Часть 1
19 февраля 2025 г., 18:00
Никто толком не знает, кто такой Хёнджин. В том смысле, что никто не знает, как он выглядит.
Хёнджин позаботился об этом сам, потому что хочет, чтобы люди замечали его искусство, а не его самого. Опыт давно научил его, что многим сложно абстрагироваться от его внешности. Он хочет слышать, что он талантлив, а не просто красив.
Поэтому он выпускает свои работы и фотографии под псевдонимом Sam. Встречаться с клиентами вместо него отправляется Сынмин. Всё профессиональное общение он ведёт по электронной почте или по телефону, чтобы можно было весь день ходить в пижаме и не думать о том, что нужно куда-то выходить. Люди считают его загадочным и неуловимым. Сынмин говорит, что Хёнджин просто ленивый затворник. Вероятно, это правда, но Хёнджин не собирается признавать это вслух.
Тем не менее, он посещает свои собственные выставки. Немного тщеславия в нём есть, и он любит ощущение гордости, когда кто-то хвалит его работу. Сегодня его экспозиция проходит в небольшой местной галерее, недавно открывшейся в городе. Изначально Хёнджин не собирался идти. На улице душно, и ему куда больше хочется есть арбуз под кондиционером, но, как оказалось, Сынмин знаком с владельцем галереи, а поддержка друзей — дело хорошее. Возможно, ещё и потому, что Сынмин пригрозил ему физической расправой, если он не явится.
Вечерний воздух становится немного прохладнее, но Хёнджин всё равно выбирает что-то лёгкое и воздушное. Возможно, его наряд не совсем соответствует торжественности открытия художественной выставки, в отличие от нарядов некоторых гостей, но он ставит комфорт выше соответствия дресс-коду. Он совершенно не завидует покрасневшим мужчинам, разгуливающим в дорогих костюмах.
В галерее оказалось больше людей, чем он ожидал. Мысль о том, что столько человек пришли посмотреть на его работы, немного ошеломляет. Он берёт бокал игристого у проходящего официанта и делает небольшой глоток, чтобы собраться с мыслями.
Из колонок льётся тихая фортепианная музыка — всё это немного претенциозно. Обычно Хёнджин даёт полную свободу директорам галерей в оформлении его выставок. Ему даже нравится наблюдать, какие решения они принимают, какие творческие свободы себе позволяют. Здесь всё оформлено довольно просто: нейтральные цвета, мягкий свет — но иногда именно такой подход лучше всего подчёркивает работы.
На этой выставке он представил и живопись, и фотографии. Каждому направлению отведён отдельный зал. Бродя по галерее, он не особо смотрит на свои работы — он видел их столько раз, что, кажется, его стошнит, если придётся взглянуть ещё раз. Ему куда интереснее слушать, что говорят другие.
— Ах, эта — одна из моих любимых, — вдруг раздаётся голос справа.
Хёнджин так вздрагивает, что чуть не проливает вино, но мужчина успевает схватить его за руку, предотвращая катастрофу.
— Ой, прости, не хотел тебя напугать.
Его извиняющаяся улыбка выглядит по-мальчишески, а ещё у него ямочки. Чёрт, ямочки.
— Ты просто выглядел так, будто очень увлечён этой картиной.
На самом деле, Хёнджин лишь слушал стильную пару средних лет, обсуждающую теорию цвета.
Он переводит взгляд на картину. Акварельное море и небо. Он рисовал её, когда был в Японии.
— Да, мне она тоже нравится.
— Я знаю, что Sam часто изображает море, но именно в этой работе есть что-то особенное. Она кажется такой умиротворённой, но вот здесь… — мужчина указывает на несколько белых горизонтальных линий, на пенную кромку волн на тёмно-синей воде. — Кажется, что волны начинают набирать силу, будто под поверхностью что-то назревает.
Хёнджин задумчиво хмыкает.
— Или, может, он просто решил, что в тот день море было красивым.
Никакого скрытого смысла, никакой глубокой метафоры. Просто солнечный день и желание запечатлеть океан. Вот и всё. Но мужчина смотрит на него с удивлением, так что Хёнджин поспешно откашливается, облизывает губы.
— Хотя что мне знать? Я ведь не эксперт.
Он делает ещё глоток игристого, чтобы не сказать лишнего.
Они переходят к следующей картине. Это тоже акварель, но выполненная в приглушённых коричневых и серых тонах.
— Мне и эта нравится, — замечает мужчина. — Мне нравится, что не совсем понятно, где это. Это может быть уголок улицы где угодно в мире.
— Это Нью-Йорк, — говорит Хёнджин.
Он нарисовал эту картину после поездки туда, когда посещал ещё одну свою выставку. Некоторые из фотографий, висящих на стенах, тоже были сделаны в Нью-Йорке.
Мужчина снова смотрит на него с тем же озадаченным выражением. Хёнджин смущённо усмехается.
— Ну, по крайней мере, мне так кажется, но, наверное, это оставлено на усмотрение зрителя.
Так, переходя от одной работы к другой, они продолжают беседу. Изначально Хёнджин собирался подслушивать мнения разных людей, но ему нравится и этот вариант. Ему нравится, как мужчина рассуждает о его работах, его голос тихо звучит у самого уха, вибрацией отзываясь где-то глубоко внутри. От этого по спине пробегает лёгкая дрожь.
Он ловит себя на том, что смотрит на мужчину чаще, чем на картины. Тот очень красив: выразительные глаза, прямой нос, ямочки, которые он постоянно демонстрирует, хорошо сидящий пиджак, подчёркивающий его фигуру. Но Хёнджину также нравится, как он жестикулирует, когда особенно увлекается обсуждением, как поворачивается к нему с ожидающим взглядом и ловит каждое его слово, будто боится что-то упустить. Хёнджину не раз приходится быстро отводить глаза, чтобы не попасться на том, что слишком долго смотрит. Кажется, ему это удаётся.
Они переходят к фотографиям, и, как выясняется, у мужчины есть что сказать и о них.
— Вот эта! — восторженно шепчет он.
По мере их обсуждения его комментарии становятся всё более воодушевлёнными, словно он сам подпитывается своим возбуждением.
— Чёрт, я так долго на неё смотрел и до сих пор не могу понять, что именно изображено.
Такова, на этот раз, и была задумка. Это чёрно-белая макрофотография веснушек Феликса, снятая с таким увеличением, что едва можно распознать человеческую кожу.
Хёнджин поджимает губы, будто оценивает снимок.
— Похоже на веснушки, — говорит он.
Мужчина снова смотрит на работу, на его лице появляется забавная задумчивая складка.
— Веснушки? — повторяет он, затем его глаза расширяются, словно его внезапно осенило, и Хёнджину приходится сдерживать смех.
— Веснушки, — выдыхает мужчина, качая головой в изумлении. — Боже, этот человек просто гений.
Хёнджин краснеет. Он всегда немного смущается от комплиментов, но не может позволить себе выдать это — иначе придётся признаться, что весь этот час мужчина восхищался именно им. Вместо этого он просто допивает остатки вина, а затем изящно протягивает руку.
— Кажется, мы так и не представились друг другу. Моё имя — Хван Хёнджин.
Мужчина пожимает его руку. У него крепкое рукопожатие, пальцы чуть шершавые, и Хёнджину это почему-то нравится.
— Приятно познакомиться, я Бан Чан.
— Тот самый Бан Чан, владелец этой галереи? — изумлённо переспрашивает Хёнджин, его глаза расширяются. Он неторопливо оглядывает Чана с ног до головы, впитывая его образ. Если это друг Сынмина, то Хёнджин очень зол на него за то, что тот раньше не познакомил их.
— Тот самый, — подтверждает Чан, а потом поправляется: — То есть, совладелец. Мой партнёр Минхо вон там.
Он указывает на мужчину, стоящего у входа, а когда тот замечает их, машет ему рукой, подзывая ближе.
Имя Минхо кажется Хёнджину более знакомым. Скорее всего, именно он — тот самый друг Сынмина. Хотя это ничего не меняет, потому что Минхо тоже очень привлекателен.
Чан обнимает его за плечи, но Минхо ловко уворачивается, выглядя при этом так, будто он кошка, которой совсем не хочется, чтобы её гладили.
— Хёнджин-щи, это Минхо.
— Приятно познакомиться, — говорит Хёнджин.
Губы Минхо растягиваются в ленивой улыбке, когда он принимает протянутую руку.
— Взаимно, — протягивает он, медленно оглядывая Хёнджина с ног до головы, отчего тому даже становится немного не по себе. — Надеюсь, тебе понравился сегодняшний вечер.
— Да, — отвечает Хёнджин. — У меня был отличный проводник.
— Хм, не сомневаюсь. Чанни-хён обычно очень дотошен.
Минхо всё ещё держит его за руку, в глазах мелькает что-то тёмное, голодное. Но стоит ему взглянуть на Чана, как он тут же разжимает пальцы.
— Ой, нет, забудь, — усмехается он.
Хёнджин наклоняет голову, не понимая, что только что произошло.
Минхо улыбается хитро, хлопает Чана по плечу.
— Удачи, хён.
А затем, повернувшись к Хёнджину, добавляет:
— Прости, что пришлось так быстро уйти. У меня срочные дела.
Прежде чем Хёнджин успевает что-то сказать, Минхо уже исчезает.
Когда Хёнджин снова смотрит на Чана, он ловит его взгляд, точно так же, как чуть ранее едва не был пойман сам.
Чан быстро отводит глаза, но недостаточно быстро. Хёнджин успевает заметить, что тот определённо смотрел на его губы.
Он усмехается про себя, но в то же время чувствует, как лицо заливает жар. Ага. Понятно.
— Что он имел в виду под «удачи»? — небрежно спрашивает Хёнджин.
Чан морщится.
— Не обращай внимания, он ходячее бедствие.
— Хм, — Хёнджин оглядывает его с головы до ног, на этот раз даже не пытаясь скрыть интерес. — Но, думаю, тебе и правда может повезти.
Обычно он не бывает таким смелым, но этот красивый мужчина уже целый час безостановочно осыпает его похвалой, и у Хёнджина от этого немного подкашиваются колени.
По крайней мере, Чан выглядит довольным. Его уши краснеют, а на лице появляется улыбка с ямочками — мило, но взгляд, которым он смотрит, совсем не такой уж невинный.
— Буду иметь в виду, — произносит он, и у Хёнджина пересыхает в горле.
— Но ты должен знать, что раньше третьего свидания я ни с кем не сплю.
Чёрт, насколько крепким было это вино?
Чан хмыкает.
— Учту.
Незаметно для Хёнджина расстояние между ними сократилось. Они стоят так близко, что он чувствует тепло, исходящее от Чана.
Ему хочется податься вперёд, стереть последние сантиметры, почувствовать руки Чана на себе, но вокруг люди, поэтому он делает шаг назад, чтобы не наделать глупостей.
Чан облизывает губы. Он снова смотрит на его рот.
— Позже будет вечеринка. Я бы очень хотел, чтобы ты пришёл, Хёнджин-щи.
Тон, каким он это говорит, заставляет фразу звучать как двусмысленную.
Или, может, это просто его похотливый мозг хочет в это поверить.
И, честно говоря, Хёнджин бы с радостью пошёл, но не может. Он надувает губы.
— Прости, мне нужно очень рано вставать завтра.
Сынмин организовал телефонную встречу с зарубежным клиентом из Южной Америки, и из-за разницы во времени Хёнджину нужно быть на связи уже в семь утра. Конечно, скорее всего, он просто свалится с кровати и натянет халат, но ему хотя бы нужно быть достаточно бодрым, чтобы разговаривать на английском.
Думая об этом, он проверяет время и понимает, что ему уже пора домой.
— Мне нужно идти. Может, в другой раз.
Чан выглядит немного разочарованным, но улыбается.
— Считай, что у тебя теперь официальное приглашение на нашу следующую вечеринку.
— Буду ждать с нетерпением, — отвечает Хёнджин и ловит себя на том, что действительно это имеет в виду.
***
— Ты отвратителен, — заявляет Сынмин. Хёнджин стягивает подушку с лица ровно на столько, чтобы надуть губы и сказать: — Не будь со мной жестоким, у меня кризис. А затем тут же прячется обратно. Он почти слышит, как Сынмин закатывает глаза. — Страдать из-за привлекательного мужика — это не кризис. Последний оплот его безопасности — подушка — с силой вырывается из рук. Хёнджин стонет от отчаяния. Он до сих пор зол на Сынмина за то, что тот не предупредил его о скоплении горячих парней на выставке и отправил туда одного. — Соберись, тебе звонят из Бразилии через пятнадцать минут, и мне нужно, чтобы ты очаровал их до потери рассудка. После можешь продолжить своё жалкое валяние в постели. — Ладно, — шмыгает Хёнджин. Встреча проходит успешно. Как и многие другие, клиент считает загадочность и отсутствие физического присутствия Сэма не просто интересной деталью, а чуть ли не основным продающим фактором, даже важнее самого искусства, которое Хёнджин пытается выставить. Впрочем, клиент находит его довольно обаятельным, что было именно той реакцией, на которую он рассчитывал. Они ведь не знают, что он сидит на диване в одном халате. После завершения звонка Сынмин похлопывает его по плечу. — Прости, что был с тобой резок. Паниковать из-за горячих парней — это нормально. Хёнджин фыркает, но признаёт, что извинения были к месту. — Просто мне кажется, ты раздуваешь из этого проблему, — добавляет Сынмин. Хёнджин наклоняет голову в сторону, не понимая, к чему он клонит. — Ты же сказал, что он явно был тобой заинтересован, да? — Да, — отвечает Хёнджин. — То есть, наверное? Он вспоминает затяжные взгляды, тёмные глаза Чана, следящие за его губами, то, как голос Чана стал чуть более хриплым, когда они заговорили о том, что Хёнджин не спит с кем попало. — Да, похоже на то. — Окей, так в чём проблема? Хёнджин надувает губы. — Я не дал ему свой номер и не взял его. Конечно, я мог бы найти его на сайте галереи, но это, скорее всего, рабочий номер, и разве это не выглядело бы немного... сталкерски? Я не хочу, чтобы он считал меня каким-то маньяком. — Или же, послушай меня внимательно... — Сынмин наклоняется ближе. — Ты просто можешь снова пойти в галерею. Существует примерно девяносто восемь процентов вероятности, что он будет там, учитывая, что он владеет этим местом. Или, может, там окажется Минхо-хён, и ты сможешь оставить сообщение. У Хёнджина отвисает челюсть. Он даже не думал об этих вариантах, но они действительно имеют смысл. Сынмин тыкает его в лоб. — Пожалуйста. Что бы ты без меня делал, а? — Наверное, гораздо меньше стрессовал, — бурчит Хёнджин. Сынмин ухмыляется. — Да-да. Поблагодаришь меня в своей свадебной речи.***
В середине дня в будний день в галерее намного меньше людей. Несколько посетителей разглядывают работы Хёнджина, но это даже близко не похоже на ту толпу, что была на открытии несколько дней назад. Первым его замечает Минхо. На его лице вежливая улыбка, которая быстро превращается в хитрую ухмылку, когда он узнаёт Хёнджина. — Ах, опять ты, — говорит он, и Хёнджин даже не успевает ответить, как Минхо уже окликает: — Чанни-хён, это к тебе. Чан выходит откуда-то из глубины галереи. Сегодня он одет гораздо проще, чем в тот вечер, но всё равно выглядит потрясающе, и у Хёнджина пересыхает во рту. Внезапно он ощущает себя немного не в своей тарелке. Может, зря он сюда пришёл? Но Чан улыбается, и по его лицу видно, что он рад видеть Хёнджина. В одно мгновение неловкость уходит. — Хёнджин-щи, — говорит Чан, — рад снова тебя видеть. Он протягивает руку, и Хёнджин пожимает её, легко сжимая пальцы, одновременно делая полу-поклон в знак приветствия. — Я хотел поблагодарить вас за тот вечер, Бан Чан-ним, — говорит Хёнджин. Чан отмахивается, словно это незначительно. — Не нужно всей этой формальности, просто зови меня хёном. Хёнджин приподнимает брови. — Ты так уверен, что старше меня? К удивлению Хёнджина, уши Чана заливаются красным. Он почёсывает затылок. — Нет, я, э... возможно, немного расспрашивал о тебе. У Хёнджина от изумления отвисает челюсть. Чан интересовался им? Но как он вообще мог что-то узнать? — Минхо сказал, что ты одного возраста с Сынмин-щи. Хёнджину требуется несколько секунд, чтобы всё осознать. Минхо, должно быть, знал, что Хёнджин дружит с Сынмином, и расспросил его. Это, во-первых, больше похоже на интриги из школьной жизни, чем на события взрослого человека, а во-вторых... Ким Сынмин — чёртов предатель. Сынмин знал, что Чан им интересуется. Чан теперь выглядит обеспокоенным, потому что Хёнджин слишком долго молчит. — Прости, если я перегнул палку, — говорит он. — Мне просто очень понравилось проводить с тобой время, и я... я хотел узнать больше. — Всё в порядке, — поспешно отвечает Хёнджин, чтобы Чан не успел себя накрутить. — Мне приятно. Мне тоже очень понравилось. Он мягко улыбается, чтобы Чан понял, что говорит искренне. В ответ Чан тоже улыбается — мило. — Найдите себе комнату! — раздаётся голос Минхо. А затем он делает вид, будто это был не он, хотя все присутствующие видели, кто это сказал. Чан бросает на него убийственный взгляд, от которого Хёнджину становится жарко, а Минхо в ответ просто моргает с невозмутимым лицом. — В любом случае, — говорит Хёнджин, — я хотел спросить, свободен ли ты позже на этой неделе? Для... Чёрт. Он даже не подумал, на какое свидание хочет его пригласить. — ...какой-нибудь активности. — Активности? — повторяет Чан, усмехаясь. — Ты приглашаешь меня на свидание, Хёнджин-щи? Хёнджин надувает губы. — Не дразни меня, я обычно так не делаю, — жалобно ноет он. Выражение Чана смягчается от этого признания. Хёнджин делает глубокий вдох и продолжает: — Да, я приглашаю тебя на свидание. И если я должен называть тебя хёном, то ты можешь просто звать меня Хёнджином. — Я бы с удовольствием занялся с тобой какой-нибудь активностью, — говорит Чан. — У меня выходные свободны. Хёнджин тут же немного сникает. — Ах, я забыл проверить свой график, — признаётся он, смущённо почёсывая затылок. Как он вообще умудряется что-то организовывать? Может, Сынмин приносит ему больше пользы, чем он думает. Ему стоит больше его ценить. Хотя нет, он же всё ещё злится на него за предательство, так что передумал. К счастью, Чан просто тихо смеётся, будто находит Хёнджина очаровательным. — Всё нормально. Давай обменяемся номерами и разберёмся. Хёнджин протягивает Чану свой телефон и берёт его в ответ. Вбивая свой номер в контакты Чана, он втихую добавляет к имени сердечко. Чан улыбается, когда замечает это. — Мило, — бормочет он. — Да поцелуйтесь уже! — раздаётся голос Минхо, который намеренно делает его лёгким, чтобы можно было притвориться, что это сказал кто-то другой. Как и раньше, он делает вид, что ни при чём, когда Чан злобно на него смотрит. — Я напишу тебе позже, — обещает Хёнджин. Он протягивает руку для ещё одного рукопожатия. В основном просто потому, что хочет, чтобы Чан снова его коснулся. Он уже по уши влюблён. Чан сжимает его пальцы. — Буду ждать, Хёнджин-а.***
В течение следующих нескольких дней Хёнджин и Чан переписываются. В основном, чтобы обсудить детали свидания, но заодно затрагивают и другие, более повседневные темы. Довольно быстро становится очевидно, что Чан ужасно отвечает на сообщения. Хёнджин не хочет казаться навязчивым, поэтому изо всех сил сдерживается, чтобы не заваливать его текстами о своём дне, о милой собачке, которую увидел возле магазина, о том, что ел. Зато Чан стабильно пишет ему «доброе утро» и «спокойной ночи», и Хёнджин постоянно ловит себя на том, что глупо улыбается в экран телефона, как влюблённый идиот. Подготовка к свиданию занимает у него слишком много времени. Он примеряет половину своего гардероба и несколько раз передумывает. Слишком официально, слишком повседневно. Слишком откровенно, недостаточно откровенно. Он хочет выглядеть достаточно горячо, чтобы смутить Чана, но не настолько, чтобы шокировать окружающих. В конце концов, он выбирает свои любимые тёмные джинсы, идеально облегающие ноги, и свободную, слегка спадающую рубашку с довольно рискованным вырезом. Делает в зеркале селфи с мирным знаком и отправляет его Феликсу. В ответ прилетает куча эмодзи с огоньками и глазами-сердечками. Хёнджин хмыкает. Ну, на Феликса всегда можно рассчитывать, если нужно поднять самооценку. Они договорились встретиться в одном из парков у реки. Это недалеко от квартиры Хёнджина, так что он идёт туда пешком, закинув на плечо сумку с припасами для пикника. Чан уже ждёт его у входа в метро. Он одет в джинсовые шорты и чёрную рубашку с закатанными рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами. Он выглядит чертовски привлекательно. У Хёнджина пересыхает в горле. Чан стоит, уткнувшись в телефон, пальцы быстро набирают текст, так что он не замечает приближения Хёнджина. — О, значит, мне ты не можешь отвечать, а кому-то другому — пожалуйста? — бросает Хёнджин вместо приветствия. Чан вздрагивает и хватает себя за грудь. — Чёрт, ты меня напугал. Он убирает телефон в карман, а затем медленно осматривает Хёнджина с головы до ног. Щёки Чана чуть краснеют. Хёнджин едва сдерживает довольную ухмылку. Похоже, с выбором наряда он угадал. — Привет. — Привет, хён, — отвечает Хёнджин. Обниматься — это слишком? Да плевать, он делает это всё равно. Руки Чана сначала зависают в воздухе, словно он не знает, куда их деть, но в итоге он кладёт их Хёнджину на поясницу. Он даже пахнет потрясающе — тёплый, мускусный, с пряными нотками. Хёнджин незаметно вдыхает аромат его парфюма, прежде чем отстраниться. — Ты выглядишь потрясающе. — Спасибо, — Чан смущённо почёсывает затылок, будто вообще не в курсе, насколько он привлекателен. — Ты тоже. Мне нравится твоё украшение. Он тянется, чтобы слегка покрутить подвеску в виде ромашки, и его костяшки ненадолго задевают ключицы Хёнджина. Тот чувствует себя до смешного слабым. Чан тут же убирает руку, словно поймал себя на чём-то неприличном. У Хёнджина на языке вертится сказать, что можно было бы и не останавливаться, но он решает, что, пожалуй, лучше пока промолчать. Вечер тёплый, солнце садится, искрясь в воде реки. В парке много людей: семьи, компании друзей, парочки, все, похоже, решили устроить пикник, как и они. Но им удаётся найти относительно уединённое место, чтобы разложить плед и сесть. — Я сделал треугольные кимбапы, — говорит Хёнджин, вытаскивая контейнер из сумки. Затем кривится. — Правда, стоит отметить, что я никогда раньше их не готовил, так что получилось, эм... Он открывает крышку и тут же морщится. Чан заглядывает в контейнер с беспорядочной смесью риса, нори и начинки. Хёнджин видит, как тот изо всех сил пытается не рассмеяться. — Кривоватые? — предлагает Чан. Он берёт один из рисовых шариков, который тут же начинает разваливаться у него в руках. — Будто их сделал ребёнок в детском саду? — Не будь таким злым, — надувается Хёнджин. — Я только учусь готовить. Он скрещивает руки на груди и обиженно фыркает. — Эй, прости, — Чан извиняюще поглаживает его колено, и Хёнджин тут же немного смягчается. — Ты старался, и я уверен, что они всё равно вкусные. У Чана нет выбора, кроме как запихнуть весь кимбап в рот сразу. Он поднимает вверх два больших пальца. — Отлично! Хёнджин цокает языком и бросает на него игриво-строгий взгляд. — Не говори с набитым ртом. Не раздумывая, он тянется и большим пальцем убирает зёрнышко риса, застрявшее в уголке губ Чана. Чан замирает, перестав жевать, его глаза расширяются. Хёнджин тут же краснеет. Возможно, это было слишком самоуверенно. — О, да, я ещё арбуз принёс, — быстро говорит он, вытаскивая контейнер с нарезанными кусочками, лишь бы отвлечься от того, насколько мягкими оказались губы Чана и как сильно ему хочется прикоснуться к ним своими. Их разговор течёт легко. Чан — хороший слушатель, внимательный, искренне заинтересованный во всём, что говорит Хёнджин, даже несмотря на то, что сам Хёнджин не считает себя особенно интересным человеком. В ответ Чан рассказывает ему о тонкостях владения и управления художественной галереей, о своём партнёре Минхо, с которым он знаком ещё со студенческих лет. Он говорит о своих друзьях, смущается, когда упоминает, что когда-то они втроём были рэп-группой — в те времена, когда были моложе и полны надежд. — У меня была двойная специальность — музыкальное продюсирование и история искусства, — говорит Чан. — Я хотел заниматься музыкой профессионально, но в итоге оказался в сфере искусства. Хотя я до сих пор пишу музыку, а ещё исполняю и записываю некоторые композиции, которые играют во время выставок. Хёнджин рассказывает Чану про змею по имени Ким Сынмин, но не вдаётся в детали их рабочих отношений. Чан по-прежнему не знает, что Хёнджин — тот самый художник, которым он восхищается, и Хёнджин старается обходить эту тему стороной. Он говорит о своей собаке Кками, которая сейчас живёт с его родителями. — Я много путешествую, так что это к лучшему, — объясняет он. — Но я очень по нему скучаю. — У меня тоже есть собака, — говорит Чан. — В Австралии. Её зовут Берри. Хёнджин оживляется. — О, ты из Австралии? У меня есть друг оттуда, его зовут Феликс. Надо как-нибудь вас познакомить. Эта мысль кажется ему слишком смелой, слишком преждевременной. Будто он уже строит далёкие планы, в которых Чан знакомится с его друзьями, а он — с друзьями Чана. Хёнджин боится, что слишком торопит события. Это всего лишь их первое официальное свидание, хотя он надеется, что впереди их ждёт ещё много. Но Чан лишь широко улыбается, его глаза сверкают, а ямочки появляются во всей красе. — Правда? Круто. Я бы с удовольствием с ним познакомился. В очередной раз Хёнджина накрывает непреодолимое желание поцеловать Чана. И в очередной раз он сдерживается. Вместо этого он просто кормит его кусочком арбуза и пытается игнорировать приятное трепетание в животе. Они разговаривают часами. Со временем солнце скрывается за горизонтом, ночь становится прохладнее. По коже Хёнджина пробегает дрожь, и он вздрагивает. Наверное, стоило взять с собой куртку. — Холодно становится, — бормочет он. Чан берёт его руки в свои и начинает растирать, пытаясь согреть. Это мило, но особого эффекта не даёт. Хёнджин снова вздрагивает, на этот раз всем телом. — Может, на этом закончим? — предлагает Чан, на его лбу появляется морщина. Звучит так, будто ему самому не хочется расходиться. Хёнджину тоже не хочется, но мёрзнуть ещё больше он тоже не планирует. Он поднимается, поправляя джинсы, задравшиеся на коленях, а затем протягивает Чану руку. — Проведёшь меня домой? Чан встаёт и переплетает их пальцы. — Конечно. Они идут к квартире Хёнджина, держась за руки, не торопясь, продолжая тихо беседовать. По мере приближения Чан всё шире раскрывает глаза, оглядывая окружающие здания. Возможно, он не ожидал, что Хёнджин живёт в таком престижном районе. Они доходят до его дома, и Хёнджин останавливается. — Ну, вот мы и пришли, — говорит он. Чан запрокидывает голову, разглядывая высотное здание, и разинул рот. Хёнджин знает, что оно выглядит очень роскошно — потому что так и есть. Он слегка раскачивает их сцепленные руки взад-вперёд, не желая отпускать. Ему не хочется, чтобы всё заканчивалось. Он облизывает губы. — Хочешь зайти на чашку кофе? Чан слегка хмурится. — О, я обычно не пью кофе так поздно, только если работаю. Потом не смогу уснуть. Хёнджин неопределённо хмыкает. — Тогда без кофеина? Или чай? Честно говоря, ему просто хочется, чтобы Чан поднялся наверх, чтобы он наконец смог прижаться к нему губами без лишних зрителей. Швейцар, возможно, видел многое, учитывая местных жильцов, но Хёнджин знает его довольно хорошо и не хочет устраивать перед ним шоу. Это было бы сродни тому, чтобы целоваться на глазах у собственного дяди. — Разве не слишком жарко для горячих напитков? — спрашивает Чан. Хёнджин не понимает, строит ли он из себя невинного или действительно не улавливает намёка. Судя по его озадаченному виду, скорее всего, второе. Вздыхая, Хёнджин разжимает пальцы, отпуская руку Чана. Вместо этого он обвивает руками его шею, а Чан инстинктивно кладет ладони на изгиб талии — так естественно, будто они всегда должны были находиться именно там. Они почти что танцуют в замедленном ритме. — Чанни-хён, — медленно говорит Хёнджин. Чан снова смотрит на его губы, и это определённо означает, что он хочет того же, что и Хёнджин. — Никакого чая и кофе нет. Я даже не держу чай у себя в квартире. Я к тебе пристаю, и я не понимаю, ты просто не улавливаешь намёка или ты этого не хочешь, но мне бы хотелось знать, прежде чем я начну строить иллюзии. — О, — Чан моргает. Внезапно до него доходит. Хёнджин закатывает глаза. Какой же глупый, красивый мужчина. — А как же "не раньше третьего свидания"? — Давай считать, что это третье, — отвечает Хёнджин. — Два раза в галерее и этот вечер. Чан тихо фыркает. — Это даже не два с половиной. — Ладно, ты хочешь подняться наверх и трахнуть меня или нет? Пальцы Чана сильнее сжимают его талию, словно он даже не осознаёт, что делает. Его губы чуть приоткрываются, а взгляд темнеет. — Веди. Поездка на лифте в пентхаус Хёнджина кажется бесконечной. Всё становится ещё мучительнее из-за того, как Чан на него смотрит — будто хочет растерзать. А Хёнджин очень даже не против быть растерзанным. У него едва хватает силы воли, чтобы не толкнуть Чана к зеркальной стене и не прижаться губами к его кадыку. Но он всё же сдерживается, потому что не уверен, сможет ли остановиться после этого. К счастью, когда они наконец добираются до квартиры, его руки дрожат лишь слегка, когда он отпирает дверь. Он роняет сумку, разувается, Чан делает то же самое. И как только обувь скинута, Хёнджин прижимает Чана к двери, приводя свою идею в исполнение. Он жмётся к нему так плотно, как только возможно, касается губами кожи чуть ниже подбородка, покусывает — и звук, который срывается с губ Чана, сводит его с ума. Внезапно пальцы Чана зарываются в волосы Хёнджина и резко дёргают назад. — Чёрт, — Хёнджин выдыхает. Острая вспышка боли тут же отзывается внизу живота. К его разочарованию, Чан тут же отпускает его. — Прости, прости, — он взъерошивает его волосы в попытке загладить вину. — Я не причинил тебе боль? Прости. Я просто... хотел поцеловать тебя. Можно? Хёнджин не знает, смеяться ему или плакать. Какой же он милый. Заботливый. Как объяснить Чану, что ему нравится, когда его дёргают за волосы? — Мне нравится, когда больно, — вырывается у него раньше, чем он успевает подумать. Ну, теперь Чан точно всё понял. Из его груди вырывается сдавленный, почти мучительный стон, и Хёнджин довольно улыбается. — И да, ты можешь меня поцеловать. Он с ожиданием смотрит на Чана, позволяя ему самому сократить расстояние между ними. Чан продолжает смотреть на него, не отводя взгляда. Его пальцы всё ещё зарыты в волосы на затылке Хёнджина, и он сжимает их чуть сильнее, проверяя, как тот отреагирует. — Что ещё тебе нравится? — спрашивает он. Перемена тона его голоса заставляет Хёнджина содрогнуться. — Хм? Скажи мне. Чан тянет ещё сильнее, и из горла Хёнджина вырывается стон. Чан прижат к стене, но, похоже, это не мешает ему полностью контролировать ситуацию. Хёнджин пропал. — Пожалуйста, поцелуй меня, — шепчет он, и Чан подчиняется. Его губы мягкие, тёплые, неожиданно нежные. Он проводит языком по нижней губе Хёнджина, и тот тут же приоткрывает рот, впуская его глубже. Они целуются долго. Каждый раз, когда Хёнджин пытается отстраниться, чтобы набрать воздуха, Чан даёт ему лишь мгновение на короткий вдох, прежде чем снова захватывает его губы. Голова идёт кругом от недостатка кислорода, а от этого Хёнджин только сильнее возбуждается. Он всегда хотел попробовать контроль дыхания. В воображении тут же всплывают сцены с рукой Чана на его горле, и у него подкашиваются колени. Чан тут же отстраняется. — Ты в порядке? — спрашивает он. Хёнджин тяжело дышит, облизывая губы. Они пульсируют от долгого поцелуя. — Да, — шепчет он. — Просто... хочу больше. Давай. Он берёт Чана за руку и ведёт в спальню. Дверь остаётся открытой. Хёнджин притягивает его обратно в поцелуй, одновременно начиная расстёгивать пуговицы на его рубашке. На последней он отстраняется, чтобы рассмотреть обнажённый торс Чана, и у него перехватывает дыхание. Чан в отличной форме. Хёнджин не удерживается и проводит ладонью по его прессу, заворожённо наблюдая, как мышцы напрягаются под его пальцами. — Блять. — Нравится то, что видишь? — спрашивает Чан с ухмылкой. Это так по-хулигански, но Хёнджину это действительно нравится. Он кивает, глядя на Чана широко распахнутыми глазами, внезапно чувствуя лёгкую растерянность. Он далеко не такой мускулистый, как Чан, просто стройный и подтянутый. Ему нравится его собственное тело, но понравится ли оно Чану? — Раздевайся тоже. Что-то в командном тоне Чана заставляет его действовать быстрее, почти автоматически. Он торопливо стягивает рубашку через голову, сбрасывает джинсы и бельё, полностью раздеваясь. Оказавшись полностью обнажённым, он просто стоит, не зная, что делать дальше. Чан всё ещё смотрит на него, но не делает ни малейшего движения, чтобы прикоснуться. Хёнджин сглатывает. — Что? Он чувствует себя слишком уязвимым. Руки сами тянутся вниз, пытаясь прикрыть себя. Скрыть, насколько он возбуждён. — Чёрт, просто… — Чан прикусывает нижнюю губу. — Просто дай мне посмотреть на тебя. Он мягко берёт Хёнджина за запястья, отводя его руки в стороны, и тот позволяет себя направлять. Взгляд Чана тяжёлый, обжигающий, скользит по телу Хёнджина, и ему кажется, будто он ощущает его прикосновение на своей коже. Он пытается выровнять сбившееся дыхание. Пытается удержаться от того, чтобы не начать умолять. — Господи… — хрипло выдыхает Чан. И тревога Хёнджина о том, понравится ли он Чану, испаряется в одно мгновение. Хёнджин ухмыляется. — Просто Хёнджин — вполне достаточно. Чан закатывает глаза с раздражённым вздохом. — На кровать, — Хёнджин послушно выполняет приказ, устраиваясь среди вороха подушек. Чан стягивает рубашку, затем снимает шорты, но оставляет чёрные боксеры. Он забирается на кровать, вставая на колени у изножья, и его взгляд заставляет Хёнджина сглотнуть. — Что ты хочешь делать? — Что угодно, — отвечает Хёнджин. Он даже не успевает задуматься, его глупый мозг просто берёт инициативу на себя и выдаёт ответ за него. — Хм… — Чан медленно проводит рукой от щиколотки Хёнджина вверх по голени, мимо колена и останавливается на бедре. Он сжимает мягкую плоть. — Ты сказал, что тебе нравится, когда больно. Хёнджин чертовски возбуждён. Он хочет, чтобы Чан продолжал, чтобы трогал его везде. Чан сжимает внутреннюю сторону бедра, и Хёнджин резко вздыхает, его член подёргивается от внезапной вспышки боли. — Отвечай. — Чёрт… — выдыхает Хёнджин. — Я, э-э… Д-да, мне нравится. Почти все его прошлые партнёры обращались с ним так, будто он был хрупким, словно фарфоровая кукла, которую боялись сломать. Но, может быть, Хёнджин хочет быть сломанным. — Мне нравится, когда немного жёстко. Он не уверен, не слишком ли это откровенно для первого раза. Обычно он не такой, но что-то в Чане заставляет его хотеть подчиняться без вопросов. Это даже немного пугает. Хёнджин тихо скулит: — Хён, пожалуйста… Чан нависает над ним, целует нежно. Хёнджин выдыхает в поцелуй. Он хочет коснуться Чана и, кажется, ничто не мешает ему это сделать, поэтому он обнимает его, ведёт ладонями вниз по широкой спине. Опускается ещё ниже, чтобы незаметно сжать Чану зад, и хихикает. Чан фыркает от смеха, шепчет: — Ты милый. А потом полностью прижимается к нему телом. Их бёдра сталкиваются, и Чан двигается, чуть прижимаясь сильнее. От трения они оба тихо стонут, поэтому Чан повторяет движение. Хёнджин и так чувствует, какой твёрдый Чан даже сквозь ткань нижнего белья, но он отчаянно хочет почувствовать голую кожу. Поэтому опускает руку ниже, стягивая с Чана боксеры. В мгновение ока Чан перехватывает обе руки Хёнджина и прижимает их к кровати, фиксируя запястья. Вспышка возбуждения накрывает Хёнджина так резко и сильно, что у него на секунду мутнеет в глазах. — Ох… — вырывается у него шёпотом. — Никаких прикосновений без разрешения, — говорит Чан. Он внимательно смотрит на него, словно оценивая реакцию. Большим пальцем он нежно проводит по пульсирующей точке на запястье. — Ты в порядке? Хёнджин поспешно кивает. — Очень, — выдыхает он. С таким темпом он может кончить, даже если Чан ничего толком не сделает. Чан недолго раздумывает, а затем спрашивает: — Ты знаком с цветовой системой? Хёнджин качает головой. Он знает, что такое существует, но как именно это работает, не уверен. — Мне нужен словесный ответ. — Нет, — срывается с его губ почти беззвучным выдохом. — Есть три цвета: красный, жёлтый и зелёный, — объясняет Чан. — Зелёный — это «продолжай», всё в порядке. Жёлтый — «помедленнее», если тебе что-то не нравится или если ты начинаешь теряться. Красный — полный стоп. Его голос звучит низко, ровно так же, как тогда, когда он говорил с Хёнджином о его картинах. Но сейчас он объясняет ему стоп-слова. Потому что они собираются делать то, для чего эти стоп-слова нужны. Хёнджин не может дышать. — Эй, — мягко зовёт Чан. Выражение его лица меняется, он отпускает запястья Хёнджина и вместо этого осторожно берёт его лицо в ладони. — Всё хорошо. Если это слишком, мы можем ничего не делать. Можем остановиться. Господи, возможно, Хёнджин влюблён. Хёнджин накрывает руку Чана своей. — Нет, — говорит он. — Я хочу продолжить. Эм… Зелёный свет? Чан улыбается, касается губами уголка его рта, а затем медленно спускается вниз — к шее, груди, животу. Чуть ниже пупка он оставляет засос, а потом тут же прикусывает это место, и Хёнджин резко втягивает воздух, его бёдра подаются вперёд рефлекторно. Чан поднимает взгляд, встречается с ним глазами из-под ресниц. — Где у тебя лубрикант? Хёнджин тянется к верхнему ящику тумбочки, достаёт бутылочку, заодно прихватывает пару презервативов. Чан вскрывает один из них и натягивает на Хёнджина, и тот не знает, что чувствовать в первую очередь — стонать от самого процесса или удивляться, почему Чан делает это с ним, когда Хёнджин скорее предпочёл бы обратный вариант. — Я собираюсь отсосать тебе, пока готовлю тебя пальцами. — Ох… — Хёнджин издаёт слабый стон, откидывает голову на подушку, потому что смотреть на Чана слишком. — Я, эм… могу быстро, — признаётся он, смущённо краснея. — Давно не было. Чан смазывает пальцы, один из них медленно проводит по входу, и Хёнджин старается расслабиться, чтобы ему было легче. — Всё в порядке, — говорит Чан. — Мне несложно заставить тебя кончить ещё раз. Хёнджин не успевает даже осознать смысл этих слов, потому что Чан уже осторожно продвигается внутрь. Первый палец входит без особого сопротивления. Возможно, Хёнджин заранее подготовился в душе, представляя Чана, его руки на своём теле. Чан двигается медленно, аккуратно, одновременно опускаясь ниже, пока его губы не касаются чувствительной плоти. Хёнджин хочет схватиться за его волосы, до боли тянет сделать это, но Чан сказал — никаких прикосновений. Поэтому он лишь судорожно сжимает простыню. Он не шутил, когда сказал, что долго не продержится. Чан добавляет второй палец, и каждый новый толчок попадает точно в нужное место. Его губы, его язык — всё слишком идеально. — Я… сейчас, — стонет Хёнджин, едва дыша. Чан только тихо мурлычет в ответ, но не останавливается, и этого хватает, чтобы Хёнджин захлебнулся ощущениями, выгибаясь навстречу. Его тело дрожит, дыхание сбивается, но Чан не останавливается. Он добавляет третий палец, глубже, сильнее. Хёнджин вздрагивает. — Ох, пожалуйста… Чан лишь довольно улыбается, проводя губами по его бедру. — Пожалуйста что? Глаза Хёнджина становятся влажными, что ужасно смущает его. — Слишком… слишком много… Чан чуть сгибает пальцы, и Хёнджин беспомощно всхлипывает. — Правда? — тихо спрашивает Чан, но в его голосе слышится довольство. — Жёлтый. Чан замирает сразу. Он не убирает руку, не отстраняется, просто ждёт. Хёнджин дышит тяжело, пытается моргать быстрее, чтобы избавиться от влаги в глазах. Когда он опускает взгляд, Чан уже смотрит на него — внимательно, мягко. Хёнджин чувствует, как его накрывает тепло. Он доверяет Чану. Уже. — Можно я коснусь тебя? Чан переводит взгляд на руки парня, всё ещё вцепившиеся в простынь. Его губы чуть приоткрываются. — Ты… сдерживался? Хёнджин надувает губы. — Ты сказал, что нельзя без разрешения. В глазах Чана вспыхивает что-то опасное. — Хороший мальчик, — звучит низкий, чуть хриплый голос, и Хёнджин вздрагивает. Он не может скрыть улыбку, даже если бы захотел, и Чан тут же это замечает. — Тебе нравится, да? Когда тебя хвалят? Хёнджин немного смущён, но всё же кивает. Не все понимали это раньше. Кто-то даже смеялся. Чан одобрительно хмыкает. — Раз уж ты был таким послушным, можешь. Хёнджин не медлит. Запускает пальцы в его волосы, откидывая со лба неровные пряди. Ладонь скользит ниже, к щеке, и Чан сам тянется ближе, прижимаясь к его прикосновению. Это так… мило. Чан прекрасный. Тёплый, заботливый, невероятный. Хёнджин чувствует, как грудную клетку распирает что-то большее, чем просто удовольствие. — Спасибо, хён, — шепчет он. Чан касается губами его запястья. — За что? Хёнджин качает головой. Он не знает, как объяснить, что сейчас творится у него внутри — слишком много всего, эмоции смешиваются, накрывают с головой. — Зелёный, — говорит он, готовый продолжить. Чан ещё секунду смотрит на него, будто проверяет, точно ли Хёнджин в порядке. А потом снова начинает двигаться. Он не сводит с него глаз. Ни разу. И это… слишком. Слишком чувственно, слишком интимно. Чан смотрит прямо на него, пока продолжает растягивать его, и Хёнджин тает под этим взглядом. Он чувствует, что и Чану нелегко: его бёдра чуть подрагивают, будто он не может не тереться о простынь в поисках хоть какой-то разрядки. Когда Чан наконец вытягивает пальцы, Хёнджин уже снова твёрдый. Чан снимает боксеры, небрежно вытирая о них пальцы, прежде чем открыть упаковку с презервативом. Хёнджин едва не застонал от одного только вида его члена. Чан идеален. Чан натягивает презерватив, проводит по себе пару раз, его бёдра дёргаются навстречу прикосновениям. — Я, наверное, тоже долго не продержусь, — признаётся он с кривоватой улыбкой, и уши его пылают. Хёнджин хочет их ущипнуть, но не делает этого. — Это не страшно, — он улыбается, и Чан улыбается в ответ. Он пристраивается, медленно входит одним плавным движением. Глаза Хёнджина закрываются сами собой. Он обхватывает Чана руками, ногтями слегка царапая его спину. Чан замирает, тяжело дыша, уткнувшись носом ему в шею. А потом целует прямо под ухом. И начинает двигаться. Сначала медленно, но вскоре ритм становится быстрее, сильнее. Хёнджин изгибается под ним, стонет, вцепляется в его плечи. Он и забыл, насколько это может быть хорошо. — Руки вверх, — велит Чан, и Хёнджин послушно опускает их по обе стороны от головы. Как и раньше, Чан прижимает его к кровати за запястья, но теперь сильнее, ногти чуть вдавливаются в кожу. Его руки напряжены, мышцы на бицепсах чётко выделяются, пока он удерживает Хёнджина и двигается в нём быстрыми, глубокими толчками. Что-то в сознании Хёнджина перещёлкивает. Всё тело становится тяжёлым, а мысли — туманными. Он словно проваливается в ощущение полной расслабленности, слышит лишь собственное прерывистое дыхание сквозь шум в ушах. — Смотри на меня. Хёнджин даже не замечал, что откинул голову в сторону. Он пытается послушаться, но кажется, что двигаться просто невозможно. Тогда Чан чуть ослабляет хватку, берёт его за подбородок и заставляет встретиться взглядами. В его глазах вопрос, немой поиск подтверждения, что всё в порядке. И Хёнджин точно в порядке. Видимо, этого Чану хватает, потому что он снова углубляет движения. Одновременно с этим засовывает два пальца Хёнджину в рот, и тот тут же обхватывает их губами, давясь стоном. Чан выдыхает ругательство. Его толчки становятся чуть более резкими, а дыхание — сбивчивым. Хёнджин чувствует, как Чан замирает, вжимается в него до упора. Несколько секунд тишины, а затем глубокий, прерывающийся выдох у него над ухом. Чан кончает, и Хёнджин ловит себя на мысли, что он выглядит чертовски привлекательно в этот момент — брови сведены, губы приоткрыты, на лбу пролегает глубокая морщинка. Хёнджин почти не осознаёт, что ослушался, пока его рука уже тянется вниз. Он сжимает себя в ладони, но не успевает сделать и пары движений, как Чан перехватывает его запястье. Хёнджин задыхается. — Пожалуйста… Позволь мне… Позволь мне кончить… Чан убирает его руку, и Хёнджин готов расплакаться, но прежде чем он успевает начать ныть, Чан сам берётся за него и уверенно проводит ладонью по всей длине. Этого хватает, чтобы толкнуть Хёнджина за грань. Всё кажется таким лёгким, словно во сне. Хёнджин смутно осознаёт, что Чан гладит его по волосам. Он моргает, пока реальность не становится чётче, и встречается взглядом с Чаном. — Как ты? Всё нормально? Хёнджин кивает, всё ещё не в силах подобрать слова. — Как насчёт обнимашек? — Обязательно, — бормочет Хёнджин. Голос у него звучит немного хрипло. Чан улыбается и целует его в скулу. — Отлично, потому что я бы всё равно на них настоял. Только сначала принесу что-нибудь, чтобы тебя вытереть. Он сползает с кровати и выходит из комнаты. Чан даже не знает, где у Хёнджина ванная, но, наверное, разберётся. И правда разбирается — возвращается с влажной салфеткой и аккуратно вытирает кожу на животе и груди. Похоже, он ещё и на кухню заглянул — приносит бутылку воды и заставляет Хёнджина сделать несколько глотков. А потом снова устраивается рядом, прижимаясь к нему и обнимая за талию. Хёнджин всё ещё пытается осознать всё, что только что произошло. — Это было... много, — наконец говорит он после нескольких минут молчания. — В хорошем смысле или в плохом? — спрашивает Чан. В полумраке его глаза всё равно светятся. — В хорошем, — быстро отвечает Хёнджин. — Просто... много. Он замолкает, обдумывая, что сказать дальше. — Я... никогда раньше не пробовал так. Я хотел, но никогда... — он запинается, чувствуя, как лицо начинает гореть. Говорить об этом неловко, особенно когда Чан смотрит на него так. Чан тоже не сразу отвечает. — Мы можем повторить, если ты захочешь. Хёнджин резко поворачивается к нему, и Чан тихо смеётся. — Не прямо сейчас, конечно, но... в другой раз? — его рука чуть крепче сжимает талию Хёнджина. В голосе слышится что-то похожее на волнение. — Я бы хотел, — мягко говорит Хёнджин. Чан улыбается и целует его в плечо — нежно, едва ощутимо. У Хёнджина от этого приятно замирает сердце. Просто лежать так — с Чаном, его тёплым дыханием на шее, его крепким телом рядом — оказывается удивительно спокойно. Это даёт ощущение реальности, как якорь. Хёнджин рассеянно водит пальцами по руке Чана, выводя какие-то узоры. Ноги, наконец, перестали покалывать. — Я уже какое-то время смотрю на ту картину, — вдруг нарушает тишину Чан. — Это работа Сэма? На стене напротив кровати висит одна из больших пейзажных картин Хёнджина. — Да, — отвечает Хёнджин, закусывая внутреннюю сторону щеки. Наверное, ему стоит признаться. Странно, что они до сих пор ни разу не говорили о том, чем он занимается. Обычно Хёнджин не рассказывает людям, кто он, но Чан и раньше любил его искусство, ещё до того, как они познакомились. А главное — Хёнджин ему доверяет. Он хочет сказать. — Я так и подумал, узнал стиль, — Чан говорит с воодушевлением. — Она потрясающая. Кажется, я не видел этот сюжет раньше. Это принт? Хёнджин качает головой. — Нет. Это оригинал. Он смотрит на Чана, ожидая, когда тот догадается. Но Чан, такой милый и слегка задумчивый, только ахает: — О боже, ты что, знаком с ним? Хёнджин сжимает губы, чтобы не рассмеяться. — Можно и так сказать. Он мягко проводит пальцами по волосам Чана. Тот смотрит на него с восхищением, и Хёнджин хочет поцеловать его ямочки. Так он и делает, одну за другой. — Чан, — медленно говорит он, — это моя работа. Проходит секунда. Потом глаза Чана резко расширяются. — Ты это нарисовал? — повторяет он, а затем: — Подожди. Он резко приподнимается, чтобы как следует посмотреть на Хёнджина. — Ты это нарисовал?! Хёнджин кивает. Чан переводит взгляд с него на картину и обратно, и в глазах у него почти паника. — Ты — Сэм?! Хёнджин снова кивает, и на этот раз не сдерживает тихий смешок. Чан со стоном закрывает лицо руками. — И ты пришёл на свою выставку, а я стоял и восторгался тобой, как последний фанбой, боже, мне так стыдно. — Это было очень мило, — отвечает Хёнджин. Он тоже садится и берёт Чана за руки, отнимая их от его лица. Щёки у Чана горят, и это тоже ужасно мило. Хёнджин проводит большим пальцем по его костяшкам. — Я не раскрываю свою личность, потому что хочу, чтобы люди сосредотачивались на искусстве. Но ты... ты действительно ценишь мои работы, и я за это благодарен. Чан, кажется, немного успокаивается. — Ну, — он переплетает их пальцы, — я, конечно, ценю твоё искусство, но тебя — тоже. Хёнджин довольно мурлычет. — Хорошо. Думаю, моё сердце бы немного разбилось, если бы я больше не смог тебя увидеть. Чан сияет в улыбке. Он тянется к Хёнджину, целует, и внутри того взлетает целый рой бабочек.
