, не пришла, а смерть, как и Экко — её спаситель, всегда следовали за ней по пятам. Экко иногда шутил в своей голове, думая, что он не боролся с Джинкс, его врагом была её смерть.       Ему безумно хотелось вернуться в прошлое, где всё было хорошо. Безумно хотелось снова дружить с Паудер. Но это находилось на грани фантастики. В прошлое не вернуться, его не восстановить. И тогда он думал её отпустить. А затем он впивался в блеск её голубых глаз и спасал то, что могло быть в ней, — Паудер. Он поймал её за косичку, когда, подойдя к ней ближе, он заметил её расфокусированный взгляд, направленный в пустоту. Эта хватка на её волосах — как просьба остановиться от мыслей, которые подталкивали её к непоправимому.       — Твоей смерти хотят многие, — заговорил он, когда Джинкс посмотрела на его руку, держащую её косичку, — разве это в твоём вкусе — давать людям желаемое?       Паудер и Джинкс объединяли вечные сомнения в себе. Экко знал, на что давить, чтобы она, фыркнув, выдернула косичку из его руки и прошептала хриплым голосом:       — Конечно. Тебе же тоже нравится ощущать это — невозможность получить то, что хочешь?       Она развернулась и подошла к нему ближе. В какой-то момент он почувствовал её дыхание, направленное в его открытую шею. Она любила дразнить. Знала, что он тайно пресмыкался перед ней. А она действительно любила мучить людей, показывая, что исполнение их желаний близко, но в то же время… Так далеко.       Лёгкие Экко перестали пропускать воздух. Он смотрел в её голубые радужки, хотел наклониться, накрыть её губы своими — повторить тот невинный детский поцелуй, когда они попробовали поцеловаться из интереса, а потом отпрянули друг от друга с раскрасневшимися щеками, причитая, что этого никогда не повторится — настолько им было неловко осознавать, что тот маленький, быстрый поцелуй им всё-таки понравился.       Нет, не понравился. Это было неловко. Но Экко, смотря на её повзрослевшую версию, продолжал таить в себе правду, твердящую, что он мечтал снова почувствовать вкус её губ. А хотела ли она? Он знал, что она прекрасно видела его действия, знаки, впитывала слова, выходящие из его уст — из тех самых уст, которые когда-то шептали ей слова поддержки, которые просили остаться с ним, которые тихо произносили «Ты мне нравишься» за дверью, когда Экко репетировал свою речь, так и непроизнесённую перед ней, но которую всё равно слышала Паудер.       — А что будет, если ты всё-таки получишь желаемое? — задумчиво произнесла она, и пока Экко обдумывал её слова, она притянула его к себе, положив руки на плечи, и поцеловала. Ему потребовалась секунда, чтобы ответить ей. Она оттянула его нижнюю губу зубами и облизнула, Экко положил ей руки на талию, не желая, чтобы она отстранилась. Она сминала его губы. И он чувствовал, как за его закрытыми глазами бушевала смесь красок — чувств, поднятых внезапно изнутри.       А когда он не ожидал, она толкнула его в грудь. И равнодушные глаза посмотрели в его — удивлённые. Она была непредсказуема, он помнил об этом. Но никогда не готов.       Джинкс исчезла из поля зрения быстро. Она унесла с собой жар, возникший в животе. Она унесла с собой прошлое. Снова.       — Что будет, спрашиваешь? — он хмыкнул, пиная какой-то камешек, пока возвращался в убежище, зная, что Джинкс никогда не возвращалась на место, в котором бушевало прошлое. — Я сойду с ума.       Он не спас её дважды.       Первый раз пришёлся на переломный день их жизни. Тогда погибли Майло, Клэггор, Вандер. Тогда почти умерла Паудер. Он нашёл её не сразу, он не сразу понял, что стало с Паудер. Её приютил Силко — враг, чей мозг был полон сплошных расчётов. Экко рисковал, впервые идя в логово Силко — к Паудер, неся с собой её спасение.       Но Паудер стремилась к лучшему. Паудер забывала обиды. Она стремилась к силе. Она ставила точки там, где они требовались. Отпускала прошлое, которое причиняло ей боль. Она стала Джинкс — лучшей версией себя, она отпустила то, что причиняло ей боль — друг детства, несущий с собой воспоминания. Он не мог стыдить её за это. Потому что он опоздал: не пришёл вовремя туда, когда ей требовалась его поддержка. А она находилась вовремя. Она вовремя вступила в новую жизнь, а то старая убила бы её быстрее.       Экко пытался злиться на неё. Но там же и завидовал: пока он продолжал гореть идеями, как исправить её, как помочь себе и другим, она просто двигалась дальше. Убегала от всего, что могло оживить её призраки прошлого; избавлялась от всех, кто мог представлять для её шаткого состояния угрозу. Она цеплялась за свою новую жизнь под крылом Силко. Экко тоже был угрозой для неё, но что-то мешало ей его уничтожить. Потому что Паудер запрещала.       Потому что глубоко в душе Паудер хотела бы вернуться к тому, что когда-то было. Но потом она понимала, что ничего как прежде не будет. Джинкс редко тешила себя надеждами на светлое будущее, как это делал Экко.       Второй раз, когда он её не спас, пришёлся на день, когда его надежды на светлое будущее впервые были подкреплены возможностью. Паудер тогда уже была мертва, и никто не мог запретить Джинкс убить его. Но… В первую очередь, Паудер уже не могла заставить Джинкс не убивать их тело и побитое сознание. Маленькие надежды в Паудер жили долго, но Экко не имел возможности осуществить их. А когда что-то начинало блестеть в конце тоннеля — шанс на хорошее будущее — уже было поздно.       — Стой, — сказал он, тяжело дыша. Двадцать четыре раза была перезапущена машина времени. Он чувствовал, как сжигались его волосы, как вокруг них кружил запах крови и горелой ткани, но он не сдавался. — Прекрати. Убивать себя. Я…       Двадцать пятый. Двадцать шестой. Двадцать седьмой. Ему плохо. Его желудок скрутило, и он пытался подавить вязкую слюну во рту. Джинкс снова сделала шаг в пропасть, а Экко упал на землю. Машина времени ударилась о землю, и обезьянки рассыпались в её корпусе. Экко пытался дотянуться до машины времени, но в какой-то момент — он не понял — его глаза закрылись.

***

      Экко лежал в кровати. Холодные простыни не согревали его. В горле жажда, но он не спешил взять стакан воды, стоящий на столике рядом. Он устал. Устал от борьбы со смертью. Он проиграл — должно ли это его немного обрадовать? Борьба подошла к концу. Но в воспоминаниях жили все вариации её смерти. И легче не было.       Дверь со скрипом приоткрылась. Экко не сразу услышал голос, обращённый к нему.       — Экко, я понимаю. Твою боль. И думаю о своей. Но… Нам пора двигаться дальше, — звучал голос Вай с порога. Голос её такой сухой, словно ей тоже нужно было бы выпить стакан воды. Она не подходила близко — боялась сорваться и разреветься.       — Не могу, — прошептал он, не глядя на неё. Вай права, его новая семья права — ему нужно отпустить прошлое, которым он болел много лет. Но было ужасно больно отпускать то, по чему он страдал и за что боролся так долго. Всегда больно сталкиваться лицом к лицу с тем, чего видеть не хотелось. Он не хотел видеть её смерть так много раз. Закрывал глаза, а мысли не отключались — раз за разом они прокручивали в его голове тот день.       Кейтлин помогала Вай преодолеть потерю младшей сестры. Вай хотела помочь Экко. Его также окружала его новая семья, особенно его лучший друг Скар. Но не хватало её. И её проклятый поцелуй — его губы всё ещё жгло. Кожа рук покалывала, стоило ему вспомнить, как он нежно водил ими по её талии. Как же больно осознавать, что возможности получить желаемое у него снова нет.       — Экко, жизнь в наших руках, — заговорила Вай, о присутствии которой Экко быстро забыл. Он бросил на неё взгляд, и свет лампы подчёркивал её синяки под глазами. — Пожалуйста, возьми жизнь в свои руки. Не дай себе умереть. Паудер бы не оценила это.       Вай вышла, когда она поняла, что Экко не даст ей ответ. Он отсутствовал уже несколько дней. Его заменял Скар. И мысли, что он не может вечно перекладывать свои обязанности на друга, тоже находились в его голове. Экко сел на кровати. Босые ноги коснулись холодного пола.       Вай была права. Скар был прав. Ему нужно взять себя в руки. Даже Джинкс не была бы рада его смерти. Эта мысль пришла к нему тогда, когда он стал обдумывать, почему же она падала в пропасть, почему же она перестала пытаться взорвать себя. Не хотела его смерти — так гласил немой ответ.       Паудер. Джинкс. Такие одинаковые и такие разные. Паудер была мягче, но её тяга к силе была видна. Джинкс казалась сильной, выносливой и равнодушной, но под её глазами каждый день высыхали дорожки слёз. Их обеих волновал Экко. И они не были идеальны: Паудер была слабой с ним, но пыталась быть сильной с другими; Джинкс была сильной с ним, но слабой она уже была с Силко. Ему хотелось, чтобы Джинкс была слабой не только с ним, но и с другими, чтобы он мог защищать её и чтобы под его руководством её ум заменял физическую силу. Его сердце болезненно сжималось каждый раз, когда он видел её безрассудство. Приручить это безрассудство — желание не из лёгких, но… Наша жизнь находится в наших руках?       Он создаст её идеальную версию. Создаст идеальное воплощение той, что при жизни быть идеальной не могла. Её будут звать Пауджи. Эта версия будет мягкой, послушной, как Паудер, и умной, как Джинкс, но направит он её гениальность и храбрость в правильном направлении.       Экко воодушевлённо встал на ноги. Мало времени. У него мало времени. Ему хотелось познакомиться с Пауджи как можно скорее. Он открыл ящик в столе и достал оттуда пузырёк, в котором хранился прах Джинкс.       Скар рассказал ему, что логово Джинкс они нашли по наводке Севики. Экко тогда удивился, а друг сразу объяснил ему: «Она не лишена эмоций. Она предполагала, какая участь ждала Джинкс после смерти Силко. Но тогда её что-то удержало. Иша. Но как не стало и Иши, Джинкс ничего не держало в этом мире. Севика пыталась помочь ей хотя бы так. Она думала, ты прибудешь с нами. Никто же не знал, что ты уже там. А когда мы увидели тебя без сознания, а её там — внизу, то подумали, что тебе бы не захотелось оставлять её там. А потом Вай предложила кремировать её, чтобы хотя бы частичка её оставалась с ней и с тобой».       Но Экко тогда подумал, что Вай сошла с ума. Нужно было предать тело Джинкс земле. Спокойствию. А сейчас, крутя в руке пузырёк, Экко уже не думал, что Вай сумасшедшая. Ему даже хотелось наконец-то поблагодарить её. Но времени нет.       Он быстро привёл себя в опрятный вид. И, к своему несчастью, пошёл к единственному человеку, который мог бы ему помочь. Один он не справится, а безумный учёный… Хороший напарник, когда это безумие выходит за рамки и утягивает за собой. Встреча с Синджедом несколько лет назад ему не показалась приятной.       Поджигатели чудом вышли на его след, и в мыслях была одна цель — сделать его неопасным. Они знали, что Синджед позиционировал себя независимым учёным, но помогал Силко с производством мерцания.       Новый договор представлял собой соглашение, что Поджигатели закрывают глаза на не всегда хорошие действия учёного, если тот начинал работу с Поджигателями. В эту работу входило создание лекарств, обучение некоторых Поджигателей основам медицины. Получилось взаимовыгодное сотрудничество.       Но встреча была неприятной, потому что Экко боялся, что Синджед в любой момент мог оставить их ни с чем. Тогда Экко искал на Синджеда компромат, который помог бы сохранить связь с учёным. И с очередным визитом Экко посчастливилось увидеть одним глазком Орианну, его дочь, лежащую в капсуле жизнеобеспечения. Хотя жизни в ней всё равно было очень мало.       Доктора стало жаль. Орианну — тоже. Синджед впервые тем днём предстал перед Экко не в образе безумного учёного, а в образе отца, боящегося потерять кого-то важного для него. Этим кем-то была дочь. Ради неё он работал с Силко, а потом и с Поджигателями, чтобы не иметь дел с опасностями, кроящимися в Зауне. Без хотя бы мнимого чувства безопасности Синджед не мог быть уверен в том, что его труды по лечению дочери окупились бы.       Экко оставил Синджеда в покое после того маленького, но душевного разговора о его дочери. Экко не хотел больше доставлять ему неудобств. И Синджед направил больше сил на то, чтобы оживить тело Орианны. Экко не знал, получилось ли у Синджеда разработать что-то инновационное; что-то, способное вернуть Орианне возможность жить.       И у него сейчас было время узнать это.

***

      Лаборатория пахла химикатами и чем-то горелым. Экко вошёл в неё тихо, думая, сначала оглядеться и прикинуть возможный разговор с учёным. Худых высоких силуэтов он не увидел в плохо освещённом помещении, поэтому более уверенным шагом стал изучать то, что привлекло его внимание.       На длинном и широком столе стояли две колбочки с трубочками, которые перетекали в третью. В одной колбочке мерцающая синяя жидкость, а во втором — чёрная, отливающая серебром. В третьей колбе тёмно-синий переливался серебряными искрами. Экко нахмурился, когда неподалёку он увидел стеклянный куб, в котором находился пепел. Экко посмотрел на пузырёк с прахом Джинкс в своей руке.       Писк вернул его внимание на то, что находилось на столе. Экко увидел крысу. Её серая шерсть блестела теми серебряными искрами, а глаза светились синим. Экко протянул к ней руку. Крыса не смутилась, позволив погладить её. Грызунов в Зауне никто не любил, а их причастность к науке не имела лишних вопросов: похожи на людей, хороший выбор для экспериментов. Однако из-за спокойствия, наблюдаемого у крысы, у Экко сразу же появился вопрос: «В каком эксперименте участвует эта крыса?»       — О! — раздалось позади. — Экко, что привело тебя сюда?       Экко обернулся на этот голос. Синджед стоял в проходе с картонной коробкой в руках. Оценив внешний вид незваного гостя, учёный прошёл к столу, поставил коробку и уставился на крысу, на которой всё ещё лежала рука Экко.       — Прекрасная крыска, — прохрипел доктор, едва улыбнувшись. — Показывает обнадёживающие результаты.       — Для чего она используется?       — Ах! Как обычно. Тело Орианны очень слабое. Ей нужно новое. Более выносливое, непробиваемое… Такое, чтобы у неё был шанс на хорошую жизнь, где здоровье — это не преграда.       — Значит, вы всё ещё не нашли выход из ситуации с ней?       — В процессе, Экко, в процессе. Крыса, которую ты гладишь, это один из шагов к цели. Она — имитация жизни.       — В каком смысле? — Экко хмурым взглядом снова пробежался по внешнему виду крысы. На ощупь её шерсть не вызывала вопросов. Глаза… Слишком блестящие, но каких мутаций не видел Заун? Характер слишком покладистый для крысы, особенно той, что могла быть взята со свалки. Но, может, Синджед её хорошо кормил, из-за чего крыса привыкла притворяться почти домашней.       — Как я и сказал, эта крыса — имитация жизни. Она создана искусственным путём. У неё нет родителей. У неё нет сердца в привычном понимании. Она, по своей сути, робот, имитирующий повадки крысы. Однако, поскольку я — её создатель, то я могу заложить в неё нужные мне качества. Крыса не кусается, не брыкается. Это делает её уникальной. Нейронные связи в её мозге могут анализировать пространство. Крыса умеет адаптироваться к изменениям в среде. Её можно дрессировать. Она почти живая. За исключением того, что в её теле провода, схемы… Связи, которые помогают ей примитивно мыслить…       Экко слушал завороженно. И мысленно накладывал свою просьбу на то, что уже стояло на столе учёного.       — И… Это всё-таки бездушный робот или… Нечто живое и осознанное? — подхватил Экко, смотря на Синджеда. Учёный задумчиво почесал подбородок.       — Смотря с какой стороны посмотреть. С точки зрения науки это бездушная машина. С точки зрения обычного человека… Он не отличит, где крыса, рождённая естественным путём, а где крыса, сделанная искусственно. Достаточно скрыть уникальность такой крысы. Если я дам ей знак или новую установку, где прикажу крысе кусать людей, прятаться по углам и воровать еду, то она это сделает.       — Доктор Синджед… — Экко и не старался скрыть своё удивление. — Это феноменально. А как вы… Сделали её?       — Из праха сгоревшей крысы и из этой тёмно-синей жидкости, которая заливается в искусственное сердце и в вены. Затем я подключаю робота к электрической сети на какое-то время, чтобы электричество помогло разогнать искусственную кровь по телу. После этого электричество в работе не нужно. Чтобы поддерживать жизнь в роботе необходимо раз в месяц спускать два-три шприца старой крови и вливать новую. Если этого не делать, то робот, скажем так, испытывает усталость. А потом отключается и процесс оживления необходимо делать заново. Глаза, к слову, индикатор заряженности. Чем слабее цвет радужек, тем скорее нужно поменять часть крови.       — Доктор, у меня к вам большая просьба. Возможно, даже наглая.       Синджед приподнял брови и навострил уши. Экко протянул ему пузырёк с прахом Джинкс.       — Дочь Силко, помните? Это то, что от неё осталось.       Синджед взял пузырёк из его руки и задумчиво покрутил.       — Я правильно тебя понимаю? — прервал его Синджед. — У тебя хорошо работает интуиция. Знал, что вовремя пришёл. Славно. Я как раз думал, где найти человека, которого я бы сжёг ради этого эксперимента. Как по приглашению, мальчик.       — Так… Вы попробуете сделать из этого праха её новую версию?       — Как назовём объект? — вопросом на вопрос ответил Синджед, ухмыльнувшись.       — Пауджи.

***

      Экко всегда замечал за Синджедом перфекционизм и целеустремлённость, из-за чего Экко спокойно относился к тому, что Синджед жил не только в обычном мире, но и в мире грёз. Экко возлагал на учёного надежды, но он понимал, что эксперимент не займёт мало времени. Потребуются месяцы, годы… Синджед жил на два мира, выполнял различные задачи. Экко просто радовался тому, что его просьба встала в очередь дел учёного. А ожидание — это хоть и состояние боли и усталости, но увидеть результат многолетних трудов учёного — это нечто нереалистичное и приятно тревожное.       Синджед в конечном итоге приручил второй мир — тот, в котором томились мечты и фантазии. И Экко волновался, когда переступал порог лаборатории. Прошло два года с тех пор, как Экко был здесь в последний раз. Прошло два года со смерти подруги детства. И прошло два года, которые хоть и были трудны для Синджеда, но в то же время вера в лучшее подталкивала учёного к тому, чтобы как можно скорее закончить дело.       Пауджи. Синджед, хоть и выглядел сломанным, обескровленным человеком, не был на самом деле лишённым чувств. Экко раскрыл рот от удивления, когда перед собой в лаборатории учёного он увидел девушку, тело которой было скрыто под полиэтиленом. Он сделал осторожный шаг к девушке. Её глаза светились манящим голубым цветом. Будто она смотрела ему в душу. И сканировала то, что Экко не хотел признавать в себе. Эгоист. Ради своих потаённых желаний он медленно ставил человеческий мир под угрозу.       — О, приветствую, друг мой! — услышал Экко позади себя и вздрогнул. Синджед имел привычку наблюдать со стороны, не давая окружающим знать о своём присутствии. Синджед также любил проводить опасные, противоречивые эксперименты. Экко не знал, что Пауджи в какой-то степени эксперимент, лишённый здравого смысла и ведомый одними эмоциями. Такие эксперименты грозили выйти из-под контроля. Но ослепшие научными знаниями учёные часто забывали об этом.       — Вы прислали письмо… — подал голос Экко, пытаясь оправдать своё присутствие в лаборатории. Времени для визита не назначалось. Но Экко подумал, что на следующий день ему уже открыты двери лаборатории для знакомства с Пауджи. Учёного на месте не оказалось, но был другой объект. Более интересный. Более будоражащий. Экко не нашёл терпения для того, чтобы подождать Синджеда.       — А, да, — опомнился Синджед. — Пауджи готова для новых испытаний. Хотел спросить, а готов ли ты?       — Вы её уже оживляли? Она показывает хорошие результаты?       Синджед хмыкнул.       — Конечно. Она нежна и умна, как и было заявлено. И послушна. Её ум не должен выйти за рамки позволенного.       И чувства тоже… И эмоции тоже… И…       Экко перевёл взгляд на Пауджи. Его рука аккуратно стянула с неё шелестящий полиэтилен. Её взгляд метнулся на него. Голубыми искрами она прожигала в нём дыру. Изучала. Сканировала.       — Привет, Экко, — сказала она, шевеля губами точно так же, как Джинкс. «Привет», — прошептал её Экко в ответ. Она наклонила голову и улыбнулась. Её взгляд перебегал от одной точки его лица к другой — от губ до носа, от носа до правого глаза, потом до левого, затем снова к губам. А потом она моргнула. Так легко, словно перед ним находился не робот, а настоящий человек.       — Как… Как тебя зовут, ты же знаешь? — спросил он, чувствуя, как дрожал его голос.       — Меня зовут Пауджи. Я… — она замялась, и Экко чуть-чуть нахмурился, не понимая, подбирала ли она слова или просто имитировала процесс поиска нужной мысли. — Скажем так, мой папа вернул мне потерянные воспоминания. Я помню, кем я была.       — И кем же? — поддержал он разговор. На второй план он поставил слова о том, кого сейчас Пауджи считала папой. Его немного смутило это, но не так сильно, как её слова о потерянных воспоминаниях.       — Паудер и Джинкс. Мои неидеальные версии. Мои ошибки.       Экко сглотнул.       — Тогда в чём твоя идеальность?       — Что ж, — она начала загибать пальцы, — я умная и буду использовать это в добрых целях, я не имею проблем со здоровьем, что делает меня сильнее других заунитов. А ещё я точно знаю мои чувства к тебе.       Она стояла близко. И Экко не понимал, почему же от её наполненных жизнью глаз исходил холод. Пронизывающий. Пугающий.       — Ты любишь меня? — переспросил Экко.       — Да, — ответила она, смотря в его глаза.       — А любили ли Паудер и Джинкс?..       Она отвела взгляд в сторону, на притаившегося Синджеда.       — Разве это важно? Смотри в будущее, Экко.       И Экко смотрел. Смотрел затуманенными глазами на её сияющие радужки, смотрел завороженно на пробирки с вязкой чёрной жидкостью…       — Почему жидкость чёрная? — шёпотом спросил Экко у рядом стоящего Синджеда, пока Пауджи тыкала пальцем в крысу, как она сама. — Была же тёмно-синяя с серебряным отливом…       — Добавил капельку магии. Одно дело создать такую крысу, ничтожно маленькое существо. Другое дело — воссоздать нечто похожее на человека.       — Это не приведёт к последствиям?       — С чего бы вдруг? Я, конечно, помню Джинкс с её неожиданными выходками, но я и не забываю о том, что было вложено в Пауджи. Она предсказуема настолько, насколько это необходимо. В любом случае, если что-то пойдёт не так, никто не мешает тебе заставить её потухнуть.       Экко обернулся, чтобы увидеть увлечённую крысой Пауджи. Стол с животным находился в другой стороне лаборатории. Смог бы он убить её? Она очень похожа на Джинкс. Будто близнец. Экко представлял облик Пауджи. Думал, что увидит металлическую «кожу», синтетические волосы, стеклянные глаза… Но Пауджи имела бледную кожу, которая на ощупь отдавала слабым теплом. Её глаза не лишены здорового блеска, а волосы — мягкие, словно она только вышла из ванны. Экко вздохнул и вернул внимание к столу, на котором находился чемоданчик с пробирками с бурлящей в них жидкостью. Там же лежали шприцы с иголками.       — Не знаю, что должно случится, чтобы я убил её, — прошептал Экко, на что он получил очередную ухмылку Синджеда.       — Знаешь, друг мой. Ни до одного учёного сразу не доходит, что была допущена ошибка при работе над экспериментом. Таких ошибок должно быть как минимум десять, чтобы учёный обратил на это особое внимание. До тех пор он считает, что это незначительные промахи. А потом уже поздно что-то менять. Я, конечно, надеюсь, что мы заметим эти ошибки как можно раньше.       — Так она всё-таки неидеальна?       — Жизнь никогда не бывает идеальной. Если в Пауджи ты видишь жизнь, то она тем более будет обременена какими-то трудностями. Вопрос в том, какие именно трудности, при каких условиях и с какими последствиями. Пауджи хоть и предсказуема в своём поведении, но наш человеческий фактор при её создании был учтён. А мы тоже неидеальны, Экко. Мы все всегда ошибаемся. Остаётся только ждать, когда ошибки сами полезут в глаза. Просто так мы их не увидим.       — Надеюсь то, что вы сейчас говорите — это ошибка. Мне хочется верить, что всё теперь будет хорошо.       — Лишь бы. Но, знаешь, Экко. Если тебе захочется избавиться от неё, то верни Пауджи мне.       — Надеюсь, до этого не дойдёт.

***

      Хорошо было первое время. Под его руководством Пауджи делала добрые дела, направляла свой безграничный ум в правильное русло. Деревья, цветы, овощи и фрукты росли быстрее на территории их дома благодаря её разработке — удобрения. Из-за этого в последующие месяцы не наблюдалось острой нехватки еды.       Была налажена система водоснабжения. Неприятный запах тоже больше не тревожил. Спасённые дети развивались и обучались в процессе игры с Пауджи. Девушка-робот умела сглаживать конфликты, создавать и проводить полезные игры. Общество прогрессировало вместе с ней. И в Экко из-за этого верили больше. Именно он пытался объяснить Поджигателям, что Пауджи — это улучшенная версия Паудер и Джинкс. Она не несла опасности. Она не имела тех проблем, что были у её других версий.       Ему сначала не верили, хотя место для Пауджи уже и было выделено. Его слова поддавались сомнению каждый раз, когда Пауджи проходила мимо. На неё смотрели пристально и выжидающе, будто в любой момент ждали, когда же она сорвётся с цепи и прекратит притворяться каким-то роботом.       — Да какой из неё робот! — возмущался как-то Скар после недели наблюдений. — Она ведёт себя как проклятый человек!       Она ела. Пила. Спала. Моргала. Говорила и шёпотом, и звонко, и хрипло. Реагировала. Жестикулировала. Слушала. Имитировала, что видела, и повторяла, что помнила. На неё нельзя было указать пальцем и с уверенностью сказать: «Фальшивка». Так можно было сделать только, если знаешь, что её кровь не красная, а чёрная; если знаешь, что её мозг не живой, а кусок проводов и металла; если знаешь, что она — лишь имитация жизни.       Экко не думал, что когда-нибудь проблемы будут у него. И ладно, если проблема заключалась бы в том, как ещё заставить Поджигателей открыть веру в Пауджи. Открыть веру в его слова о том, что Пауджи — это награда. Награда за всё пережитое. Но проблема появилась другого характера. Проблема в том, что он не мог верить её любви к нему.       Экко сначала думал, что так даже легче. Не нужно снова знакомиться. Не нужно иметь моменты, ситуации, которые бы заставили их сердца биться. На самом деле… Спустя пару месяцев это знание не приносило уже облегчения. Было гадко на душе от этой мысли.       Пауджи тянулась поцеловать. Её губы были мягки. Она с нежностью гладила его кожу. Улыбалась так невинно, что щемило в груди. Смотрела на него с восхищением. Говорила поддерживающие слова. Всё для того, чтобы он радовался. А чему? Ему нравилось это первое время. Бабочки в животе кружили. Мозг трепетал. Чтобы в какой-то момент, когда радужки её глаз начали тускнеть, его охватила ужасная, противная мысль, что всё это фальшь.       Её любовь — фальшь. Его любовь к ней — тоже. Она любила его, потому что симпатию к нему испытывали её прошлые версии. Не она сама. Пауджи жила и любила, пока он питал её тело новой порцией крови. Он любил её, пока она напоминала ту, что ушла.       Обычно он отправлял её к Синджеду для замены крови. А однажды решил сделать это сам. Тогда он и задумался о том, а нужно ли это? Пауджи была полезна. Как робот. Как человек она бесполезна. Она никогда не дала бы ему тех чувств и эмоций, которые ему хотелось видеть… Ощущать.       Держа второй наполовину наполненный чёрной жидкостью шприц в своей руке, Экко думал. Перекатывал извилины из одной стороны в другую. Покрывался потом. Сглатывал. Нервничал. Он поднял на её лицо взгляд — её радужки слабо светились, и её тело напоминало пустой сосуд, пока она вяло сидела на дряхлом кресле. Она лениво моргнула.       — Почему ты медлишь? — спросила она тихо. Экко сжал губы.       — Я просто… Задумался.       — О чём?       — Ты меня любишь, потому что хочешь… Или потому что это делали версии до тебя?..       — Папа сказал, что так надо.       — И почему ты слушаешь его?       — Я по-другому не умею.       — Но ты же мыслишь… Ты… Ты анализируешь. Ты генерируешь идеи и… Ты как живой человек. Даже лучше. У тебя безграничный ум, сила и прекрасное здоровье… Ты нечто большее, чем просто человек! Но почему… Почему? Почему мне так… Сложно верить твоим чувствам?       Она замолчала и посмотрела в сторону.       — Как я не верю твоим. Разве это не нормально?       — Почему ты не веришь моим чувствам? Что не так?       — Папа сказал, что ты меня любишь и так надо. Он сказал, что я тебя люблю и так надо. Мы живём так, как надо, Экко.       — Кому надо?!       — Тебе.       Он нахмурился. Ему. Надо. Это действительно надо ему. Как он и велел Синджеду. Всё исполнилось так, как ему хотелось. За исключением того, что робот не умел действовать вне выставленных рамок. Возможно, в далёком будущем… Но сейчас Экко замечал ошибки, о которых заикался учёный. Человека можно создать искусственно. Но нужную реальность нельзя построить. Настоящую реальность, без обмана, без иллюзий. Нужно ли человеку то, что напитано сплошными расчётами и перерасчётами; нужно ли ему то, что наделено многими качествами, но не искренностью.       Экко игнорировал её бездушную натуру. Он пытался увидеть в ней желаемое. Но сейчас, обречённо сидя перед ней на коленях, он видел в ней не человека, а машину, способную только имитировать то, что нужно ему. Она не опасна. За исключением того, что она ранила его чувства и мечты. Ранила потому, что он увидел то, что не хотел. Нужно было просто отвести её к Синджеду с просьбой освежить ей кровь. И там же он ловил себя на мысли, что так не могло продолжаться вечно. Это обман самого себя.       Экко вспомнил, как боролся со смертью Паудер… Со смертью Джинкс. А что делать теперь, когда убить её нужно не жизни, а ему? Что делать теперь, когда жизнь Пауджи в его руках? В его проклятом шприце и пробирке.       — Ты хочешь убить меня? — послышался её глухой голос, и Экко вырвался из раздумий. В животе похолодело.       — Нет… Тебе будет больно…       — Больно будет тебе, а не мне.       Он снова поднял на неё глаза. Она казалась сонной. Он вспомнил о шприце в своей руке. Осталось заполнить его до конца её старой кровью, а затем влить новую. Осталось… Осталось признаться самому себе в том, что искусственная реальность — не шанс, а пытка.       — Прости… — вырвалось у него изо рта, пока он попытался отстраниться от неё. — Мне жаль. Но так не может больше продолжаться… Это… Я не знаю, как описать… Да и ты всё равно вряд ли поймёшь.       — Попытаюсь.       — Не поймёшь. Притворишься.       Пауджи надула щёки. Она иногда делала так, когда немного обижалась. Экко старался не обращать на это внимание, но сейчас его смутило это. Паудер не делала так.       — Возможно, — гласил её ответ. Экко вздохнул и бросил взгляд на окно, в которое лезли лучи вечернего солнца.       — Я всё равно люблю тебя. Буду любить. Буду помнить о тебе… — сказал он, поднимаясь, чтобы вернуть шприц в чемоданчик. Он не знал, вернёт ли он её Синджеду. Но он знал, что больше никогда не вернёт ни Паудер, ни Джинкс, ни Пауджи. Потому что Экко впервые посмотрел в будущее. Человекоподобные роботы, имитирующие жизнь, это не то, что нужно миру.       Пауджи так ему и не ответила.       А Экко горько признал, что на самом деле он не спас её трижды.