системные

Музыка льется из динамика старого грамофона. Такая пустая, безликая, такая громкая, что режет слух. Она замазывает, закрашивает звук, что доносился от огромного пылающего экрана. Пылающего яростью и безчинством. Хэ-Су слушает музыку, не потому что любит её, ему хочется перекрыть звуки выстрелов, ему хочется занять свою голову, лишь бы избежать грызущих его мозги мыслей. Хэ-Су теперь боится оставаться наедине с самим собой, еще чувствуя, как поломанная его часть тихо скребется в том, что осталось от души. Истончившаяся, обветшалая, искореженная совестью и несдержанными обещаниями. Усмешка такая на лице его проявляется, почти как у того, кто отдал ему маску, что теперь лежала на кофейном столике неподалеку. Уставшая, разочарованная. И разочарован Хэ-Су только в себе. Разочарован в своих чувствах, что плескались на дне свихнувшегося разума. Он прогнил, оставляя ему только сны, где красивый, сексуальный, обнаженный... Живой Джин-Хо касается его плеча, улыбается пустым и окровавленным ртом, захлебываясь собственными кишками. Смеется громко, каждый раз этот смех будит в нем человека. Заставляет проснуться в холодном поту, проверяя, бьется ли все еще сердце. Хэ-Су почти не следит за игрой, только изредка поглядывает, почти наслаждаясь страданиями и болью, которую приносит вымученная драма. Прикладывается сухими губами к бокалу с виски, иногда играясь колесиком зажигалки Джин-Хо, она держит его от падения, она напоминает, что уязвимость — единственное, ради чего стоило бы жить.

«— ты будешь вглядываться в лица прохожих, надеясь на что-то, что на мгновение вернет меня к тебе. ты найдёшь лунный свет странно пустым, потому что, когда ты позовешь меня по имени, ответа не будет. ты всегда будешь сердцем тосковать по мне, а твой разум даст тебе сомнительное утешение, что ты совершил...

храбрый поступок.»