активное согласие на нежность

Таносу пятнадцать. Его шаги медленнее, шея будто тоньше, слух острее. Дорога до дома кажется бесконечной и непозволительно длинной. Кровь из носа заляпала всю белую новенькую футболку. Мамочка, пожалуйста, прости. В тот вечер ему очень весело, огоньки мигают перед глазами, вокруг ощущается беспрестанное движение тел, хаотично перемещающихся от одного угла широкой комнаты к другому. Телефон разрывается от сообщений, ему давно пора быть дома, но таблетки такие вкусные, растворяются на языке сами собой. Или Танос в них растворился, точно не упомнить. Одноклассники отнюдь не такие важные, как он, даже не близко. Их бы никогда не позвали на тусовку, которую организовывает какой-то местный рэп-гад. Танос его тоже в глаза не видел, зато о нем кто-то этому царю андеграунда рассказал. Зато ему подмигнули две какие-то цыпы, а потом томно зашушукались между собой. Зато ему дали занюхнуть дорожку. Старшаки крутые. На их взрослые плечи можно положиться, можно рассказать о том, какое топовое музло ты сочиняешь в своей комнате, пока мамка спит, а они в ответ деловито угукнут и одобряюще хлопнут по спине. Его признавали. Эти ребята точно свои. Стопудово его будущие кореша, с которыми он будет разрывать музыкальную индустрию. Музыка бьет по ушам, шум растворяется в голове с примесью адреналинового шока. Он не может сидеть на месте, поэтому беззастенчиво влезает в разговоры и перетягивает одеяло внимания на себя. Шутит шутки и подрывается играть в бирпонг, специально промахиваясь шариком и молниеносно накидываясь в слюни на голодный желудок. В этот вечер он тоже свой, не малолетка без имени. В туалете он тушуется очень долго, пытаясь трясущимися руками застегнуть ширинку и поправить выглаженную футболку. Из отражения в зеркале на него смотрит веселый мальчуган со взъерошенной фиолетовой копной на голове. Чучело, но сегодня определенно хорош и на высоте. Танос опирается руками о раковину, приближается лицом к своему отражению и оставляет невесомый поцелуй на гладкой поверхности. Хвалит себя так за то, что он успешней, чем успех. А потом показывает себе язык, чтобы шибко не зазнавался. За спиной шаги, к отражению Таноса пристраивается высокий широкоплечий силуэт, сверкающий звериными глазами. — Ебать, у тебя дреды, — оборачиваясь, еле выталкивает из себя членораздельную речь Танос. — Если поцелуешь меня также, как слюнявил зеркало, дам потрогать. Таноса передергивает от властного тембра, а протестующая рука вытягивается перед ним. В сознании ни единой мысли, по какой конкретно причине он должен отказать незнакомому мужику, явно лет на пятнадцать старше, но тревожные звоночки в глубине остатков рациональности подсказывают, что надо. Тело непослушно покачивается, а малоосязаемые ноги делают шаг на встречу. Протестующая рука касается чужой груди в предупреждающем знаке. — Не буду. — Как знаешь, потом жалеть будешь, — мужчина перехватывает пальцы Таноса на своей груди и мягко сжимает. От несостыковки грубоватого голоса и теплой ладони у Таноса лопаются мозги. — Ладно, буду, — рассеяно выпаливает Су Бон, не особенно соображая, зачем это произнес, но предложение потрогать дреды показалось важнее гласа разума. Дальше он помнит только язык в своем рту, грубые руки на талии, намеренно перемещающиеся под футболку на впалый живот, помнит стук своей головы о холодную плитку позади и отдаленные голоса других людей где-то в глубине дома. Он не успевает дышать, не успевает думать, не успевает реагировать, успевает только ощущать горячие пальцы на собственной шее, сжимающиеся все сильнее с каждой секундой. У Таноса течет слюна по подбородку, а онемевший язык оцепенело прячется где-то внутри рта от чужого. Урывками он припоминает свое возбуждение во время поцелуя, которое мешается с действием препаратов, недавно закинутых в этот же рот. Своих губ он не чувствует, потому что, кажется, нижнюю ему откусили. Человек напротив сильнее стискивает шею, отстраняется и всматривается в осоловелые глаза Таноса, выжигая его расширенные зрачки. — Если ты не понял, я не уйду без продолжения. Танос хлопает глазами, аккуратно пытается оторвать руку от шеи и отрицательно мотает головой. Хватит на этот вечер взрослости, трахи и минеты еще рано. — Чел, ты… Его обрывают на полуслове, прикладывают затылком об кафель и больно выкручивают руки. Только в этот момент до Таноса доходит суть происходящего. Белый лист. А потом его берут силой, затыкая рот первым попавшимся под руку полотенцем и раскладывая пополам на поверхности раковины. Вода капает из крана медленно, слезы из глаз смешиваются с проточной водой. Заломанные за спиной руки ощущаются острее боли в прямой кишке. Отчего-то Танос знает, что струйки, стекающие по внутренней стороне бедер во время процесса, это его кровь. Мир покрывается пеленой. Дома он застирывает трусы, перепачканные в крови и сперме, трет хозяйственным мылом тщательно, пока пальцы дрожат и не слушаются. Он боится встретить маму в коридоре, боится поднять глаза к зеркалу и заглянуть в перекошенное болью лицо. На душе звенящая пустота, обволакиваемая страхом и пристыженностью. В мыслях хороводом приплясывающая на повторе реплика: «Если кому-то расскажешь, из земли достану и порву еще раз». Таносу страшно, что завтра мама увидит синяки на запястьях и гематомы на шее. Таносу страшно, что не сможет безмятежно рассказать одноклассникам о крутом вечере. Таносу страшно увидеть дреды хоть еще один раз в жизни. Таносу страшно. Танос не понимает, как ему ходить в туалет. Ночью он не проронил ни слезинки, водосток в том злополучном доме выпил все его слезы. Поспать не удалось, наутро он натягивает водолазку под горло, вываливается из комнаты на ватных ногах и с убитым взглядом. На кухне ожидает мама, обрушивается на него шквалом претензий и негодования, ругает на чем свет стоит, слюной брызжет в недовольстве. А у Таноса зубы стучат и сердце бьется бешено. Он молчит, принимает все словесные уколы с пониманием, с прекрасным осознанием, что мама во всем права. Он малолетний идиот и позор семьи. Он заляпал кровью простыню, на которой пытался спать. В школе он никому не рассказывает, где был, что принимал и с кем общался. В школе он непривычно молчалив и на все хохмы приятелей лишь приподнимал уголочек рта. Что-то сломалось, лопнуло, треснуло. Детская беззаботность пропала в пучине воспоминаний. Через неделю поползи слухи, что Танос ебался с мужиком. Откуда они появились и из чьих уст вылезли, осталось для Су Бона загадкой. Взгляды одноклассников кипятили внутри разрывающую на части агрессию, одноклассниц — разрушительную тоску и презрение. — Ну я би, и че? Кого-то смущает? — гордо вскидывает нос Танос и смотрит, прожигая чужие лица. Лучшая защита — умалчивание. Лучшая защита — принятие. Никто его не насиловал. Это было добровольно. Он сам согласился, он сам туда пошел, он сам застирывал следы болезненной правды. После этого заявления в школе его стали еще больше уважать. Слухи доползают и до отца. Он орет, метает вещи по комнате, замахивается несколько раз, швыряет в стену ни в чем неповинную фигурку Марвел, бьет по наманикюренным пальцам, дергает за ухо с пирсингом, намереваясь выдрать украшение. Смотрит дьявольскими глазами, зовет мать и срывается на ней за то, что воспитала педика. А Танос не педик, он мальчишка пятнадцати лет, нагло вперившийся глазами в отца и защищающий свою честь. У него был просто секс. С мужчиной. Ничего более, никаких слез в раковину. Никаких когтистых пальцев на шее. Ничего. Он долго и витиевато успокаивает отца словами о том, что это тоже опыт, который пришелся на его шкуру, и это не делает его позорником. Он не опровергает слухи, он удобно под них подстраивается. Никто не узнает. Даже мама, утирающая слезы с щек. Из дома его не выгоняют, только просят смыть с волос фиолетовую дрянь. Много лет отец смотрит отчужденно своим извечным противным хмельным взглядом. К восемнадцати Танос крепко убеждается, что успокаивать отца можно не только витиеватыми просвещающими беседами, но и кулаками. Один раз алкаш, называющийся отцом, получает удар в переносицу, и после этого больше ему унижать сына даже взором не хочется. Теперь он тоже его уважает. В колледже, где Танос успешно пинал хуи и доводил преподов до оцепенения своими выходками, ему на протяжении всех лет обучения в коридоре мерещился широкоплечий силуэт, от которого он прятался в кабинетах и в подсобках. В те моменты сердце билось нещадно быстро, а дыхание прерывалось и на его восстановление уходило добрых полчаса. Су Бона никто не преследовал, в его психике образовался неведомый гость, обосновавший лагерь не только в потемках мыслей, но и выбравшийся в явь. Склизкое существо, идущее по пятам, облизывающее пятки. От его незримого присутствия по телу бежали мурашки и напоминали Таносу, какой он грязный и пропащий. К двадцати двум у Таноса нет никаких проблем. Он сам зарабатывает себе на хлеб-соль, чего-то умея в графическом дизайне, пописывает треки и выкладывает их в закрытое сообщество, пользуется своей локальной популярностью и меняет женщин, как перчатки. В списке опробованных появляются и мужчины, но их прикосновения заставляют дрожать и съеживаться, а член — предательски стоять колом. Танос прекрасно осознает извращенность своей сексуальности, когда кто-то связывает его руки проводом зарядного устройства, а организм на это посылает будоражащий импульс. — Придуши. — Плюнь. — Обожги. Калейдоскоп садизма возводится в абсолют. Танос уже не молится. В двадцать пять в его жизни появляется Нам Гю. Он немного фриковатый, отстраненный, но острит по-змеиному и слишком хорошо-саркастично перемывает кости другим будущим нелепым водителям. Они встречаются в автошколе, оба в очередной раз пытаясь сдать на права. На экзамене по теории Нам Гю сидит с высунутым от старания языком и кликает мышкой, подглядывая в экран Таноса, а тот закатывает глаза, потому что теория — это элементарно. Вот только Нам Гю закрывает тест с победным зеленым экраном, а Танос еще мучается с дополнительными пятью вопросами. — Чур, если сдам практику с первого раза, везу тебя кататься на своей малышке, — перекатывая жвачку во рту, изрекает Нам Гю и надувает пузырь. — Что за малышка? — удивленно поднимает брови Танос, отслеживая каждое движение челюсти приятеля. Скулы красивые у него, ей богу. — Да так, Кадиллак Девиль восемьдесят восьмого года, — как ни в чем не бывало произносит Нам Гю и выплевывает жвачку мимо урны. — Чего? Такой раритет у чувака без прав? — Да дедовская она, не удивляйся. Но как бы уже моя, дед сдох, — пожимает плечами собеседник и протягивает Таносу руку для скрепления мотивирующих обещаний. — В общем, забились. Танос пожимает руку в ответ, хмыкает, находя данный жест глупым ребячеством. Но удача Нам Гю не улыбается, он вылетает после парковки злым и взлохмаченным, параллельно посылая гаишника нахуй и обвиняя вселенную, что та повернулась к нему задом, а не передом. На его лбу полоской бегущая строка: «Пиздец, снова через полгода». Танос встречает того в коридоре радостный и с великой новостью, что малышка будет объезжена, но за рулем будет Су Бон. Нам Гю готов тому волосья из башки клочьями вырвать, но быстро успокаивается и по-дружески хвалит постукиваниями по плечу. Танос молодец, Танос сдал, Танос реально старался. Танос реально старался зажмуриваться и вытряхивать из головы навязчивую мысль, что за углом переулка, кажется, увидел знакомые дреды. Будь он в Америке, сошел бы с ума. Вечер красив в своем спокойствии, ветер задувает в приоткрытое окно, а злые мушки старательно врезаются в лобовое, намереваясь привлечь внимание. Июнь теплый, карбюратор шумит почти что нежно, руль под ладонями ощущается плотно и дерзко, иногда не хочет выворачиваться, Танос с ним совладал. Нам Гю на пассажирском кряхтит от обиды, что его снова не пустили законно поводить, хотя он умеет с детства, дед учил. Черные пряди развиваются от мягких дуновений ветра, он заправляет их за уши, а те снова выбиваются из своей обители, непослушные. Танос заглядывается. Ебаный Нам Гю, из-за его восхитительности они в шаге от ДТП. Наверное, он за ними ухаживает, как не в себя, скупает все маски и бальзамы, на ночь втирает лосьон, чтоб наутро блестели. Слишком много волос в мыслях. Танос, стоп. — Ты чего с ней делаешь, что так блестит? — кривовато строит вопрос Танос, опаляя мозг Нам Гю своей внезапностью. — С кем? — С башкой. — Да мою чем попало, у меня вообще шампунь неделю назад кончился, жидкое мыло — тоже заебись, пойдет, — оглядывая профиль водителя, произносит Нам Гю. Танос удивленно присвистывает и косится на панель передач, поддавая газу. Танос пользуется специальной тоникой, чтобы цвет не вымывался, отваливая на нее немало зарплаты, а утром час тратит на укладывание шевелюры. — Ты, наверное, деда любил. Он тебя и водить научил, и машина к тебе перешла, — пытаясь перекрыть неловкость своей первой реплики, предполагает Танос. — Нет, он моей двоюродной сестре член показывал, — грустно изрекает Нам Гю, вальяжно высовывает руку из окна и кладет ладонь на крышу автомобиля. Су Бон на это истерически громко смеется, подавляя в себе желание уебаться головой об руль. Ведь это смешно, когда кого-то совращают. Цп в лс. Ржака. Таносу хтонически необходимо просмеяться в голос. — Я не шучу, если что, — насуплено зыркает Нам Гю. Танос резко замолкает. Он с первого раза понял, что это не шутка. Они едут в горы по серпантину, виляя задними колесами на поворотах, ухают на кочках и трясут головами в ритм дребезжащему радио. Горы — место силы, там пахнет здорово, простором, свободой, свежестью и чем-то невинно-девственным. Там огромная ширь перед глазами, заряжающая бодростью. Закат опускается на плечи, все быстрее стремясь прогнать день. Нам Гю — оранжевый закат с бледными-бледными проблескивающими звездами. Они паркуются на плоском утесе, выбираются из тачки, громко хлопая дверьми, потому что можно, забираются на продавленный капот, не жалея здоровья старушки, и смотрят на темнеющее небо. Звезда падает, Танос не успевает загадать желание. — Чур, обратно я за рулем, — провозглашает Нам Гю, не отводя взгляда от открывшегося вида. Таносу хочется смотреть только на Нам Гю. Хотя звезды тоже красивые, но все-таки уступают. — Тебе нельзя, у тебя нет прав, — показывает язык Танос и хихикает. — Хоть я и мужлан, но ты прошелся по больному, — вздыхает Нам Гю. — Потом поедем на какую-нибудь огромную парковку, я тебе дрифт свой покажу. А затем они целуются на заднем сидении, пропуская мимо глаз еще несколько упавших звезд. Все звезды в ладонях Таноса. Пусть он фриковатый и грубый, зато зацеловывает его так нежно, как никто и никогда. Как будто губы Таноса — самая большая ценность, которую жизненно необходимо сохранить. Как будто Танос не испорчен. Вечер сокровенен, губы Нам Гю — искусство. Через пару дней Нам Гю показывает Таносу свои водительские умения, игриво выкручивая руль из стороны в сторону и скрипя покрышками. Танос вжимается в кресло, крестится на всякий случай и натягивает поперек груди ремень безопасности. Нам Гю в своей стихии по истине великолепен, странно, почему столько раз заваливал экзамен. Ночное небо подмигивает их бесноватым телодвижениям, развернувшимся на опустевшей парковке. Нам Гю много рассказывает о себе, о том, как его несколько раз останавливали гаишники, а он выкручивался из ситуаций, оправдываясь тем, что права точно были где-то в бардачке. Рассказывает, как делал зацепы на поездах, а потом стремглав убегал от полицаев. Говорит, что шарит в механике круче любого инструктора, встречавшегося ему за жизнь. Говорит, что его превосходил только дед, но тот уебан, поэтому не достоин похвалы. О мертвых — либо хорошо, либо никак, Нам Гю такого правила не придерживался, поэтому вскрывает все грешки деда и подноготную его жизни. Он был судим за мастурбацию около детского садика, Нам Гю тогда сидел в суде и мысленно соглашался со всем, что изрекала сторона обвинения. Ему даже дали слово, как родственнику, который должен был защитить честь пожилого мужчины, но Нам Гю отказался эту честь отстаивать, промолчал и зыркал на дедка с ненавистью. Мужчину выпустили спустя два года по условно-досрочному и с запретом на приближение к школам и детсадам. Слишком легко отделался. После отсидки дед ни слова Нам Гю не сказал, а лишь повел его в гараж проверять сохранность своей ласточки. Нам Гю было отвратительно смотреть на человека, в теле которого течет родная кровь. Су Бона мандражировало от каждого слова, произнесенного из уст Нам Гю. От таких бесед он обычно убегал, прятался в глубине себя, переключал внимание и не слушал. Все новости с подобной тематикой в пабликах отмечал как «неинтересное», хоть как-то защищая себя. Снова и снова закрывая глаза, снова и снова убеждая себя, что то — был просто секс без его активного согласия. Но Нам Гю говорил жестко и хлестко, словно забивая гвозди. Прошло десять лет, а Таноса трусило так, будто разбитая наотмашь губа, струйки слюны, смешивающиеся с кровью из носа и рта, заляпавшие чужое полотенце и белую футболку, были вчера. Пьяные тела двигаются в освещенной неоном комнате, среди них проглядывает знакомый силуэт садиста. Танос никому не рассказывал, почему он больше никогда не посещал шумные вечеринки и клубы, только отнекивался пинанием хуев у себя дома в приятном одиночестве. Яркие вывески баров сопутствовали багровению рассудка. Стимуляторы в виде перетянутого жгута вокруг шеи рассудок стабилизировали. Танос бился в контрасте своего страха, мечась от адовой колоннады теней к незыблемым боготворным просторам грубых рук. — Нам Гю, пожалуйста, остановись, — наконец сдается Танос, через силу сдерживая словесные надругательства Нам Гю над его душой. — Нет, ну я разве че-то не то говорю? Надеюсь, он сгорел в котле, а черти его останки пустили по кругу, — хмыкает Нам Гю и треплет макушку Таноса своими тонкими пальцами. — Ты во всем прав, но я очень не хочу об этом говорить, — зажмуривает глаза Танос и ластится под руку, словно кошка, потерявшаяся своего хозяина. Нам Гю наматывает на подкорку данную фразу и крепко думает о ней еще множество дней после этого. Они прокатывают вместе множество миль, вместе копошатся с проводами в начинке автомобиля, когда малышка снова заглохла прямо посередь дороги, вместе философствуют с мимо проходящими зеваками, оказавшими желание помочь, о том, что раритетные тачки слишком прихотливы, да и что скрывать, — стары. Вместе толкают машину в горку, а потом развеселые едут дальше, задыхаясь от запаха барахлящего мотора. Танос отсчитывает дни до следующей премии, на деньги которой планирует внести первый взнос на покупку своей личной новенькой Тойоты. Мечтательно представляет, как пересадит Нам Гю из этой вонючей развалюхи в чистенький салон, но разбивается в пух и прах, когда Нам Гю наотрез отрицает предательство своего сокровища. Вместе они навещают могилу деда, Нам Гю в нее выливает чекушку водки, а сверху плюет и заставляет Таноса сделать тоже самое. Су Бон отворачивается от фото на надгробной плите, его пугают угрюмые мертвенно-выцветшие глаза. Его пугает, что тварь со звериным оскалом прячется среди людей, так и не получив заслуженного наказания. А Танос тому посредник, умолчавший, защитивший себя. Недалеко от кладбища раскинулся лес с твердолобыми стволами деревьев. Таносу кажется, что дикие звери, обитающие в нем, человечнее его воспоминаний. Было что-то в Нам Гю такое сказочное, начиная с язвительной улыбки, светящей искренностью только для Су Бона, заканчивая его тактильными привычками, выражающими всю поддержку и заботу этого мира. Его ответно хотелось обнимать, прижимать, трогать, его всего очень-очень хотелось. Нам Гю был настоящим, живым, честным и рубил с плеча, но раскидывал только по фактам, не скрывая явного презрения или отвращения к неугодным личностям. Нам Гю сочетал в себе несочетаемое, колкость языка и нежность губ. Нам Гю первый, кому захотелось оголить душу в ответ. Они целуются страстно, больно пихая друг друга локтями в спешке поскорее раздеть, начать обладать всецело. Нам Гю много, он везде, под кожей, под майкой, под ребрами, забрался в мозг, возглавил буйство. Он цепляется пальцами аккуратно за отросшие волосы на затылке, тянет на себя, толкается языком в рот, маниакально нежно очерчивая десны. Таносу плохо. Целуй, целуй, целуй, доминируй, властвуй. Раздень, свяжи, въеби, уничтожь, посмейся над нагим беззащитным телом. Танос готов быть распятым. От него пахнет машинным маслом, недавним дождем, богом. Таноса ведет от щемящего желания пресмыкаться. Нам Гю тянется к ремню чужих брюк, нервно выдергивает его из петель и подвисает, заглядывая в мутнеющие глаза Таноса. В них скрывается что-то недосягаемое, потустороннее, инопланетное, неподвластное разгадке. В них дикость, боль, скорбь, в них нескрываемое желание. Нам Гю его снова целует, оглаживает скулы, сбавляя ритм происходящего. — Ты, блять, такой красивый, ты знал? У Таноса сердце разбивается от его тона. Нет, не так. Секс должен быть животным, грубым, насильственным, никто не должен произносить комплиментов, никто не должен заглядывать в глаза. Нам Гю — исключение из всех правил жизни Таноса. Нам Гю непозволительно хороший с ним. Су Бон затыкает рот Нам Гю поцелуем, жмурится, перетягивает тело партнера поверх своей грудины и тянется рукой к чужой ладони, кажется, с ним хотели переплести пальцы, но Танос извращен в своей компульсии, поэтому перемещает руку Нам Гю к себе на шею, кладет поверх свою и до хрипоты сжимает, наглядно показывая, чего на самом деле хочет. Нам Гю хлопает глазами, прерывая агрессивные ласки, пытается разжать пальцы, но Танос давит своей ладонью сильнее и смотрит-смотрит, почти умоляя, почти умирая от необходимости быть использованным. Его невообразимо трогательные глаза поблескивают влагой. — Изнасилуй меня, — твердо, уверенно, жалко. Танос впервые употребляет такую формулировку, вбирая в нее все свои склонности, страхи, фетиши, всю свою боль и свою сексуальность. Нам Гю должен понять. Лицо Нам Гю искажается в испуганной гримасе, он торопливо вырывается из чужих рук и обхватывает ладонями лицо Таноса. Его колотит от этой непринужденной заботы, от нежности, от тепла кожи поверх своих щек. Кто-то его впервые жалеет, в чьих-то глазах он впервые не вещь. — Придави мне коленом горло, свяжи руки, не думай даже смазку использовать, я не скажу, где она лежит, — лепечет Танос, пока с его глаз сцеловывают выступившие слезы. — Я не буду этого делать, прекрати, — шепчет Нам Гю, прижимая к себе Таноса крепче, окутывая всей ему доступной любовью. — Расскажи мне, что с тобой произошло, расскажи всё. И Танос ломается, рыдает навзрыд, оголяя душу, прижимаясь к Нам Гю всем телом, хватаясь в исступлении за его спину, утирая слезы о сгиб его шеи, спасаясь в его объятиях. В первый раз в жизни Су Бона процесс его унижения кажется ему омерзительным, страшным, неправильным. В первый раз в жизни его не нагибают по его же просьбе. В первый раз в жизни он понимает, что пятнадцатилетний мальчик не был достоин того кошмара, который преследовал долгие-долгие годы. И Су Бон наконец рассказывает то, что томилось внутри и разрушало рассудок годами. О боли, о падении собственного достоинства, о простыне, о ватных ногах, о маме, ожидающей дома, об отце, о дредах, о том, что не мог сидеть за партой и постоянно подкладывал под себя ноги, вызывая недовольство учителей, об отрицании травмы, о замалчивании, о страхе. Его трясет, а Нам Гю слушает, целует в макушку, гладит плечи. Нам Гю его лечит только тем, что заставляет открыться, вылить наружу саднящее и не зажившее. Нам Гю будет рядом. Впредь и до конца. *** У Таноса новая машина, на ее отполированном капоте поблескивают улыбающиеся снежинки, переливаются. Танос тоже улыбается, открывает для Нам Гю дверцу и пропускает за водительское кресло. — Так ты владелец, первый заезд — твой. — Не-а, ты ж права получил, тебе меня и катать, а я отдыхаю, — растягивает уголки губ в еще большем довольстве Танос и чуть не заталкивает Нам Гю внутрь. В салоне просторно и пахнет хвойным ароматизатором. Су Бон обходит машину спереди, еще раз разглядывая влюбленным взглядом свою красавицу, а затем плюхается на пассажирское, втягивая носом запах собственного достатка. Нам Гю тоже улыбается, оглаживая руль, приценивается к зеркалам заднего вида, к широкой передней панели, к счастливому Таносу. На душе свежо и отрадно. Нам Гю наклоняется к фиолетовой смешной бестии и звонко целует в нос. Получается нежно и трепетно. Танос поджимает губы и краснеет. Танос невозможно полюбил нежность. И Нам Гю.