Комплекс Кассандры

Последнее, что запомнил Ки Хун перед тем, как его крепко огрели прикладом по затылку, были пустые глаза Чон Бэ. Как бы сильно мужчина ни старался оградить дорогих ему людей от беды, всегда получалось только хуже – что мама, что Сан Ву, что Чон Бэ, что Ён Иль с другими игроками – все они стали жертвой чужих ошибок. Конечно, друзья сами попали в Игру, сами выбрали остаться, но была ли их смерть стечением обстоятельств, логичным исходом их собственного решения? Точно нет. Кровь друга коснулась щеки, и Ки Хун лишь слабо всхлипнул, не в силах больше кричать. Это было невыносимо – лежать на грязном полу, кожей чувствуя отвратительно липкое тепло чужой жизни, будучи неспособным сделать хоть что-нибудь. Да и что он может? И нужно ли это сейчас, когда последний близкий человек умер по его вине? Снова. Мужчина даже не думал о том, что его ждет дальше. Смерть? Ожидаемо. Пытки и расчленение? Вполне возможно. Тот молодой парниша из полиции говорил – здесь погибших кремируют, но не сразу. Их разбирают по кусочкам, раздирая умелыми руками мышцы, ломая кости и разрывая кишки – чтобы добраться до более важных органов. Трупам больше не нужно дышать и смотреть – так почему бы не послужить хоть раз во благо? Да и выручка с внутренностей станет приятным бонусом в чьем-то кармане. Все равно человек, теперь выпотрошенный и лежащий с раскрытой грудью, был никчемный, да и жил он лишь для того, чтобы в итоге оказаться здесь, на этом грязном столе. Чем Ки Хун лучше? Да ничем. Или Ведущий снизойдет до того, что лично встретится с ним? Он так редко выползает из закутков ярких коридоров; вряд ли такой занятой человек –он не человек – будет тратить свое драгоценное время на что-то, кроме руководства этим кровавым бедламом, гордо зовущим себя «честной игрой». Ки Хун убийцей не был, поэтому никак не мог уложить в голове, как можно так легко относиться к смерти. Выстрел – и кончилась чья-то жизнь. Даже если этот «кто-то» был жалким, бесполезным существом, он не заслуживал смерти подобно этой – оцененной в каких-то сто миллионов вон. Игрок не раз слышал шорох падающих купюр и никак не мог соотнести их с Чон Бэ или Ён Илем. Бедолага Ён Иль… Доверился проходимцу и кончил, словно бездомное животное, захлебнувшись в собственной крови. Его жена будет убита горем – если болезнь не убьет ее раньше. Мужчину ударили прикладом во второй раз, и яркая вспышка света, словно угасающее сознание, тут же ослепила уже закрытые глаза.

***

Паника охватила Ки Хуна, когда он, словно сквозь толщу воды, услышал до дрожи знакомые мотивы. Сначала мягкая, почти обманчиво спокойная, мелодия резко наполнялась торжественной и четкой интонацией. Трепетная перекличка струнных прерывается вступлением звонкой, но бесчувственной трубы. Тошнотворная, до ненависти знакомая музыка врезалась в растерзанное сознание, но не намекая – заставляя подняться. Открыть глаза и тут же вскочить с кровати, как делал множество раз до этого. Как уже привык поступать, как только слышал первые ноты концерта Гайдна. О том, что это Гайдн, Ки Хун, конечно, не знал – не до музыки ему было по жизни, всегда находились более важные дела. И сейчас, не в силах отказать ни этому неожиданному призыву, ни своему сердцу, которое то и дело норовило пропустить удар, игрок с силой разлепил глаза, надеясь понять, что происходит. Все это походило на злую шутку. Перед ним – белый потолок. А вокруг, если прислушаться, раздается шорох одежды и отдаленный скрип резиновой подошвы – будто кто-то неаккуратно трет ею об пол, случайно задевая носком и оставляя за собой длинные черные полосы. – Быть того не может… – мужчина вдруг ощутил, какой мокрой на самом деле была его спина. Холодный пот прошиб внезапно, еще до того, как Ки Хун понял, где на самом деле оказался. Это место, казалось, он не забудет даже во сне. А он и не забывал – знакомые трехэтажные кровати и кафельные стены с рисунками всплывали в кошмарах если не каждую ночь, то через раз точно. И это все три года, что Ки Хун был вне игры – на Играх мужчина видел такую картину круглосуточно. Игрок резко выдыхает, не в силах вновь вдохнуть, весь воздух будто застрял где-то в трахее. Все казалось таким нереальным. Проморгавшись на удачу – может, ему кажется? – Ки Хун еще раз оглядывается в жалкой попытке собраться. Но реальность оставалась той же: он – на твердом матрасе; под ним – еще два этажа кроватей. В динамиках ревёт ненавистный Гайдн, а к центру зала неуверенно стекается целая толпа людей в ужасающе знакомых кофтах с номерами. Музыка отдавала неприятным гулом в ушах, но Ки Хун чувствовал лишь слабый привкус металла во рту – он помнил, что прокусил щеку, пока пытался вырваться из хватки солдат еще там, в коридоре. Бездыханное тело Чон Бэ неловко лежало на полу, пока из раны со слабыми толчками струилась кровь, доказывая, что друг еще недавно был жив. Ки Хун не мог понять, и от этого вдохнуть становилось еще тяжелее. Что, черт возьми, происходит? Единственное объяснение, которые сейчас приходило в голову, было до дрожи пугающим – но от этого только более логичным. Организаторы решили продолжить игры, несмотря на восстание. Они считают, что выжившие согласятся? Ведущий был клиническим идиотом, если решился на такое, оставляя Ки Хуна в живых. Он правда думает, что игроки будут готовы продолжать плясать под чужую дудку? Или им вовсе откажут в голосовании, раз своими действиями участники и так показали, как сильно жаждут играть по правилам? «Но, если в перестрелке остались выжившие, – пронеслось в голове прежде, чем Ки Хун успел еще раз окинуть взглядом зал. – Среди них наверняка есть раненые, как и я». Странно, что плечо еще не дало о себе знать хотя бы зудящей болью – мужчина надеялся почувствовать хоть что-то, когда опирался на руку в попытке ровно сесть. Но мышцы упрямо молчали, и игрок не знал, что и думать. Не глядя, он провел рукой по месту, которое еще недавно рассекла пуля – она вряд ли задела нервы, иначе боль была бы нестерпимой. Крепко ощупав поврежденное место, Ки Хун непонимающе нажал сильнее, ожидая, что предплечье наконец отзовется. Но рука, как назло, продолжала молчать. Оторвав глаза от людей – от целой толпы людей, их было слишком много, – мужчина скосил взгляд на многострадальное плечо. Оценить ущерб через удивительно чистую кофту – новая, что ли? – не получалось, так что Ки Хун стянул ее и откинул в сторону. Уже не зная, чего ожидать, он нервно оттянул рукав такой же идеально чистой футболки. Кожа на плече была целой. «Что за хрень?» – мужчина никак не мог понять, что с ним такое, и для уверенности пробежал пальцами по всей конечности, вплоть до запястья. Не мог же он, в самом деле, перепутать, какой из рук словил шальную пулю, пока на карачках уползал прочь от горы трупов в розовых костюмах? Решив прощупать так другое плечо, а затем и всю правую руку, Ки Хун растерянно выдохнул. Сумасшествие какое-то. Он точно не забудет ту всепоглощающую боль, стекающую от плеча к локтю и ползущую наверх, в сторону лопатки – будто кто-то пытается сжечь его руку изнутри. И как слабость с подступающей к горлу тошнотой охватили его в то же мгновение, как Ки Хун заметил выступившую сквозь ткань кровь. Как молился, чтобы это было что угодно, но не артерия, иначе совсем скоро еще одним игроком станет меньше. Он был готов к наличию открытой раны с медленно нарастающей инфекцией – да даже к тому, что рука его больше не будет слушаться. Но как подготовиться к тому, что увечья, как и его следов, не будет вовсе? Ки Хун не знал. Громкий звуковой сигнал пронзает пространство, и мужчина неловко вздрагивает от неожиданности, хоть и думал, что давно к этому привык. Раскатистый, требовательный – звук предвещает открытие дверей, из которых ровным строем выходят десять солдат. «Этих уродов будто совсем не убавилось», – Ки Хун хотел верить, что их жертвы не были напрасны, но розовые воины, вышагивая, словно марионетки в кукольном театре, говорили об обратном. Их четкие, безмолвные и безликие фигуры были будто вырезаны из самих Игр –такие идеальные, не знающие сомнений или страха человечки. Под их шагами пол словно отзывался эхом, а мерный ритм движений загонял нарастающую тревогу еще глубже, делая ее осязаемой и неприятно липкой. Удушающей. Солдаты не смотрели по сторонам – только двигались вперед, подчиняясь невидимому приказу, которому не могли воспротивиться. Были ли они такими же жертвами, как остальные люди, собравшиеся здесь? Ки Хун не в силах больше смотреть на них – не сейчас, когда понимает, что дула автоматов опущены в пол, а сами солдаты явно не настроены на новую бойню. Мужчина пробует еще раз оценить обстановку, надеясь, что в этот раз получится лучше. Игроков и правда было слишком много – намного больше, чем их осталось до восстания. Ки Хун помнил растерянные лица тех, кто так и не решился взяться за оружие, но и не забыл тех, кто пошел вслед за ним, бросаясь в неизвестность – людей было не больше сотни. Сейчас же общежитие казалось переполненным – огромная толпа собралась в центре зала, и не меньше трети, как сам Ки Хун, остались на своих койках. Его кровать на третьем этаже за мгновение превратилась в смотровую вышку – оттуда открывался отличный вид на все помещение, и слезать было, честно, боязно. Но и ждать, пока солдаты выкинут что-то нетипичное, не хотелось. Потому что Ки Хун знал – они точно выкинут. Еле сдерживая предательский страх, острыми лепестками расцветающий в груди, мужчина с силой сжимает кулаки, натягивая кожу до того, что та начинает скрипеть на костяшках. Впивающиеся в мягкую ладонь ногти должны отрезвить, но все, что он чувствует – лишь то, что ровно дышать до сих пор выходит с трудом. Растерянно оглядываясь, Ки Хун старается найти знакомые лица, но номеров по соседству он даже не может вспомнить. 104, 346, 214… Слишком много людей. Откуда здесь столько людей? – Я хотел бы от всего лица поприветствовать всех вас. – механический голос Квадрата эхом разнесся по залу. – В течение шести дней вы все примете участие в шести играх. Победивший во всех шести играх получит крупный денежный приз. Ки Хун вообще перестал что-либо понимать. Что значит «в течение шести дней»? Его взгляд метался по безликим фигурам в масках, пытаясь уловить хоть что-то необычное в их поведении или интонации искаженного динамиками голоса – но все было, как и раньше. Даже стояли солдаты, будь они неладны, так, словно ничего не произошло. Какого черта они говорят? Почему Ки Хун слышит это снова? Организаторы что, понабрали новых участников для того, чтобы провести еще одни игры вместо прошлой неудачи? Но он был без сознания… сколько? Несколько часов? Возможно, день? Организаторы бы не успели подготовить все так быстро, одна уборка всего ужаса, что произошла во время мятежа, заняла бы не одни сутки – не говоря о поиске и транспортировке сотен игроков на остров. Ки Хун судорожно сглотнул, тут же морщась – ком в горле никак не хотел исчезать. А может, у них всегда так – закончилась одна игра, сразу началась другая? Система отлажена, как конвейер? Или мужчина что-то упускал? Внизу медленно разгоралось негодование. Одни требовали объяснений, другие кричали о правах и свободах, а кто-то в отчаянии просил вернуть телефон – словно этот кусок бесполезного пластика мог вырвать несчастного из этого кошмара. Реакция людей была естественной, предсказуемой, и Ки Хун уже видел ее. Дважды. Именно так ведет себя человек, еще не зная, что отсюда выход один – и то через печную трубу. В этот раз все было каким-то иным. Но дело не в их словах и страхах – вся причина в Ки Хуне. В прошлый раз, три дня назад, он смотрел на такую же ревущую толпу, уже зная правила и заранее предполагая, как долго их мучения будут длиться. Игрок мог по лицу понять, кто из участников смирится, а кто продолжит бороться до самого конца. Но сейчас… Сейчас все идет наперекосяк. Он, такой весь из себя, находится в эпицентре нарастающего ужаса и чувствует себя безмерно одиноким и чужим. Будто его выдернули из привычного течения и швырнули в странную пародию уже пережитых событий. Все было не так. Все было не то. Ки Хун оставляет свою высоту, не думая, что его место могут занять, и тут же ныряет в толпу, желая в последний раз испытать удачу и найти «своих». Может, организаторы не схватили их всех, и мужчина просто слепец – кто-то же должен быть так же потерян, как и он сам? 404, 025, 013, 302… Чем дальше шел, том больше крепло отчаяние. Ки Хун смотрел в незнакомые лица – мужчины, женщины, старика, совсем молодой девчонки – и в каждом отражалась одна и та же смесь страха и непонимания. Слишком искреннего. Слишком настоящего. Эти люди и правда здесь впервые. Что-то явно было не так. Уже собираясь остановиться, бросить эту затею и оставить последнюю надежду, Ки Хун случайно цепляется взглядом за знакомый номер, мелькнувший где-то вдали. Сто двадцать. «Наконец-то», – долго не думал и тут же рванул вперед, плечами продирая свой путь сквозь толпу. Сердце глухо стучало в груди, шумно отзываясь в ушах. Ки Хун был рад, что она жива. Эта женщина взяла на себя слишком много – провела инструктаж по работе с оружием, управляла отрядом обороны в главном коридоре, поддерживала боевой дух до самого конца. Даже будучи в другом крыле, мужчина слышал раздающиеся вдали выстрелы и молился, чтобы остальные игроки продержались как можно дольше. Чтобы сто двадцатая оставалась решимой и продолжала давить противников – обстрелами, своим запалом, – чем угодно, лишь бы хватило сил. Удивительно, что ее не казнили, раз она все еще здесь. Подходя ближе, Ки Хун был уверен, что это та самая Хён Джу – бывший спецназовец, защита и поддержка всего их мятежа. На этот раз волосы женщины собраны в пучок, но не узнать ее было сложно; даже на фоне остальных мужчин она всегда казалась крупнее. – Господи, сто двадцатая, – все еще не веря, Ки Хун осторожно потянул ее за плечо. – Ты как? Что происходит? Знакомый номер обернулся, и игрок непонимающе одернул руку. Это была не Хён Джу. – Нормально. Знакомы? – буркнул абсолютно незнакомый мужчина. Ни намека на то лицо, которое Ки Хун надеялся увидеть. Только смурное выражение и скрытое за напряжением раздражение. Где-то рядом тихо цыкнули – старик под номером 222, стоявший поблизости, недовольно покачал головой: мол, не болтайте, слушать мешаете. Скомкано извинившись, Ки Хун медленно отсупил в сторону. Голова начинала гудеть, а мысли, как назло, стали еще запутаннее. Мужчина заставил себя опустить взгляд, сдерживаясь, чтобы не выдать себя лишними эмоциями. Что за чертовщина происходит? «Они и правда заменили всех, – осознал игрок, чувствуя, как растущее в груди отчаяние готовится порвать его на части. - Все участники нашей игры мертвы». Мир и правда дрожал так, словно пол под ногами неожиданно стал зыбучими песками. Шум голосов сливался в глухой гул, и все слова, все случайные шепотки других людей тут же теряли смысл, сливаясь в хаотичный поток непонятных звуков. Беспросветный ужас поглотил разум Ки Хуна, а окончательное принятие пугающей мысли, с самого начала витавшей в воздухе, тут же выбивает последний кислород из легких. Больше нет тех, кто прошел через весь ад. Нет тех, кто боролся рядом. Даже нет тех, кого он не знал лично, но видел мельком в общем строю. Никого больше нет. Грудь продолжала сдавливать неизвестная сила, и дыхание, будь оно неладно, никак не хотело выравниваться, то и дело сбиваясь. Сейчас не время поддаваться панике, он прекрасно это понимал. Но что делать, когда ты остался один? Почему он вообще жив? Почему снова стоит здесь, в окружении людей, бо́льшая часть которых отправится на тот свет уже после первой игры? Ки Хун чувствовал, как кисть с уродливым шрамом на ладони начала нервно трепыхаться, а окружающий мир – люди, голоса, весь зал – куда-то поплыл, размываясь и теряя свою привычную четкость. Зачем организаторы заставляют его снова проходить через этот ад? Только для того, чтобы неким випам, о которых говорил Джун Хо, было веселее прожигать свою жизнь? Какое-то неведомое чувство, что было сильнее животного ужаса, подкралось к горлу, стремясь вырваться ненароком – но Ки Хун знал, что ничего, кроме сиплого хрипа из себя не выпустит. Что случилось с этим молодым полицейским и головорезами из отряда спасения? Они должны были найти остров – так где же они? Все еще ищут, рассекая волны? Или окончательно потеряли всякую надежду и сдались, раз их все еще нет? О плохом мужчина, как бы ни было смешно, старался не думать – этого «плохого» и так сполна хватало, учитывая условия, в которые он угодил. Снова. – Вы согласились участвовать в играх добровольно, без принуждений. – продолжал заученную речь Квадрат, будто не зная, что он, Ки Хун, местная звезда, стоит в толпе прямо перед ним. Добровольно, как же. Ки Хуна потряхивало от осознания, в какой жуткой ситуации он оказался. Его не убили, не расчленили, не заставили смотреть на казнь других игроков – его просто закинули в очередной водоворот смертельной игры. Вот так просто, без пояснений и лишних слов. Чтобы понял, к чему приводят его геройства. Чтобы перестал строить из себя того, кем не является. Чтобы увидел, что все его действия заведомо приводят к одному результату. Этих людей не спасти – потому что участников на каждую игру находится столько, сколько должно быть. Потому что все люди, какими бы они ни были, всегда одинаковые. Эту мысль Ведущий пытается донести до Ки Хуна? Этого он хочет? Хочет, чтобы мужчина принял невозможность что-либо изменить как должное? Пытается заставить танцевать под дудку випов, которые наверняка в восторге от очередного камео игрока 456? – Добровольно?! – не выдерживает, срывается, и голос яростно дрожит, когда Ки Хун вскидывает руку, привлекая внимание всех в этом зале. – Я тоже здесь! Разве это не принуждение? Почему это вообще должно продолжаться?! Толпа дрогнула на мгновение, но тут же откликнулась раздраженным шепотом десятков голосов. – Что вы творите?! – Всем тяжело, заткнись. – Да кто ты вообще такой? Люди возмущенно бормотали: кто-то о том, что тоже ничего не понимает, а кто-то – что не понимает такого самовлюбленного идиота, думающего только о себе. Кто-то рядом даже фыркнул, словно Ки Хун нес полную чушь, и тут же следом бросил: – А ты что, самый особенный? Мы все здесь заперты. – невидимый голос был зычно подхвачен галдежом таких же недовольных игроков. – Путь этот розовый договорит! Нам так и не сказали, что там с призом. Какой выигрыш-то? После появления копилки и оглашения общей суммы началась настоящая вакханалия. Ки Хун уже видел, к чему это приводит – и оба раза ужасался разрушающим последствиям человеческой жадности. – У вас есть последний шанс сделать выбор. Если хотите отказаться от участия, скажите нам сейчас. Ки Хун смотрит на бумаги перед собой, чувствуя, как пальцы предательски дрожат – то ли от злости, то ли от непонимания. Конечно, на все его вопросы солдаты молчат. Конечно, он не хотел всего этого. Конечно, мужчина, оставляет кривую подпись, неловко размазывая ребром ладони чернила, не до конца не понимая, зачем. Внутренности кипят, угрожая – еще немного, и ничего изнутри не останется. Они снова засунули его сюда. Зачем? В прошлый раз Ки Хун сделал все, что мог. Мятеж обернулся бойней, и игрок собственноручно отправил своих людей под обстрел – зная, что патронов почти не осталось. Что подкрепления они вряд ли дождутся, в то время как солдат становилось только больше. Они гибли один за другим, а Ки Хун… А Ки Хун почему-то выжил. Организаторы ждут, что он сломается? Что в этот раз не повторит те же ошибки и примет правила Игры? Или наоборот – хотят, чтобы мужчина продолжил свои жалкие попытки и придумал что-то более оригинальное? Чтобы нашел способ устроить еще худшую резню, чем в прошлый раз? Ки Хун не знал. Ситуация, в которой игрок оказался, морально убивала, и он сглатывает, чувствуя неприятный привкус желчи во рту. Все было слишком странно – и абсолютно целая рука, и до блеска начищенный зал, который еще недавно был в полной разрухе. И взятая будто из ниоткуда толпа свежего мяса в чистых зеленых кофтах. Уже следуя за солдатами по лабиринту ярких коридоров, Ки Хун не знает, за что стоит зацепиться – его мысли разбегаются, не в силах собраться во что-то осознанное. Мелодия Штрауса льется из динамиков, наполняя пространство неестественным, почти издевательским спокойствием. Вальс, который он слышал перед каждой игрой, – как насмешливый сигнал о начале очередного кошмара. Что-то не так. Все стены, все лестницы, окна и двери – все было целым. Не было ни дыр, оставленных перестрелкой, не было следов крови; не было разбросанных по полу гильз и характерного запаха металла в воздухе, не было не было не было. Только гладкие, отполированные поверхности и ровные линии. Будто действительно ничего не было, и никто не умирал. Будто недавнее восстание, лидером которого он невольно стал – просто стерли. Чувствуя, как липкий холод вновь расползается по коже, Ки Хун нервно оглядывается, пытаясь понять. Как они смогли за столь краткий срок привести все в порядок? Набрать почти пять сотен живых душ? Или, может, организаторы настолько безумны, что в их распоряжении находятся несколько островов? Иначе происходящее Ки Хун объяснить не мог. Только твари подобные им могли заранее предположить возможность мятежа и подготовить запасное помещение. Но могло ли оно быть настолько идентично тому, что Ки Хун недавно разрушил? Как можно быть настолько щепетильным, чтобы сделать такие огромные площади абсолютно одинаковыми? «Пожалуйста, улыбнитесь» из динамиков звучит слащаво, почти издевательски, будто кто-то глумится над Ки Хуном снова и снова, радостно потирая ладони. Игрок делает шаг в сторону, но солдат позади даже не шевелится. Он просто есть, и его присутствия достаточно, чтобы напомнить: выхода больше нет, и вы сами на это согласились. Мужчина давит нарастающую дрожь в руке, возвращаясь к аппарату и находя взглядом камеру. Какое уродливое дежавю. Не улыбается, даже в экран не смотрит, только ждет вспышки. Ки Хун чувствовал себя актером того американского фильма, где главный герой переживал раз за разом один и тот же день. «Если сейчас опять будет та уродливая кукла, то я точно сошел с ума», – решает игрок, когда фото сделано и его уносит людским потоком в сторону выхода. В конце знакомого поля опять стояла уродливая кукла в желтом платье. Честно говоря, он не имел ничего против Ён Хи, но этот образ и правда был отвратителен. Ки Хун явно обречен на вечные страдания. Зная, что их ждет, игрок подумал ненароком, а может, к черту все? К черту игры, к черту организаторов, к черту его самого. Ки Хун уже потерял последние крохи надежды, когда Чон Бэ застрелили на его глазах. Когда он слышал ужасные булькающие звуки в рации вместо привычно вкрадчивого голоса Ён Иля. Мужчину все еще потряхивало от этих бессмысленных смертей, на которые он обрек своих друзей. Самолично нажал на образный курок еще тогда, когда все согласились с его планом. А теперь Ки Хун вынужден наблюдать, как новые игроки гибнут в этой бесконечной мясорубке. Он уже знает, чем закончится игра. Предупредит он участников или нет – все равно застрелят минимум треть. Предупредит – за него мертвой хваткой вцепятся те, кто намеренно проголосует за продолжение игр, потому что он уже играл. Не предупредит – значит, станет играть под дудку организаторов, ведь игра должна быть честной. Один Ки Хун знает, что игра никогда не была такой честной, как об этом говорят, но разве это будет волновать тех, кто примет его сторону в будущем? Не все люди здесь алчны, но все алчные люди собрались именно здесь. Предупреждать или не предупреждать? Или идти без остановки вперед, прямо к этой уродливой кукле, даже когда она повернется? Все равно Ки Хуну уже не выйти отсюда живым – будь такая возможность, мужчина бы не стоял сейчас здесь, на до боли знакомом поле, которое видел уже в третий раз. Он бы очнулся в казематах, опутанный веревками с ног до головы, и из выбора была бы пуля в лоб или пуля в сердце. Или, будь Ки Хун и вправду везунчиком, открыл бы глаза на забытой дороге у черта на куличиках, в одних трусах и раскиданной по асфальту одеждой, с грозной запиской во рту о том, чтобы и думать больше не смел о повторной попытке найти этот чертов остров. Было бы смешно, но Ки Хуну не до смеха. Только горестно как-то, что ему не дают даже спокойно умереть. Предупреждать или нет? Суицид или, боже упаси, попробовать пройти игру до конца, но в этот раз в одиночку? За своими размышлениями мужчина не заметил, как были оглашены правила игры, и как нарочито расслабленно игроки стали готовиться к, казалось, детской забаве. «Итак, игра начинается», – провозгласил голос в динамиках. Кукла начала петь. Первый раунд прошел без жертв. Где-то в первых рядах шутили вчерашние подростки, удачно вставшие к кукле спиной, отчего та не могла отследить движение ртов. Ки Хун же не мог сдвинуться с места – настолько ему все осточертело. Может, стоит остаться здесь, в самом начале? Смысл оттягивать неизбежное, если можно сделать один небольшой шаг? Один слишком глубокий вздох или неловкое движение тем же неизвестно почему целым плечом отделяет мужчину от смерти. В какой-то степени Ки Хун и правда желал этого – тихо и быстро умереть, освобождаясь от тягот, грузом сковавшего его по рукам и ногам. Взять на себя ответственность за чужие жизни и сказать им, что игры смертельны? Или дождаться, когда игроки сами все поймут? А может, стать наглядным примером и первым броситься под винтовку? Как бы он ни поступил, все равно начнется паника, и люди будут лезть друг на друга, пытаясь скрыться от снайперов. Кто-то из них наверняка погибнет не от пули, а будет затоптан в давке, пытаясь сохранить для себя лишние секунды жизни. В глубине сознания внезапно всплывает фраза, брошенная кем-то невзначай в очень далеком прошлом. «Ад – это другие». Может, Сан Ву произнес ее сразу после экзамена по философии, отличную сдачу которого они обмывали, будучи молодыми, и странная цитата случайно отложилась на подкорке? Может, и не так все было. Ки Хун моргает, ведь он, честно говоря, никогда не задумывался над тем, что значат эти слова – а даже если и задумывался, то наверняка понимал их как-то неправильно. С другой стороны, разве не в этом смысл – понимать вещи так, как удобно только тебе? Как оправдание. Как способ не сойти с ума. Игрок с силой жмурится, будто это поможет отогнать странные мысли, ведь сейчас не время. А было ли у него это «время» вообще? Раздался первый выстрел. Ки Хун успел увидеть, как упал один из тех пареньков, что еще недавно смеялся, стоя спиной к кукле. Следом за ним упал и его друг. Мужчина физически ощутил, как животный ужас начинает охватывать площадку. Сейчас начнется настоящий ад. Те же ошибки, те же обреченные движения. Люди кричат, рвутся в хаосе, не понимая, что уже мертвы. Кто-то бежит к самому началу, а кто-то, наоборот, в сторону куклы – надеясь, что пересечение финишной черты станет для них спасением. Пули свистят, разрывая воздух и пронзая тела несчастных насквозь. Крики превращаются в хрип, кровь – в неровные лужи на пыльном бетоне. Даже открытое небо над головой не спасало от тошнотворного металлического запаха, все плотнее обволакивающего игровую зону. Ки Хун, казалось, зная это зловоние наизусть, все равно готов был вывернуть желудок наизнанку и вырвать себе нос – лишь бы не чувствовать. Лишь бы не ощущать. Лишь бы не винить себя за все эти смерти, ведь он сделал свой выбор. Он не предупредил. Остался в стороне. Опять выбрал себя, а не других. Может, Ад – это правда другие; но теперь казалось, что ад – это он сам. Еще чуть-чуть, и мужчину вправду стошнит. – Тише е-е-едешь… – игра продолжается, оставив за собой горы трупов. Конечно, не все готовы продолжить движение. Те игроки, кто стойко оставался на своих местах под хлопки выстрелов, и сейчас продолжали стоять в оцепенении, не зная, что делать. Ки Хун оглянулся – от давки у выхода с поля его спасло только то, что он изначально стоял чуть в стороне. Выбери игрок другое место до начала – лежал бы сейчас под горой трупов, придавленный или застреленный. Судьба – странная штука, и она точно издевалась над Ки Хуном. Мужчина буквально потерял все, но по чистой случайности каждый раз оставался живым. Это начинало раздражать. По правде говоря, в судьбу Ки Хун не верил. Для него это было что-то наравне с религией, которую он тоже не особо признавал. Будь, что будет – это как вообще? Плыть по течению, потому что все, что случилось, должно было случиться? Бред же. Ки Хун искренне считал, что во всех своих бедах виноват только он. Иногда и в чужих бедах тоже. Но, возможно, если судьба и правда есть, она таким образом дает ему еще один – возможно, последний – шанс на спасение? Крохотный, но все же шанс – не на то, чтобы уничтожить систему, в это Ки Хун уже не верил. Но, может, на то, чтобы выйти отсюда живым? Без денег, без веры во что-либо, кроме себя самого, без надежды на спокойную жизнь и крепкий сон до самой смерти – но с возможностью наконец повидать дочь? О ней Ки Хун, казалось, совсем позабыл за эти три года, пока занимался не весть чем. Тратил жизнь на опасную херню, получается, хотя ему сразу сказали – не лезь, она тебя сожрет. Выходит, идиот здесь только он один. Как был заядлым игроком, так им и остался. Печально это все, как ни погляди. В следующем раунде Ки Хун побежал. Не пошел, не поплелся – помчался сквозь поле, дугой обходя крупные скопления игроков, пока те его не заметили. Так безопаснее для всех – и для них, ведь Ки Хун мог кого-нибудь задеть, и для него, ведь многие участники могут выйти из оцепенения и продолжить игру. Массовая паника сейчас только играла на руку – появилась возможность нагнать опережающих и обогнать отстающих. После поворота куклы кто-то позади неловко двинулся, явно воодушевленный Ки Хуном. Раздались новые выстрелы. Было ли мужчине мерзко от того, что косвенно он сам является причиной очередных смертей? Конечно было. Но Ки Хун уже сделал выбор. Либо он, либо остальные, и никак иначе. Он уже пытался играть по-другому, помогал, поддерживал, старался вытянуть как можно больше людей живыми из этого ада – и чем его инициатива закончилась? Ки Хун с ног до головы в крови, и ему уже никогда не отмыться. Мужчина вырвался в первые ряды, когда до конца оставалось чуть больше полуторы минуты и чуть меньше половины поля до финишной черты. Остановочный путь подтянул его на самую первую линию, оставив позади практически всех игроков, кроме одного. Игрок, оторвавшийся от всех, стоял на метр дальше Ки Хуна, чуть согнув спину и опустив голову вниз, почти прижимая подбородок к груди. Странная поза, казалось, была выбрана не случайно. – Не обгоняйте меня, – рвано выдохнул игрок, чем ввел Ки Хуна в ступор. – Пожалуйста. «Он просит о такой мелочи? Сейчас?» – Ки Хуна, казалось, такая человеческая просьба даже немного веселила. Опустил голову, значит, для того чтобы видеть, есть ли позади кто-нибудь. Обезопасил себя, подумав наперед. Как незнакомец вообще додумался до такого? Ки Хун обогнал его в следующем раунде, затормозив раньше, позволив новому знакомому догнать себя – но так, чтобы между ними оставалось какое-никакое расстояние. Все-таки, в эту игру могут играть двое. – Почему хочешь быть первым? – мужчина заблаговременно прикрыл рот локтем до того, как кукла обернулась. – Они вряд ли наградят тебя медалью за скорость, если прибежишь раньше всех. – Вам откуда знать? – послышалось позади на уровне плеча. «Умный малый, скопировал мою стойку», - пронеслось в голове Ки Хуна. Был ли незнакомец «малым» пока непонятно, но голос у того явно зрелый. Мужчина лет тридцати пяти, может, даже сорока. Помладше Ки Хуна лет на семь минимум. – Догадываюсь. Так почему? Ответ последовал после череды выстрелов. – Не люблю быть вторым. Занятно. Азартный игрок – мертвый игрок, и Ки Хун прекрасно это знал. Сколько таких погибло на прошлых играх – не сосчитать. Сам ведь тоже азартный. Даже сейчас, играя в «тише едешь» уже в третий раз, чувствовал, как в груди растекается холодное и липкое чувство мандража – не от того, что погибнет – от того, что проиграет. Ставка прогорит, деньги на ветер. Как ни борись с зависимостью, никогда не знаешь, когда она уйдет с концами – и уйдет ли вообще. – Вы сами-то куда спешите? – весело раздалось спереди, когда Ки Хун, сам того не заметив, сбавил ход раньше времени, предоставив незнакомцу удобный момент для маневра. – Время, что ли, кончается? До финиша около ста метров, до конца игры – чуть меньше минуты. Проведя несложный расчет, Ки Хун прикинул, что можно пересечь черту через секунд тридцать – учитывая, что кукла успеет обернуться минимум один раз до того, как он окончательно выдохнется. Все-таки, возраст иногда дает знать свое. Мужчина активно занимался собой эти два года, готовясь к повторной встрече с Игрой, но тело уже не молодое, и на активный бег отвечает заядлому курильщику крепким ударом по легким, которым сейчас критически не хватало воздуха. – В туалет хочу, вот и тороплюсь, – отшутился на чужой каламбур Ки Хун, высматривая спину игрока впереди себя. Номер 132 – такого на прошлых играх не было. И хорошо – не будет печальных ассоциаций, как вышло с игроком 120. – Понимаю, сам не хочу тут больше торчать. – серьезно ответил мужчина. – Соберитесь. Раньше финишируем, раньше закончим со всем… Со всем этим. – Это не так работает. – Вот и проверим. Финишировали они и правда одними из первых. Ки Хун чуть не запнулся о чужую ногу, когда они с игроком 132 выровнялись в беге – прямо перед тем, как кукла начала поворачивать голову. Прыжок спас его, но теперь ладони неприятно саднило. Отделались малой кровью. Ки Хун взглянул на обратный отсчет – оставалось 16 секунд. Раздалась череда выстрелов – пули догоняли тех, кто не успел вовремя остановиться, надеясь, что кукла их простит. – Да, а вы были правы, прям как в воду глядели, – послышалось где-то за спиной. Игрок 132, скорее всего, стряхивал с себя пыль, звонко хлопая ладонями по штанинам. Ки Хун не смотрел в его сторону – его взгляд был обращен на тех, кто остался позади. Много игроков были близки к черте, они пересекут ее сразу же, как начнется последний раунд. Кто-то был слишком далеко, но достаточно близко, чтобы успеть проскочить в последние секунды. Дальше мужчина не смотрел – не хотел видеть лица тех, кто точно обречен. Оставалось двенадцать секунд. – А вы неплохо бегаете. – опять раздалось сзади. Ки Хун в ответ неопределенно кивнул. Он, честно, очень хотел ответить. Просто по-человечески пообщаться с кем-то, кто тоже оказался заложником ситуации – хоть тот и сам выбрал этот путь, не зная, что попадет в такую заварушку. Ки Хун, в отличие от него, очень даже знал, и пошел сюда во второй раз, а теперь стал невольным участником в третий. Плечо стало неприятно тянуть, хотя мужчина уже запомнил – никакой раны там нет. Ки Хун очень хотел ответить незнакомцу – но не мог. Восемь секунд. – Как вас зовут? Собеседник был каким-то неугомонным. Внешне спокойный, его голос выдавал внутреннее волнение, дикий ужас от происходящего. Наверно, тоже хочет найти успокоение в разговоре. Человеку нужен человек, и Ки Хун сам до жути хотел ощутить, что да, мне тоже страшно, я тоже ничего не понимаю, я тоже хочу домой. Но доверять себя кому-то – подвернуть этого «кого-то» опасности. С Ки Хуном нельзя иметь дело, это еще маленький Сан Ву кричал на детской площадке, когда они проиграли в какой-то дворовой игре. Тогда Ки Хуну было до жути обидно, сейчас – скорее тоскливо. Сан Ву, гордость Санмундона, всегда был прав. Пять секунд. – Мое имя Сон Ки Хун. – он сдался под чужим вниманием так быстро, что невольно задумался, не повторяет ли свои прошлые ошибки. Конечно, повторяет. И повторит снова – столько раз, сколько потребуется. Пока не запомнит, что каждое его действие – заведомо ошибочное, и за каждую ошибку нужно платить. В Игре плата проста – деньги или смерть, и чаще выпадает второе. – А, Сон Ки Хун… – словно пробуя новое имя на языке, незнакомец задумался. Спрашивать, как зовут игрока 132, Ки Хун точно не собирался. Сдержится, перетерпит как-нибудь. Тогда этот мужчина позабудет, что они успели поговорить, забудет свои возможные планы на создание союза – возможно, уже к концу вечера он все забудет. Ки Хун надеялся на это так же сильно, как надеялся, что незнакомец представится в ответ, и они пожмут друг другу руки в знак начала может и фиктивной, но какой-никакой дружбы. Тогда они узнают друг друга в лицо. Две секунды. – Вы так точно угадали исход игры. Прямо вещий Сон. Воздух будто выбило из легких. Ки Хун действительно рвано выдохнул, потому что это было невыносимо. До боли знакомый, вкрадчивый «Вы наш вещий Сон» все еще кружил где-то на подкорке все это время, но мужчина старался отогнать печальные воспоминания куда подальше. Оборачиваясь, он молился Богам, чтобы это не было правдой – и разрывал свою и так грешную душу, надеясь, что это не ложь, что подсознание его не обманывает. Позади него, напряженно смотря куда-то за спину Ки Хуна, стоял Ён Иль. Игра окончена. Звуки выстрелов оглушали, но они были где-то далеко, слишком далеко для того, чтобы их слышать. Это не могло быть правдой. Это было мукой. Ён Иль растерянно оглянулся по сторонам, оценивая обстановку, пока Ки Хун откровенно оценивал его. Такой же, как и пару дней назад – серьезный, вечно собранный, только волосы растрепаны да взгляд менее цепкий. Он был здесь, вместе с Ки Хуном. Он был живой. – Много нас выжило. Это ведь хорошо? Что думаете? – наконец, произнес Ён Иль, вернув взгляд на собеседника. Ки Хуна трясло. Этот парень, конечно, был тем еще шутником, но это, пожалуй, его самая жестокая шутка. Ки Хун не мог сдержать нервный смешок и глупую улыбку. – Ён Иль, мерзавец! – с силой пихнул он друга в плечо, задержав на нем свою ладонь. Боже, спасибо, что все хорошо. Спасибо, что ты есть. Спасибо. – Да ты жив-здоров! Почему сразу не сказал? К чему эти игры? – Вы, господин Сон, меня с кем-то путаете, – настороженно ответил уже родной голос. Мужчина с силой захватил чужую кисть, вцепившуюся в плечо. – Я не Ён Иль. – Ну хватит с нас этих шуток, это не смешно, – уже не так уверенно произнес Ки Хун. Он не понимал. – Мы пережили такую бойню! Я думал, ты погиб! – Господин Сон, повторюсь, я не тот, о ком вы говорите. – с нажимом парировал Ён Иль, крепче сжимая хватку. Руку стало сводить. Ки Хун и правда не понимал, и его это начинало злить. Ён Иль пытается скрыть тот факт, что они знакомы и участвовали в восстании? К чему это сейчас, когда организаторы всех знают в лицо? Или, может, есть какая-то другая, скрытая мотивация? Он не хочет больше сотрудничать? Тогда зачем вообще попался на глаза? Все-таки, именно он, Ён Иль, первым начал разговор. – Ён Иль, я не знаю, какого черта ты вытворяешь, – медленно начал Ки Хун, понизив голос. Игроки, что оклемались от факта своего спасения за финишной чертой, уже начали поглядывать в их сторону. – Но я ведь знаю, что это ты. Мы вместе подняли восстание, ты сам поддержал мой план. Ты помогал нам обороняться. Ты с отрядом пошел в обход, но вы попали в западню, и мы потеряли связь. – Я понятия не имею, о чем... – Я думал, что ты умер, Ён Иль. Захлебнулся в собственной крови. – перебивая, не слушая чужие протесты, продолжал Ки Хун, сжимая чужое плечо еще сильнее. Игнорируя, что родная рука из-за вцепившихся в запястье пальцев его еле слушается. – Я думал о том, как отвратительно поступил с тобой – ты ведь пришел в игру, чтобы помочь беременной жене, а она так и не дождалась тебя из-за моего просчета. Я… Договорить Ки Хун не успел – Ён Иль сбил его с ног, скрутил руки за спину, с силой давя на лопатки, отчего мышцы туго натянулись под кожей. Придавив своим весом болтливого мужчину, его друг – друг ли? – наклонился ниже, поближе к уху, чтобы зло прошипеть: – Я не знаю, что за херню ты несешь, мужик, но осторожней со словами. Какого черта ты знаешь о моей жене? Ты следил за моей семьей, старый извращенец? Или, может, ты один из организаторов этого пиздеца, в который мы угодили? Ки Хун больше ничего не понимал. Мерзкое чувство – то ли предательства, то ли собственной оплошности – разливалось в груди, заставляя горло невольно сжаться от массы невысказанных слов– то ли не верящих, то ли жалостливых. Почему Ён Иль такой? С ним что-то сделали после перестрелки? Или он притворяется, чтобы позже предложить Ки Хуну новый план? Но голос мужчины звучал настолько ядовито, что казалось, капли токсина уже успели обжечь ухо и щеку. Это не было похоже ни на что из того, что Ки Хун успел себе придумать в оправдание. Ён Иль определенно был другим, и это пугало. Не мог же он снова перепутать? Ну это совсем дурость, даже идиот в такое не поверит. – Дай посмотреть на тебя, – на выходе прохрипел Ки Хун. Голос его не слушался. – Пожалуйста. Ён Иль – он ли? – с сомнением сжал чужие запястья еще сильнее, от чего мужчина снизу зашипел. Жутко неудобная ситуация у них выходит. Было ли что-то похожее раньше? Ни разу. Ки Хун всегда был уверен в Ён Иле, и Ён Иль, наверняка, так же всецело доверял Ки Хуну. Иначе бы не проголосовал за прекращение игр. Не спрашивал советов и мнения по поводу и без. Не доверил свою жизнь, когда они планировали мятеж. Не ушел во вражеский коридор с группой игроков, уверенный в их победе – только потому, что Ки Хун, местная мессия, так сказал. И если сейчас он не увидит всех этих эмоций, этой истории, которую они только что прошли вместе, этой горечи, осадок которой навсегда осядет на сердце, этой боли в глазах друга – точно ли? – Ки Хун не знает, что делать дальше. Потому что он уверен – перед ним Ён Иль, и он определенно жив. Это точно. – Если ты выкинешь что-то подобное еще раз, я тебя убью. – тихо пронеслось где-то сверху, и хватка на руках исчезла. Это короткое, жестокое касание, вызывало в Ки Хуне столько эмоций. Он медленно перевернулся, потирая затёкшие кисти, долго не решаясь поднять взгляд. Вдруг, это все же не он, и игроку просто мерещится? Выйдет такая же история, как со сто двадцатой. Может, мужчина просто сходит с ума? Нельзя же так сильно цепляться за прошлое, что оно станет настоящим, правда ведь? Ки Хун не знал. – Не тяни, пока я не передумал. – снова раздалось сверху, и игрок заметил, как нервно друг постукивает ногой. Волнуется. Боится, что своей выходкой их новый, еще неизвестный план раскроют? Или просто не хочет, чтобы они взаимодействовали? Тогда бы не было этого конфликта, разбежались по углам, да и все тут. Атмосфера была настолько тяжелой, что хотелось выть. Ки Хун откинул голову и тут же прищурил глаза. Сегодня было солнечно, и яркие лучи освещали силуэт Ён Иля, будто тот был кем-то вроде тех популярных айдолов, танцы которых приносят в страну годовой бюджет какой-нибудь Панамы или Ямайки. Сложно было понять, какие эмоции отражало его лицо – что-то на грани ярости и глубоко нарастающей паники. Ён Иль оставался прежним – та же прическа, те же высокие скулы, те же темные глаза, в которых временами хитро плещется какая-то бесовщина. Единственное – мешков под ними будто поубавилось, да и выглядел он посвежевшим. Успел выспаться после пережитого? Да вряд ли. Скорее Ки Хун не привык рассматривать чужие лица и успел позабыть от горя, как именно его друг выглядит. Но теперь мужчина был уверен наверняка – это его Ён Иль. – Прости, что-то я и правда запутался, – мягко улыбнулся Ки Хун, руками схватив себя за щиколотки, чтобы мелкий тремор в левой руке был не так заметен. – Ты не Ён Иль. Я ошибся. Вы очень похожи, честно. А я, видимо, от стресса и выдал дурость. Ты прости меня. Не держи зла. – Но ваши слова про жену… – начал было Ён Иль, явно не уверенный в правдивости легенды, которую Ки Хун явно выдал экспромтом. Сомневается во всем. Правильно, сомневайся, в этом месте нельзя верить никому и ничему. – У Ён Иля была больная жена, когда он погиб. – Так же легко парировал Ки Хун в ответ, не заботясь о том, насколько искренне он выглядит в чужих глазах. Ясно налицо, что ни единому слову друг не верит. Не только потому, что они оба знают, что это неправда. Просто из Ки Хуна лжец отвратительный. – У нее там что-то серьезное, он никогда не вдавался в подробности. Не знаю, что сейчас с бедняжкой, но она наверняка убита горем. Вы очень похожи, честно. Не родственники случаем? О Ён Иль его звали. На поверку вглядываясь в чужое лицо, Ки Хун надеется, что друг наконец снимет с себя странную маску безразличия. Потому что это было слишком странно – рассказывать Ён Илю историю о нем же самом, но переложенную на события из жизни Ки Хуна. Это действительно самая жестокая его шутка. – Не знаю таких. – Отмахнулся мужчина, пристально ловя каждое слово собеседника. Кажется, злость и тревожность стали покидать его. – Как умер? – Восстание на фабрике. Нам не выплачивали зарплату, и мы устроили забастовку. – вся жизнь Ки Хуна смешалась в голове, генерируя настолько странную легенду, что выдуманный мертвый друг стал походить на монстра Франкенштейна. – Там для всех история плохо кончилась. – Понятно. И что теперь делать? Игроки смотрели друг на друга – один сверху вниз, решая что-то для себя, другой снизу вверх – выворачивая себе запястья в ожидании приговора. Ки Хуну уже было все равно, что Ён Иль ответит. Мужчина был уверен в своем решении, и будет готов ко всему. По крайней мере, он честно верил в это. Даже если друг, почему-то не видящий в нем то же, что Ки Хун видел в чужих глазах, отвернется от мужчины или, чего хуже, поколотит, чтобы не нес больше то, о чем принято молчать, он ничего не скажет. Молча примет свое поражение. Потому что заслужил. Потому что и правда подставил всех, не придумав альтернативу надежнее. Потому что собственноручно отправил всех игроков на смерть, а сам чудесным образом остался жив. Если судьба и правда существует – Ки Хун уже не был уверен, – то пусть Ён Иль станет его палачом. По крайней мере, умереть от рук друга намного лучше, чем быть просто застреленным, словно бешеная собака. Глупая, бессмысленная смерть, не несущая за собой ничего. Солдаты, как не кстати, вылезли из двери выхода, приглашая победителей первой игры следовать за ними. – Ладно, проехали. – вдруг хлопнул себя по бедрам Ён Иль, от чего Ки Хун вздрогнул. Никогда не замечал за мужчиной такой демонстративной эмоциональности. Очень необычно. – Вставайте, будем считать, что конфликт исчерпан. Протянутая ладонь была для Ки Хуна словно глоток чистого кислорода после долгих блужданий по горам, где воздух разряжен настолько, что невозможно надышаться. Радостно, но долго нельзя – отравишься. – Ты прости, что я так, – неопределенно махнул рукой Ки Хун, пока они следовали в конце шеренги игроков по ярким лабиринтам коридоров. – Да ничего, я сам виноват, первым кинулся с кулаками. – сдержанно ответил Ён Иль, смотря куда угодно, но не на собеседника. Боялся или правда стеснялся, кто знает. – Это я должен извиняться, проявил к Вам неуважение, не разобравшись толком. – Какое неуважение, это же я тебя напугал своей чушью, – смешок был похож на всхлип. К чему эти игры, Ён Иль? Что ты хочешь сказать на самом деле? Не может же быть такого, что он забыл все подчистую – даже амнезия в фильмах была не такой всепоглощающей. На душе скребли кошки. Что-то точно было не так. – Я обещаю Вам, что такое больше не повторится. – теперь Ки Хун был уверен, что Ён Иль говорит честно. С таким же лицом мужчина соглашался с его планом тогда, на прошлой игре, а затем принял из чужой руки полный магазин и пошел в обход, чтобы взять солдат в кольцо. Этот Ён Иль все еще был его Ён Илем – и не важно, что он не откликается на имя, привычно играющее на языке. Не важно, что на его кофте вместо гордого 001 красуется новое число. – Так… – неуверенно начал Ки Хун, запустив пятерню в свои короткие волосы. Неловко будет, если по его вине странное прикрытие друга рухнет. – Как тебя зовут? – Мое имя Хван Ин Хо, – мягкая, до боли знакомая улыбка еле коснулась чужого лица. Хван Ин Хо, значит. Занятно. Чем был обоснован такой выбор имени? Чтобы подчеркнуть идею, за которую они вместе борются? Добро всегда побеждает? – Ты тот еще добряк, – отшутился в ответ Ки Хун, намекая на старый каламбур с собственной фамилией и исход их недавней потасовки. Мужчина знал, что Ён Иль сильный – морально и физически, – но теперь был точно уверен, что друг раньше был военным. Возможно, полицейским, а может, кем-то и покруче. Так ловко свернуть в узелок взрослого мужчину выше себя на пол головы мог только подготовленный человек, который постоянно оттачивает свои навыки. Ён Иль и правда не переставал удивлять. Что еще он скрывает от посторонних глаз? Чем таким он не готов делиться даже с человеком, которому днем ранее доверил свою жизнь? – Да ладно Вам, Господин Сон, – подчеркнуто вежливо ответил друг, отводя взгляд. – Меня так не называли со времен начальной школы. Думаю, сейчас не время возвращать старую традицию. Уже в общежитии Ки Хун нашел койку Ён Иля, расположенную в отдалении от его собственной. Мужчина занимал нижнюю кровать – удобно, чтобы вовремя среагировать на начало игры, но слишком опасно, если игра будет дополнительной. В прошлый раз они прятались под кроватями и поочередно дежурили – но их и было вдвое больше. Согласился ли Ён Иль снова объединиться в союз? Вновь вложить сердце в чужие руки? Молясь, что друг его не отвергнет – только не снова, только не в этот раз, – Ки Хун подошел к уже начинающему ужин игроку и с вопросом приподнял свой поднос мол, чего один жуешь, могу присоединиться? Замявшись, будто они и правда были друг другу чужими, Ён Иль кивнул. – Это место было свободно с того момента, как мы вернулись. – мужчина неловко повел рукой в сторону Ки Хуна, плюхнувшегося на чужую кровать. Вроде нарушал личное пространство, а вроде разрешили. – Да, я понимаю. Ничего страшного. – пожав плечами, игрок устроился удобнее на жестком матрасе. В прошлый раз он тоже занял чье-то место, потому что оно казалось стратегически безопасным. Все равно бывший хозяин койки уже не вернется. – Могу я остаться здесь до следующих игр? Моя кровать на третьем этаже, боюсь, такая высота мне не по плечу. – Конечно, – неопределенно протянул Ён Иль, и сомнение в его голосе огорчало. Почему? Он перестал ему доверять? По правде говоря, Ки Хун и сам себе уже не верил. Особенно после всего того, что наворотил. – Что думаешь об этом всем? Ты ожидал такого, когда только попал сюда ? – осторожно начал, чтобы не спугнуть. Тихо и аккуратно, стараясь не порвать ту тонкую нить благосклонности, на которой Ки Хун сейчас висел в ожидании того, что Ён Иль окончательно ее разорвет. Одно неправильное слово, и мужчина лишится своего единственного союзника в этой бесконечной истории. Надежда на то, что вопрос был сформулирован правильно, и его поняли так, как надо, начинала угасать. – Нет, точно нет. Я рассчитывал, что будет что-то… – вычерчивая расслабленной кистью одному ему известные узоры в воздухе, Ён Иль пытался подобрать нужное слово. – Легальное? Не похожее на стрельбище по движущимся мишеням на полигоне, заполненным до ужаса напуганными людьми. – Да, я тоже не ожидал, что все будет так. – устало вздохнул Ки Хун, медленно кивая и вытягивая вперед гудевшие после бега ноги. Не хочет раскрываться. Поддерживает легенду. Что ж. Этот разговор, казалось, он слышал уже в сотый раз. Что на первых играх, что на вторых – никто никогда не был готов увидеть, как десятки, иногда сотни людей с глухим стуком падают на землю, и как сознание покидает их еще до того момента, как голова касается твердой плоскости, присыпанной песком. – Меня всегда пугала смерть, на самом деле. Я не думал, что здесь придется столкнуться с ней лицом к лицу. – Мне кажется, смерть всех пугает. В какой-то степени. – неожиданно подхватил разговор Ён Иль. Ки Хун даже не надеялся, боясь, что будет в тупую болтать со стеной. – Я имею в виду, это же все равно неизбежно, верно? И я, и Вы, господин Сон, рано или поздно умрем. А этот ужас, который здесь происходит, возможно, делает смерть немного осмысленной. По крайней мере, игра дает тебе возможность не только увидеть смерть, но и на время победить ее. – Хочешь сказать, ставить на кон жизнь в обмен на богатства, которые ты можешь даже не получить, это нормально? – Нет. Но, думаю, в каком-то смысле все имеет свою цену, даже жизнь. Не сказал бы, что оценю свою или Вашу в сто миллионов, но жизнь победителей вполне может стоить все сорок пять миллиардов. Здесь больше играет факт уникальности – нас, одинаково жалких, тут собралась целая толпа. А победитель только один. – Ты всегда был таким циником? – не веря услышанному, тихо уточнил Ки Хун. Казалось, с каждым новым словом мужчина начинал открываться с новой стороны. Или это сам игрок был недостаточно внимателен раньше? – Извините, господин Сон, но жизнь научила. – ловко парировал друг, тем самым обрывая возможность развивать скользкую тему дальше. Точно ли этот тот Ён Иль, которого он помнил? Мужчине думалось, что в таких вопросах они раньше имели общее мнение – несмотря на то, что за три дня с первого знакомства не успели толком поговорить. Что произошло за то короткое время, что они не виделись? – А ты, случаем, не хочешь придумать план, чтобы сбежать отсюда? – казалось, они сейчас вообще говорят о разном. Как саперы-идиоты: один вздохнуть лишний раз боится, а второй в шахматы играет, сидя на мине. Вот и Ки Хун сейчас еле дышал, пытаясь на ощупь пробраться через защиту Ён Иля, пока тот занимается невесть чем. Чтобы нащупать причину этого пугающе отстраненного поведения, смахивающего если не на сумасшествие, то на конкретное игнорирование того, в каком пиздеце они сейчас находятся. Задавать прямой вопрос в лицо было, честно, страшновато. «Почему мы бездействуем? Почему ты делаешь вид, что мы не знакомы?». Было бы проще, если Ён Иль просто поколотил и без того винившего себя во всех грехах человеческих мужчину, а затем бросил умирать еще там, на поле, под присмотром уродливой куклы. – А зачем? В правилах есть пункт про голосование. – безразлично ответил собеседник, доедая. – Да и я уверен, если до него дойдет, большинство захотят остаться. У меня, как и у Вас, господин Сон, как и у всех участников были веские причины, чтобы попасть сюда. Сомневаюсь, что кто-то заикнётся о голосовании сейчас, когда солдаты устроили представление с копилкой и падающими купюрами. Если сейчас, после первой игры, нет яро протестующих, вряд ли они появятся позже – все и так поняли, что игра их рано или поздно убьет. Ён Иль, к несчастью, жесток, но в его колких словах была вся правда. Впервые игроки не подняли галдёж и панику после окончания первой игры. Что в двадцатом году, что в двадцать четвертом – оба раза происходило такое, что еще чуть-чуть, и игроки сами пойдут на солдат с голыми кулаками, лишь бы домой отпустили. Каких же людей организаторы набрали в этот раз? Насколько несчастными они были, раз так спокойно приняли массовые расстрелы, о которых никто никогда не предупреждал? – Почему ты всегда обращаешься ко мне на Вы? – внезапный вопрос, казалось, застал друга врасплох. Ки Хун задумчиво надкусил свой самгак кимпаб, давая время на ответ. Есть не хотелось вообще – этого липкого риса ему хватило сполна еще на прошлых играх. Днями ранее Ён Иль тоже обращался к Ки Хуну уважительно, но никогда – по фамилии. Казалось, будто такой нарочитой вежливостью друг выстраивает большую стену, подобную тем, что скрывают площадку «тише едешь» от внешнего мира. Ему теперь что, тоже всегда говорить «господин О», чтобы быть на равных? Или Хван, черт его знает. Придумал себе новое имя, теперь пытается отгородиться и создает какие-то глупые правила. Будто это не они прошли через мясорубку и теперь вынуждены снова в ней участвовать. Будто им не хватает тех правил, что сковали по рукам и ногам на этих играх. – Ну, Вы же старше меня, – наконец, заключил Ён Иль, убрав в сторону уже пустой поднос. – Да и знакомы мы совсем ничего. Было бы странно, зови мы друг друга по именам, не думаете? Старше, как же. Ки Хун горько улыбнулся своим мыслям, представляя, как смеялся бы Чон Бэ, услышав такой оскорбительный каламбур. Но Чон Бэ здесь давно не было. Да и не могло быть. – С каких это пор я старше? Какого ты года? – еле сдерживая себя от того, чтобы не пнуть чужую лодыжку, недовольно воскликнул Ки Хун. Старым он себя вообще не считал. По крайней мере не до такой степени, чтобы к нему обращались, как к давно заросшему сединой деду. – Семьдесят шестого, - осторожно ответил Ён Иль, будто заранее готовясь к тому, что его новый знакомый может выкинуть на этот раз. – Получается, тебе где-то сорок семь или сорок восемь. А мне пока сорок девять. – довольно закивав, Ки Хун скрестил руки на груди. – Только не говори, что для тебя два года это весомая разница. В нашем-то возрасте. Ён Иль, кажется, был обескуражен. – Извините, господин Сон, но мне пока только тридцать девять. Вы считаете по какому-то буддистскому варианту лунного календаря, отталкиваясь от определенной даты? – мужчина задумчиво почесал затылок, отчего темные волосы, недавно аккуратно приглаженные, тут же неловко растрепались. Ки Хун впервые видел, что бы Ён Иль так делал. Как непривычно. – Мне никогда раньше не давали больше тридцати пяти, Вы меня удивили. Друг, кажется, и правда сошел с ума. – Тридцать девять? – со смешком переспросил игрок, напрягаясь. Сумасшествие Ён Илю вообще не шло. Оно было таким неуместным, особенно сейчас, когда от них зависит результат будущих игр. – Может, я и правда напутал? Каким образом тебе может быть тридцать девять? – Ну, как же, – неуверенно продолжил Ён Иль, с сомнением смотря на странного собеседника напротив. – Две тысячи пятнадцать минус тысяча девятьсот семьдесят шесть. Математика. Ну ладно, по лунному календарю мне и правда уже сорок. – А с каких пор мы от пятнадцатого года считаем? – вся эта ситуация начинала раздражать. Ки Хун нервно поежился, чувствуя, что что-то, все же, действительно здесь не так. И игры эти, и его удивительно целое плечо, и Ён Иль, который, хоть и оставался тем же Ён Илем, но ставший каким-то другим. Ки Хун не был из тех, кто любит разглядывать других, но ситуация была патовая, поэтому мужчина изо всех сил мозолил глазами уже знакомый образ, отмечая, что друг не только выглядел посвежевшим, но и моложавым, что ли? Нет мешков под глазами, нет тихой печали в глубине темных глаз, нет привычной укладки, которую мужчина умудрялся поддерживать пару дней назад – чужие волосы сейчас были гуще и чуть длиннее, от лишнего движения превращаясь в полнейший беспорядок. Дикость какая-то. – Господин Сон, а какой сейчас год, по-вашему? – осторожно уточнил Ён Иль, прощупывая почву. Будто боялся, что еще чуть-чуть, и Ки Хун взорвется. – Двадцать четвертый, а какой же еще? Почему мы вообще продолжаем этот странный разговор? Думаешь, это смешно? – выдохнул Ки Хун, не в силах больше участвовать в этих играх. И играх Ён Иля, и Играх в принципе. Ладно бы, закинь организаторы их в этот ад снова – для профилактики деструктивного поведения, так сказать, – мужчина бы еще понял. Сидели бы, думали, что делать дальше. Придумали бы вместе какой-никакой план, все равно выбора особо не оставалось бы. Но безумие, внезапно открывшееся в Ён Иле, действительно стало давить на виски – с такой силой, что шум в ушах, до этого остававшийся незамеченным, стал наседать с новой силой. Зажмурившись, Ки Хун успел ухватиться утекающим сквозь пальцы сознанием за растерянное лицо друга, который что-то тихо пробормотал – но настолько отчетливо, что эти слова со звоном отпечатались где-то на подкорке черепа и без того ничего не понимающего Ки Хуна: – Но, господин Сон, сейчас две тысячи пятнадцатый год.