системные

Джин-Хо одевается, с отвращением натягивая на влажное и соленое тело форму. Для душа время не располагало, придётся вновь провести ночь в своих и чужих выделениях. Это стало для него привычным? Кровь, сопли, слюни. Мерзкий и ледяной шлейф тянулся через всю игру тонкой нитью, что связала двести пятнадцатому руки. Почему помимо него никто не купается в грязи? Джин-Хо достает из кармана пачку сигарет, зажимает прокусанными и опухшими губами фильтр, шмыгает мокро носом, вновь не спрашивая разрешение, закуривает. Но Хэ-Су ничего не говорит, не противится, не читает нотации роботизированным и наученным голосом. Только хмыкает и… — Можно и мне? — спрашивает стражник, застегивая ярко-розрвый костюм. — Не знал, что ты куришь. — Джин-Хо пожимает плечами, но сигаретой делится, наблюдая, как оформившейся привычкой Хэ-Су раскусывает ментоловую кнопку на фильтре. — Я тоже. — просто отвечает триста сорок пятый, поджигая сигарету и на каком-то незвестном автомате кладет зажигалку игрока себе в карман. Джин-Хо не обращает на это внимание, возвращая его к важному. Пока они не… Пока они не потрахались, игрок хотел донести стражнику свою догадку, что не давала спокойно спать. — Мне кажется, я понял, чего от меня хотят, — тяжело выдохнув дым, начинает Джин-Хо, и продолжает, когда замечает заинтересованный взгляд Хэ-Су на своем лице, — Того же, что и ты. Чтобы я бросил попытки остаться человеком в этих стенах. Хэ-Су хмурится, не совсем понимая, к чему клонит двести пятнадцатый. — Я думаю, ту резню в общаге организовали только ради меня, чтобы я потерял контроль. Они хотели спровоцировать меня, посмотреть, как я справлюсь, может, даже игроков подговорили, чтобы на меня напали. А когда я дошел до нужной кондиции, остановили драку. Триста сорок пятый хмыкает, потушив сигарету и кидая окурок в дальний угол: — Возможно… — цепляется глазами за оставленные на шее Джин-Хо синяки, обранив еще одну чувственную улыбку, — И ты бросил? Попытки. Бросил? Душа стала чернее грозового неба летним вечером. И эта заслуга не только игры. Джин-Хо знал, что Хэ-Су приложил к этому руку и абсолютно доволен результатом. Знал, что им манипулируют, знал, для чего все это. Но, почему-то, не хотел об этом говорить, не хотел возмущаться и драться за свободу собственного разума. Ему нравилось? Нравилось, что в мыслях пустота. Ни любви, ни тоски, ни жалости. Может, Джин-Хо всегда был таким, Хэ-Су только освободил его, срывая планку сдержанности и уступчивости. Всегда второй, всегда худший, всегда на задних рядах, пугливый, нелюдимый. Хэ-Су вывел его в свет, позволяя выступить на первом плане, принимая жизненный удар на себя. Стать героем? Взгляд Джин-Хо мрачнеет, становится каким-то колким, режущим, даже неприятным. — Да. Хэ-Су мысленно отступает, будто перед ним стая одичавших собак. Он бы даже расстроился, если бы знал, как это делать. Желаемая жестокость игрока стала грузом после того, как он вскрыл то, что Хэ-Су хранил под навесным замком. Расцарапал, вытащил из недр, показал, как это должно быть — чувствовать. Хэ-Су кивает, понимая, что должен быть довольным, но незримая связь, появившаяся между ними, стирала тонкую грань, между удовольствием и виной. — И что ты предлагаешь? — стражник спрашивает, лишь бы избежать неприятных мыслей. — Я думаю, если они действительно хотят меня завербовать, то сделают все, чтобы я выжил. Но, судя по тому, как они любят кровавые представления, я должен устроить очередное шоу. Такое, чтобы у них не осталось сомнений, что я готов. — огонь загорается в глазах Джин-Хо, затмевая легкую опустошенность, что наступила после секса, — Какая следующая игра? Хэ-Су каменеет, наперед зная, на что придётся пойти Джин-Хо, чтобы позабавить ВИПов, чтобы его забрали прямо с игр, подарив им обоим шанс разворошить осиное гнездо. Убийство. — Стеклянные класики… — тихо произносит Хэ-Су, немного отрешившись, понимая, сколько людей там может погибнуть по случайности, — На большой высоте, вам необходимо будет выбрать правильную клетку, иначе… Джин-Хо кивает. — Тебе нужно будет пойти последним, чтобы остальные проложили тебе путь. Джин-Хо снова кивает, осмысливая, переваривая информацию. Взвешивая желание разменять два десятка жизней на его одну. И жизнь Чи Ён? Знание блестит на дне расширенных зрачков, безумная широкая улыбка растекается по лицу Джин-Хо впервые за долгое время. Знает ли он, зачем люди улыбаются? — Я все сделаю. — обещает игрок, — Но мне нужна будет огневая поддержка на случай, если по-моему не получится. Хэ-Су натягивает маску на лицо, заметно кивая. — Поменяюсь номерами с кем-то, кто ближе к ведущему. У стражника есть связи и грубая сила. Не сработает одно, сработает другое. Это их последний день на земле, незачем скрываться и прятаться. План до боли ненадежен и опасен, но другого у них нет. Джин-Хо нужно было понравиться ВИПам, чтобы они согласились на его условия. Джин-Хо нужно будет стать смелым. Первый и последний раз. Хэ-Су нужно было вернуть себе устойчивое, стабильное состояние. Еще с момента жаркого и жадного поцелуя в голове охранника вертелось только одно слово. Тест. тесттесттест. Сможет ли устоять? Сможет ли не прогнуться? Сможет ли откровенность и содрагания при упоминании Джин-Хо стереть с сетчатки? До этого он прекрасно изгибался под стальную систему. До этого он искуссно врал и манипулировал. До этого сталь была не только в системе, но и в его костях, мышцах, разуме. До этого разума и вовсе не существовало. Бездушная машина для убийств, в которую его превратило общество, обещая отомстить за смерть жены и ребенка. На деле что? Очередной обман, круговорот смертей растоптали его эго, выворачивая, перешивая личность наизнанку. Белое стало черным. Убийства стали призванием. Признанием в собственной непригодности к мирному существованию. Тот, кто хотел остановить, обхитрить смерть, сам стал палачом. Сам стал судьёй и прокурором, и адвокатом, и исполнителем приговора. Чертов ведущий показывал пальцем, и Хэ-Су стрелял. На отборных тестах бедолаги, имя которых Хэ-Су даже не спрашивал, полегли, как кости домино. Один за другим, комиссия проверяла, дрогнет ли стражник. Сожмется ли хоть одна мышца на его непоколебимом лице. Задумается ли, задержится ли, засомневается ли? Ни секунды не думая, переведя автомат в режим очереди, нашпиговал свинцом пятнадцать человек. Ни секунды ни думая, очистил память, точнее, то, что от нее осталось, принял клятву верности, отрекаясь от мирских чувств, эмоций, жизни, на первом же допросе доказав свою стойкость и безразличие к человеческим триггерам. А теперь что? О чем его спросят утром? Каковы будут последствия, когда узнают, что программный сбой произошел у лучшего в своем роде? Произошел же? Хэ-Су соглашается с собственными рассуждениями, мужественно принимая возможную смерть, как данность. Он будет лгать ло конца, а если что-то пойдет не так, если его окружат, если продавят, последнюю пулю оставит для себя. Джин-Хо сам остановит то, что происходит. Он позаботится об этом. — Джин-Хо… — напоследок решает признаться стражник, — Скорее всего это наша последняя встреча. Следующая может быть только в ВИП-зале при исполнении нашего плана, или может не быть совсем. Джин-Хо задевают последние слова, он хочет возразить, но Хэ-Су опережает его. — Нас допрашивают каждый день. — почти грустный вздох слышится из-под маски, — Поэтому я держал тебя на расстоянии. Поэтому отталкивал. И мне придётся сделать это вновь, ради твоей и моей безопасности. Разделимся на двое…

как в фильмах тех бывает,

когда второстепенного героя убивают.

Джин-Хо принимает признание стойко, не выражая обеспокоенности, или напряжения. Их союз изначально казался невозможным, неправильным, нечетким. Джин-Хо в принципе не рассчитывал, что зайдет настолько далеко и глубоко, не рассчитывал, что ему ответят взаимностью. Поэтому был рад тому, что произошло, благодарно потирая недавний укус на плече. Джин-Хо решил для себя, что как только они выберутся отсюда, все изменится. На играх им не быть вместе, но что мешает быть вне игр? Окончательно убрав следы бурного секса, Хэ-Су собирался отвести игрока до казармы. Дверь спокойно открывая, его парализует ужасом, он даже не вздрагивает, когда на пороге видит солдата, что целился из пистолета ему в голову. Немой вопрос повис в воздухе, незваннный гость быстро сканирует маску Хэ-Су. — Триста сорок пятый? Ты же должен быть на… — солдат замолкает, опуская пистолет, краем глаза замечая Джин-Хо. Тот, не выражающий ни страха, ни удивления, спокойно встречает очередного треугольника взглядом. Страшно не было, Джин-Хо знал, что Хэ-Су его защитит. Солдат вскидывает руку с оружием, беря на мушку двести пятнадцатого. — Какого хера? — возмущается треугольник, мельком осматривая комнату, в которой они находились. Выискивает что-то, за что можно было зацепиться и выстрелить. Или нажаловаться. Или еще что-нибудь, до чего Джин-Хо еще не додумался. Но Хэ-Су встает между ним и солдатом, подставляя себя под возможную пулю. Молчаливая дуэль длится несколько минут, Джин-Хо кожей чувствовал, как триста сорок пятый давит собственным авторитетом на более молодого сотрудника. Тот сдается первым, Джин-Хо мысленно выдыхает, усмиряя собственное сердцебиение. — Триста сорок пятый, ты же знаешь правила… — говорит так, будто не в первый раз застает Хэ-Су за чем-то подобным, — Трахать игроков после отбоя запрещено, для этого есть целый день… Солдат устало вздыхает, продолжая сверлить взглядом Джин-Хо сквозь маску. — Последнее предупреждение. — напоследок говорит треугольник, скрываясь во тьме коридоров. Джин-Хо почти поражен молчаливым принятием Хэ-Су. Тем, как спокойно и без лишних слов он закрыл его спиной. Покоя не давало только это брошенное невзначай «ты же знаешь». Конечно, Хэ-Су ничем не обязан игроку, но сама мысль о возможных партнерах стражника будоражила Джин-Хо воображение. Не то, чтобы это злило, или он чувствовал подобие ревности, скорее… Он осознал, насколько слабым и примитивным его сделало это влечение. Это приравняло его к таким же, бесхребетным. Где те «счастливчики» сейчас? Умерли, сожжены и похоронены. Джин-Хо следующий? Так же это, вроде, очевидный ответ, откуда у Хэ-Су столько опыта в однополых отношениях. Сношениях. Джин-Хо тихо хмыкает по дороге в казарму, неожиданно развивая эту тему в слух: — И часто ты кого-то трахал после отбоя? Хэ-Су даже не оглядывается, только ведет головой из стороны в сторону, будто думает, стоит ли отвечать. — Для чего тебе эта информация? — спрашивает, резко останавливаясь и прячась за ближайшим углом, утаскивая с собой в темноту двести пятнадцатого. Джин-Хо близко-близко стоит к стражнику, чувствуя теперешнее дозволение подобного, тихо шепчет на ухо Хэ-Су, игриво улыбаясь, пока тот ждал, когда путь будет свободен. — Пофантазировать на досуге. Хэ-Су напрягается, голову поворачивая в сторону игрока. Молчит какое-то время, просто и даже лукаво спрашивая: — Ты что, извращенец? Джин-Хо кивает, продолжая улыбаться, но в улыбке той ни грамма искренности. Только разочарование. Он не хотел его показывать, выяснять отношения. Ни к чему. — Еще не понял? Триста сорок пятый легко жмет плечами, сбрасывая дневную усталость с них. — Всякое было. Их переговоры шли в разрез с обстановкой вокруг. Хоть несколько человек и знали, что стражник мог поразвлечься с игроками, но вновь попасться не входило в его планы, нельзя, чтобы перед утренним допросом его видели с тем, от кого у Хэ-Су член встает слишком крепко, чтобы врать об этом. /// Злачное, предсмертное утро, сопровождаемое громогласным оповещением из динамиков. Резкий белый свет, от которого Хэ-Су хотелось блевать спустя столько лет. Время здесь для него — остановилось, застыло. Время здесь — петля, затягивающаяся на его шее. Он не помнил, сколько провел здесь, не помнил, кем был раньше и кем должен быть, кроме машины для убийств. Не помнил, пока размеренно и сосредоточенно не вошел в двести пятнадцатого, не ощутил жар его внутренностей, узость его рта. Перекраив его личность вдоль и поперек, только во время секса Хэ-Су вновь увидел в глазах игрока прежнюю непосредственность, доброту и искренность. Это сбило Хэ-Су с пути. Это сбило в нем все настройки и он впервые боялся переступать порог той маленькой комнатки с камерой и одним стулом. Но очередь неумолимо приближалась, а сердце впервые за несколько лет билось быстрее обычного, то замедляясь, то ускоряясь, то и вовсе пропуская пару ударов, заставляя Хэ-Су нервно прикладывать ладонь к грудной клетке, чтобы ощутить, что он еще жив. Заставляя тяжело и глубоко дышать, лишь бы расправить сжатую диафрагму. Он не сможет соврать. Да и нужно ли это после всего, что случилось? /// — Тьма.

…

— Тьма. — Вы боялись темноты, когда были маленьким? Тьма. — Тьма. — Что вы чувствуете, когда прячетесь под кроватью? Тьма.

тьма?

— Тьма. — Вас держали в ящике, когда создавали? Тьма. — Тьма. — Там было темно? Тьма. — Тьма. — У вас есть темные мысли? Тьма.

ты хотел сказать «любить»?

— Вас запрограммировали с темными мыслями? Тьма. — Тьма. — Вы думаете, это порочно, иметь темные мысли? Тьма.

белый шум. сигнал тревоги.

— Тьма. — Может быть, это пятно разложения, или что-то еще? Тьма. — Тьма. — Кто самый дурной человек из ваших знакомых? Тьма.

…

—…

промолчал вслух?

— Повторяю, кто самый дурной человек из ваших знакомых? Тьма.

пусть скажет это ртом.

рот заполнен негодованием?

сломлен?

— Тьма.

выдавить тяжело.

сколько уже он теплит в душе возможность вернуться?

— Что вы чувствуете, когда кто-то игнорирует вас? Тьма. — Тьма. — От кого вы переняли вашу порочность? Тьма.

скорбь.

тьма?

— Тьма. — На фоне тьмы. Повторите. — На фоне тьмы. — Какую силу вы можете противопоставить тьме? На фоне тьмы.

уязвимость.

он сломлен?

сломлен.

— Как вы думаете, есть ли такая вещь, как зло? На фоне тьмы. — На фоне тьмы. — Вы думаете, что можете защитить людей от тьмы? На фоне тьмы.

…

—… —… — Вы думаете, что можете защитить людей от тьмы? На фоне тьмы. —…

неровный глоток.

спасительный.

предсмертный.

он сломлен.

— Когда в последний раз вы видели звездное небо? На фоне тьмы. —…

на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы. на фоне тьмы.

это его кардиограмма сбоит?

или он сломлен? /// — Ты изменился. — шепчет Чи Ён по дороге к игровой комнате. Джин-Хо рвано пожимает плечами, незаметно оглаживая ночной укус. Все еще болит. — Это он с тобой сделал? Намекает. Постоянно намекает. Двести пятнадцатого выдают синяки под челюстью и на запястьях. Выдает ровная и твердая походка. Выдает желание скрыть следы бесчинств, которыми было усыпано его тело. — Я сам попросил. — отвечает, не чувствуя боле запретности в этой теме, не чувствуя себя лишним и обделенным в этой теме. Но Чи Ён лишь кивает значимо, не утруждая, не нагружая игрока лишними словами. От него сегодня зависела жизнь многих. Её собственная, но за которую та была спокойна — Джин-Хо сказал, что лучший номер в следующей игре это последний. Думала ли она, что сам двести пятнадцатый станет предпоследним? Думала ли она, что Джин-Хо одержим победой и готов ради нее на все? Думала. Пока в зале с, больше дюжины, манекенами, он чувственно и осознанно направился вперед, опережая остальных. Быстро и методично, расстворяя прежний образ Джин-Хо в глазах его подруги. Рассстворяя надежду, светящуюся на хрусталике. Она померкла, обернувшись ядовитым страхом, когда он натянул на исхудавшее тело подвязку с номером «один». Джин-Хо замечает ступор Чи Ён, разочарование на её лице, непонимание. Непонимание, почему двести пятнадцатый намеренно голову в петлю сует. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь… — только бы не выдавать их договоренности, быстро бросила девушка перед тем, как их повели к мосту. Ровной шеренгой, один к одному. И только двое знали, чем все закончится. Джин-Хо не мог прятаться за другими, подвергая их опасности. Ему нужно привлечь внимание ВИП-гостей, и он видел только один способ, как их удивить. Или шокировать. Никто не любит терять любимцев. Джин-Хо чувствовал на себе пристальный взгляд камер, чувствовал напряжение, которое повисло, стоило ему выбрать свой номер. Чувствовал, как запереживали толстосумы, засуетились, жопами на кожаных диванах переминаясь. Джин-Хо почти смешно с этого. Такая нелепая смерть. Такая желанная. /// Хэ-Су метался по своей маленькой комнатке, как смертник перед казнью, как подопытная крыса в клетке. Он точно знал — за ним придут. Он уже приходил. Вел бедолаг на расстрел. Таких всегда было за сезон около десятка. Но никогда он не задавался вопросом, что с ними случилось? Почему они такими стали, почему выбрали людей, а не систему. Сейчас Хэ-Су и сам может ответить. Через скрежет напряженных челюстей, через томительное и кислотное ожидание своей участи. Стук в дверь. Как тихоокеанский разлом. Может, у Хэ-Су даже ребра треснули? Там где не_должно быть сердце. Пикание электронного замка, даерь отворяется, впуская кровянистый и плотный запах мяса. Стражник, с квадратом на маске смирно ожидает, пока триста сорок пятый сдаст оружие и проследует за ним. Второго шанса просить он не в силах. Нельзя говорить без разрешения старшего. Это правило. Нельзя строить планы по захвату игры. Нельзя трахать игроков. Нельзя проявлять эмоции. Нельзя чувствовать себя человеком. — Стражник триста сорок пять, на выход. — строгий механический голос раздражает беспокойные нейроны в мозгу Хэ-Су. Когда они успели такими стать? Когда целовал Джин-Хо, или когда членом по его губам водил? Хэ-Су не спорит, даже не дергается, не пытается сбежать. Только послушно следует на казнь. Как ему казалось. Но розовые коридоры вели его совсем в другую сторону. Не вниз, в самый ад, где каждый день пылает крематорий, сжигая сотни безликих душ, а наверх. Туда, где собирается элита. Туда, где находится коммандный центр. Туда, где на большом экране разворачивается драма. К фронтмену. Ему ни раз поиходилось общаться с ним. Не на прямую, через посредников, телефон и горы трупов, что он оставлял за собой. О том, что выхода у Хэ-Су нет никакого, кроме, как примкнуть к ним. Служить верой и правдой, очищая мир от скверны. Скверной все это время был сам стражник. Хэ-Су проводят в темную и просторную комнату с диваном и огромным экраном. С баром и персидскими коврами. Хэ-Су не был здесь ни разу, и теперь внутри трепетало волнение и радость. Его план приходил в действие сам по себе. Вот он, так близко к фронтмену, цвепляйся в шею и грызи, пока от него не останется кровавых клочков. Но что-то держит его. То ли отсутствие автомата, который у него отобрали перед выходом из комнаты, то ли детское наивное желание разобраться. Задать вопросы. Узнать правду, которая крылась под угловатой маской. — Триста сорок пять… — фронтмен поднимается с дивана, обходит его, поворачиваясь к стражнику лицом. Было понятно, что начальство разочаровано и в неменьшем замешательстве, чем сам Хэ-Су. В голосе чуствовалось беспокойство за любимую игрушку. — Что с тобой происходит? — спрашивает так, будто не изучил записи с его тестов вдоль и поперек, не изучил записи с камер, надеется, что Хэ-Су сам во всем сознается. Но Хэ-Су молчит, как ему и положено. Не двигается. Даже не дышит, лишь бы вернуть своему телу уверенность, скрыть страх, что поселился на стенке глотки и передавливал доступ кислорода. Молчит стоически, храбро, до тех пор, пока фронтмен не сдается. Пока ему не надоедает эта вялотекущая игра. — Я бы не хотел терять такого бойца, как ты. — начинает издалека, подходя ближе, в руках у него бокал с виски, тяжелый такой, с толстыми стенками. Им бы разбить его, фронтмена, самодовольную рожу. Хэ-Су не видел лица, но точно знал, что руководитель ухмылялся. — Я дам тебе последний шанс, — вдруг решает он, кивая другим охранникам. Может, и не вдруг, может, он давно это планировал. — Пройдешь еще один тест. Последний. Хэ-Су должен быть благодарен, но Хэ-Су в ужасе. Он точно знает, что провалит его, как и прошлый. Но вместо короткой расправы, пули в висок, его могут начать пытать. Изводить, проверять прочность остатков стойкости. И если в голову фронтмена просочится идея, что причиной сбоя стражника был Джин-Хо, то убьют обоих. Мучительно, разрушая надежды и смысл жизни. Разрушая то, к чему они оба пришли. Разрушая понятие человечности, только подстверждая, что в этом мире её не осталось. Но перечить Хэ-Су не мог, осторожно и еле заметно кивает, терпит манипуляции, что с ним проводят: крепят датчики сердцебиения, давления, активности мозга, не забыв насильно стянуть маску и перчатки. — Тебе это больше не пригодится. — обещает фронтмен, намекая на скорую смерть. Может, это очередной сюжетный ход ради развлечения ВИПов, и исход давно предопределен? Болеет ли кто-то за него сейчас? Джин-Хо? Это, кажется, все о чем он думал. Ни о жене, ни о ребенке. Только о том, какой номер выбрал е г о игрок. Хэ-Су усадили на диван, не в привычную комнатку метр-на-метр с камерой и сканером сетчатки. Провода стража подключила к ноутбуку, усаживаясь рядом, чтобы считывать и анализировать результаты. Но это ни к чему, тело Хэ-Су само раскроет истинные чувства. Как бы он не старался. /// Джин-Хо подходит к краю обрыва, вниз не смотрит, только вперед, сразу же считая количество стеклянных панелей и его шанс сдохнуть на первой секунде игры. Позади слышны испуганные вздохи и молитвы богам. Но бог покинул это место, власть оставляя жадным до адреналина богачам. Джин-Хо кто-то теребит за рукав кофты, тот оборачивается, замечая позади себя пожилую женщину. Сухая, горбатая, вот-вот развалится. Прямо, как решимость Джин-Хо. — Милок, ты же справишься, да? — спрашивает так, будто двести пятнадцатый Иисус, готовящийся пройти по воде. Джин-Хо оставляет её вопрос без ответа, отворачиваясь. Он не может кого-то обнадеживать. Особенно себя. Его взгляд ловит одну из камер в углу огромного зала, из пугливо-растерянного превращаясь во что-то безумное, довольное тем, что происходит. Он загнал в ловушку и себя, и ВИПов, но вот, кто останется в итоге живым? Игроков просят разуться, Джин-Хо стягивает натирающие ноги кеды, полной стопой чувствуя шершавое покрытие платформы. А тогда? что? а тогда в ступлю врезались мелкие кусочки стекла. кромсали нежную кожу, боли не вызывая. застревали, только пинцетом можно было вытащить. шрамы остались. глубокие. ребристые. гладкие. горячие. скользкие. это было тогда, или сейчас? Мысли Джин-Хо впервые путаются, воспоминания о прошлом впервые сплетаются в одну сеть с настоящим, напоминая, ради чего эта неуклюжая жертва. Напоминая, что искупление, дарованное судьбой, его истинная цель. Джин-Хо вдыхает тяжело, когда таймер начинает отсчет, и волей случая делает шаг в пропасть, выбирая одну из двух клеток. /// — Связаны.

это щелчок. точно он. щелчок затвора пистолета над ухом.

— Связаны. — Что вы чувствуете, держа за руку того, кого любите? Связаны.

связаны.

— Связаны. — Вас учили приставлять палец к пальцу? Связаны.

убивают ли загнанных и больных лошадей после скачек? пробивают ли им голову металлическим штырем?

— Связаны. — Вы жаждете связать с кем-нибудь сердце? Связаны.

они дергаются еще какое-то время, рвутся вперед, отбивая копыта в кровь о стены денника.

— Связаны. — Вам снится связь с кем-либо? Связаны.

борются за жизнь, хрипя и задыхаясь, не понимая бесполезности этих попыток. не понимая своей причастности к системе.

— Связаны. — Что вы чувствуете, держа в руках своего ребёнка? Связаны.

кричат, надрывая связки, пока жизнь не угасает в больших и глубоких глазах, залитых кровью. пока кислород не перестает поступать в мозг.

— Связаны. — Вы чувствуете, что вам чего-то не хватает? Связаны.

пока сердце, большое, четырехкамерное, не перестает качать, не перестает биться в ужасной, дикой агонии.

— Связаны. — Вам нравится быть связанным с чем-то? Связаны.

и жестокость эта свойственна только людям. они хватают палки и продолжают бить окоченевший труп.

и бьют. и бьют. и бьют.

— Связаны. — Что происходит, когда эта связь рвется? Связаны.

режут, кромсают на части, обескровливают, подвешивают за конечности вниз бошкой. потрошат, разделывают. продают.

— Связаны. — Повторите три раза. Клеток, связанных внутри.

а остатки, то, что не пошло в дело, выбрасывают, как кусок затхлого мусора, протекающего через мешок.

сжигают, коптя воздух.

и пепел, оставшийся последней крупицей человечности, перегнивает в чёрстовой и холодной земле.

порождая клетки.

связанных внутри.

— Клеток, связанных внутри. Клеток, связанных внутри. Клеток, связанных внутри. — На этом все. /// Под ступней Джин-Хо чувствуется холод стекла. Какое-то закаленное, а какое-то нет. Ощущая твердое покрытие, что-то заставляет его расслабиться на секунду, но понимание, что это только начало, сильнее скрутило мышцы. Джин-Хо не хочет, или не может шевельнуться. Внутри взрываются адреналиновые бляшки. Сердце не справится с таким количеством крови. жидкость для мыться пола не справится с таким количеством крови. Двести пятнадцатый выпрямляется, глаза закрывая. Не убегает от страшных и мрачных картинок подсознания. Впервые идет к ним навстречу, погружаясь глубже в уголки разума. Действует так, как подсказывает ему желание жить. Или умереть? Боже, как он хочет умереть. Делает еще один шаг вперед под оглушающие нервные вздохи позади. Другим игрокам было выгодно пустить вперед кого-то смелого и умного. Кого-то, кто сможет провести их, освещая путь пылающим сердцем. Они затопчут его, когда время кончится? Еще шаг на угад, теперь на противоположную плиту. Джин-Хо не знает, зачем хмурится и сжимается каждый раз. Наверное, боится ощутить свободное падение. Когда кишки прилипают к диафрагме и кажется, что вот-вот закричишь. Это единственное, что останавливало его, когда в пустоте ночного города он стоял на карнизе окна своего номера в отеле. Ветер раздувал отросшие волосы, ткань занавески приятно колыхалась, касаясь голых ног. Джин-Хо смотрел вниз, точно зная, что самое неприятное в падении — когда легкие сжимаются в желании крикнуть. Поэтому всегда перелезал обратно, возвращаясь в холодную постель. Сейчас отступаать некуда, за ним выстроилась очередь из таких же — боящихся закричать. // Хэ-Су не просят встать, не просят встать к стенке для растрела. Хэ-Су угощают дорогим виски из личной коллекции фронтмена. Чем удостоен он такой благосклонности? Может, держат его только ради забавы? Напоследок повеселить народ. Мужчина в маске садится рядом, ногу на ногу закидывая и откидывается на скрипучую спинку дивана. Жмет на красную кнопочку на пульте и большой экран загорается, едва не ослепляя Хэ-Су. — Я догадываюсь, кто поломал мое лучшее оружие, — тихо начинает фронтмен, неприятно цокая, — но проверить стоит. Он выбирает из списка канал, где в реальном времени транслировалось то, что происходило на игре. Чертов мост. Чертов двести пятнадцатый. Хэ-Су замирает, напрягается, почти рвется вперед, когда видит, что творит Джин-Хо. Он говорил ему идти последним… Что он делает? Хэ-Су еле заметно вглядывается в мелькающую плоскость, замечая, что глаза игрока расслабленно прикрыты и ступает он так, как посчитает нужным. Без лукавства, лжи и манипуляции над другими. Сам вызвался вперед… У стражника внутренности постепенно сползают вниз, оставляя только жгучую и наэлектризованную тревогу. От этого чувства избавляет сдавленный и высокомерный смех фронтмена. Хэ-Су оборачивается на него, даже не пытаясь скрыть жуткую, смертельно-угрожающую обеспокоенность. — Я так и знал… Так выглядит разочарование в своем лучшем творении? Хэ-Су тоже кое-что сотворил. Кое-кого, кто сейчас рискует своей головой, прыгая по стеклу, как пасхальный кролик, хотя раньше сделал бы все, чтобы столкнуть на неправильные клетки того, кого не жалко. Как случилось, что не жалко стало Джин-Хо? — Не только у тебя он вызывает… Трепет в душе. — вдруг отзывается фронтмен. Хэ-Су полагал, что начальник хотел сказать «стояк», но решил сделикатничать зазря. Ведь это и без приукрас понятно, чем именно понравился Джин-Хо ВИПам. — Зачем он вам? — скрывать собственное обострение чувства прекрасного Хэ-Су не стал. Если умирать, то получив ответы. — А тебе? — вопросом на вопрос отвечает фронтмен, кивая в сторону экрана, — Драмы захотелось? Ну так там драма не хуже… Хэ-Су нехотя скашивает взгляд на происходящее на мосту. Какое-то кислое чувство на корне языка вызывало хождение Джин-Хо по мукам. Хотелось блевать от желания спасти его. Или себя? /// Так мало клеток осталось, а первобытный мозг нашептывает, что, чем дальше он идет, тем меньше его шанс на выживание, хоть он и продолжал составлять пятьдесят процентов. Шаг за шагом, стеклянное покрытие трещит под его весом, но не ломается. Джин-Хо еле дышит, осознавая, что от победы и спасения всех игроков осталась одна клетка. Он открывает глаза, впервые за все время решая подумать над выбором. Решая замедлиться. Короткий и непрямой взгляд на таймер:

3:15

Джин-Хо выдыхает отважно, почти отрывая ногу от поверхности, чтобы сделать окончательный выбор. Но… Но? Какое может быть «но» после всего, что случилось? — Стой! — раздается душераздирающий крик позади. Джин-Хо вздрагивает, разворачиваясь: сквозь толпу, перескакивая с клетки на клетку, к нему прогрызала себе путь Чи Ён, не желающая мириться с жертвенностью двести пятнадцатого. — Чи Ён? — в замешательстве спрашивает Джин-Хо, хватая девушку за руки, умещаясь с ней на квадратике метр на метр, разворачиваясь спиной к негодующей публике. — Мы почти победили… Хотелось ему убедить девушку, что все под контролем, но истерика в её глазах твердила об обратном. Крупные слезы текли по щекам, скапливались на остром подбородке солеными гроздьями. — Я не могу позволить тебе рисковать в одиночку… — мокро и вязко шепчет пятнадцатая, осматривая толпу позади Джин-Хо. Те начинали перешептываться, возмущаться, ссылаясь на быстротечность времени. — Но таков мой долг… — оправдывается игрок, дрожащими ладонями стирая с красивого женского лица слезы, — Мой выбор. Смерть — лучшее благо для того, кто познал её через других. Смерть — то, что избавит его от этого чувства, которое он называет тревогой. Смерть — полное и беспросветное ничто, о котором он мечтал еще с первого дня. И желание это не навязано манипуляциями Хэ-Су, не навязано страхом и безысходностью, что струилась кровью по стенам комплекса. Желание это — его. Целиком оформившееся, укоренившееся. Как рак, распозлающееся по отмирающим клеткам. — Ты не обязан… — упрашивает Чи Ён, пытаясь разглядеть в глазах Джин-Хо хоть каплю стремления к жизни, — Ты уже заслужил прощения, заслужил победы… Джин-Хо улыбается тепло, уютно так, расслабленно, мотая головой отрицательно. — На самом деле, нет. Чи Ён не знала, что натворил двести пятнадцатый, не знала, что руки его по локоть в крови, не знала, что единственный настоящий обученый убийца здесь не тот, кто нападал на них во время резни, а он сам. Чи Ён только знала, что кошмары, поглощающие его каждую ночь, потрошившие его сознание, разрушили остатки той гнилой и жестокой личности, которая была т о г д а. Сейчас же он заслуживает быть нужным, заслуживает быть услышанным. Понятым. Любимым. Заслуживает стать героем, простив себя за прошлое. Джин-Хо силится отодвинуть Чи Ён, освобождая себе путь, но та упирается, перехватывает руки игрока, сжимая предплечья сильно-сильно, возвращая к реальности. — Тогда у тебя еще будет время заслужить. — улыбается широко, катастрофически спокойно, переступая черту. Переступая грань чертового стекла. — Еще увидимся, игрок двести пятнадцать. Джин-Хо теряет момент, когда руки Чи Ён толкают его, а сама она отступает назад, маленькой и голой ступней касаясь стекла. И звон его оглушает настолько, что время останавливается. Времени никогда не существовало и не существует сейчас, когда она падает, растворяясь в мелких острых осколках. И в душе её трепещет радость, чувство полета с пятнадцати метров. И на лице её сияет улыбка, которую Джин-Хо старается поймать, протягивая руку. Падает вниз, на колени, что пылали жаром боли, тянется еще ниже, почти хватая тонкие пальчики, но ускользают они так же быстро, как и надежда. Надежда, что жизнь, дарованная ему, еще несет в себе хоть какой-то смысл. Фрактальный, никогда не приходящий в одну точку, размытый и недосягаемый. Джин-Хо кажется, что-то кричит снова. Кажется, это крик того отчаяния, той боли, что сконцентрирована была в его коленных чашечках. Взглядом, заплывшим слезами, провожает горячее и распластавшееся на мокром бетоне тело, которое называл неизвестным ранее и не имеющим значения словом. Друг. она упала. упала? как это? совсем разбилась? это он её убил? топором. /// Хэ-Су теряет дар речи, складывая паззл воедино. Почти вскакивает, чтобы накинуться на фронтмена, но годы дисциплины и выдержки удержали его на месте. Только пальцы длинные, тонкие намертво воткнулись в покрытие дивана. Мягкое, продавливающееся. Поддатливое. Как шея Джин-Хо. На ней остались синяки. — Я понял… — подает грубый хриплый голос Хэ-Су, поворачиваясь к фронтмену лицом, — Это вы решаете, когда игрок ошибется? Начальник сдавленно смеется, вальяжно и размашисто аплодируя. Медленно так, надменно, будто издевается, будто накручивает на свой кулак остатки нервов стражника. — И где же тогда ваше хваленое равенство? — Хэ-Су вскипает, как дешевый чайник с накипью. Срывается с цепи, как бойцовский пес, но охрана быстро хватает его под руки, оттаскивая от ведущего. — Я вас уничтожу… Шипит триста сорок пятый, угрожает, дышит тяжело и загнанно, понимая, что план его не стоит больше ни воны. План его раскрыт и виноват в этом только он сам. Осталось надеяться на преданность и решимость Джин-Хо отвоевать право рулить этим бесстыдным парадом смертей. /// Джин-Хо не сразу приходит в себя, не в силах оторваться от кроваво-красного ничто, растекшегося по полу. Это была она. Та, кто поверила в него. Доверилась. Помогла. Джин-Хо почти плевать на дальнейший исход, он готов нырнуть в пропасть вслед за ней, но голоса и крики позади слились в один жестокий гул. Он неприятно и хлестко бил по спине, заставляя обернуться. — Какого хера ты ждешь? — махала ему руками бабка, которая так боялась проиграть. Пусть проигрывает? Пусть все проиграют? Эфемерный, нереальный выигрыш не стоит загубленных Джин-Хо душ. Не стоит вложенных сил и остатков его времени. Время. Игрок безысходно смотрит на часы. Десять секунд отделяет его и всех, кто позади него от тьмы. Есть ли у них шанс? Он же обещал спасти. Обещал прекратить изматывающие соревнования за жизнь. Поэтому Джин-Хо поднимается с колен, не чувствуя под собой твердости и уверенности. Его сломали. Окончательно разрушили, молоточком простукивая осколки души, расщепляя её на атомы. Был ли вообще смысл бороться? Был ли у него хоть один шанс не прогнуться под давлением системы? Есть ли он у него сейчас? Джин-Хо шагает вперед медленно, не в силах преодолеть временной барьер, мозги превратились в кашу, сложно осознать, сложно вникнуть в эту тугую и склизкую реальность. Перескакивает на уцелевший кусок стекла, вдыхая и выдыхая так громко, что перепонки лопаются. Так медленно, что легкие сдавливает нехваткой кислорода. Шаг. Еще шаг, ступля касается ровной и твердой поверхности, где игрок вновь падает на колени, понимая, что у него получилось. Он прошел. Сам… Почти сам прошел, спасая в с е х. Улыбается победно, сквозь горькие, льющиеся рекой слезы, пока… Пока не осознает, что время на таймере давно вышло. Очередной всплеск звуковой волны окатывает его с ног до головы, Джин-Хо отворачивается от стеклянных брызг, разлетающихся во все стороны. Отворачивается, лишь бы не видеть, как двадцать человек полетели вниз. Лишь бы не видеть своего поражения. Своей никчемности. Своей беспомощности. Нет. У него не было ни единого шанса. /// синий свет заливает комнату. сирены глушат ровный ритм сердца. сейчас его должны поймать. скрутить в бараний рог. или нет? доказательств нет… а тела он сжег. сжег и съел. сжег и съел. сжег и съел. — Игрок двести пятнадцать. — роботизированный, измененный голос доносится откуда-то сбоку. Джин-Хо не поднимает головы. Он виноват. Во всем виноват. — Игрок двести пятнадцать, — повторяется стражник с квадратом на маске, — прошу следовать за мной. Джин-Хо поднимается с пола, колени дрожат, но лицо онемело. Щеки пылают ненавистью, покалывают смирением. Глаза пусты, там больше нет человека. Там больше нет уязвимости. Слабости. Сожаления, раскаяния, надежды. Там пустота. Джин-Хо ведут по пустым коридорам, но куда? На смерть? Награждение? Он справился? Ведь остался совсем один, станут ли они проводить еще одну игру, или смысл и правда был не в играх? Смысл был подчинить игрока системе, только бы он стал мягким, пластичным, как пластилин или полимерная глина. Теперь из Джин-Хо можно слепить что угодно. Теперь Джин-Хо сам по себе оружие, и в неумелых руках оно приведет к краху антиутопичной империи, в которой они живут. Двести пятнадцатого пропускают в темную комнату. Диван, экран, мини-бар. Стражник триста сорок пять. Вот они и встретились вновь. Джин-Хо не знал, что успели выведать у Хэ-Су, боялся даже об этом подумать, но чувствуя длань привелегии на своем плече, не спешит раскрывать рот в бесполезных криках. Не спешит кидаться Хэ-Су на шею, плача и истеря по случаю смерти всех вокруг. Сейчас. Все, или ничего. Игрока подводят ближе к Хэ-Су, оставляя его напротив стражника. Знакомое положение. Кажется, зря он согласился на сотрудничество. — Игрок двести пятнадцать, — фронтмен подходит так омерзительно близко к Джин-Хо, почти вплотную, — Поздравляю с победой. Джин-Хо знает, что должен поклониться, сказать спасибо, забрать деньги и свалить. Только отпустят ли его после того, как Хэ-Су возможно раскололи? В прямом смысле, покопались в его прокисших мозгах. — Осталась еще одна игра… — вдруг напоминает фронтмен, оглядывая нарушителей, — Но так, как все остальные игроки мертвы по твоей глупости, ты сыграешь с триста сорок пятым. Полагаю, вы давно знакомы, может, он даже помогал тебе побеждать… Кто он для тебя? — каверзный вопрос, но Джин-Хо непоколебим, у него больше нет, ради чего кусаться и огрызаться, — Друг, любовник, сокомандник? Джин-Хо молчит, невольно пожимая плечами. Действительно, кто? Хладнокровно переглядывается с Хэ-Су, в попытке выяснить, к чему клонит ведущий. — Ты доверяешь ему, правда? — фронтмен встает позади Джин-Хо, хватая цепкими лапами его хрупкие плечи, сжимает их почти до глухой и рваной боли, — Считаешь, он ради тебя сможет поступиться своим принципам? Игрок болезненно выдыхает и на выдохе этом слышно еле разборчивое «да». Фронтмен издевается, переспрашивая, прося повторить громче для тех, кто следит за ними через камеры, будто смотрят серию сериала. — Да. — громко и твердо отвечает Джин-Хо, видя, как угасает огонь справедливости в глазах Хэ-Су. Обещал ведь, что спасет. Обещал, что убьет, не задумавшись ни на секунду. — Отлично, — воодушевленно произносит фронтмен, освобождая игрока из своей хватки, встает посередине между бунтующими. На переферии зрения Джин-Хо замечает рукоять пистолета. — Вот и проверим. тревожности не существует. он был готов к этому с самого своего рождения — оказаться мясом в колбасе. Фронтмен держит интригу пару секунд, явно злорадствуя, и протягивает заряженный пистолет Хэ-Су. — Хочешь меня уничтожить? Сломить систему? Хочешь восстановить справедливость? — обращается к стражнику, кивая в сторону Джин-Хо, — Пристрели его. Так легко. Пристрели его. Хэ-Су цепенеет, хотя обещал себе не мешкать, если понадобится. Обещал ему. — Да брось, — фронтмен прерывает ступор Хэ-Су, — Зло нужно искоренять от истока… что он имеет ввиду? Стражник чуть прищуривается. Конечно, он в курсе о темных деяниях игрока. Конечно, он в курсе о двойном убийстве. Конечно? о четверном? Джин-Хо в непонимании зажмуривается, смаргивая наваждение в виде черно-белых картинок, мелькающих на дне зрачка. что он сделал? «что я сделал?» В животе моментально леденеет, а пальцы неприятно немееют. Это страх. Он зародился еще тогда, в ванной, перед зеркалом. На лице была кровь и улыбка. кровь и улыбка. Джин-Хо теряется в пространстве, во времени. Теряется, не веря собственным догадкам. — Та-ак… — протягивает фронтмен, — Кажется, до него начинает доходить. Ведущий хмыкает отрезвляюще. Игрок всеми силами заставляет себя вспоминать. Вспомнить. Что он должен вспомнить? Что он вообще помнит? О себе. О прошлой жизни. О детстве, об университете, о работе в Корее. О маме. О сестре. Джин-Хо хотел бы спастись в глазах Хэ-Су, но видит там только тяжелое и металлическое недопонимание. — Ты ведь пробовал, да? — довольный голос фронтмена начинал бесить, — Никогда не задумывался, почему его было так просто запрограммировать? Нет. нет. Только не так. По спине Джин-Хо стекает холодный пот. Он выворачивает собственную память наизнанку. Вытряхивает, как старый ковер, в попытке обнажить связки между прошлым и настоящим. ванная. почему он помнит только ванную? топор в руке тяжелый. хрипы и стоны женские. крики. он убил их. Хэ-Су не осмеливается сказать такое вслух. Язык, высохший без слюны, не поворачивается. Он заставляет себя думать, что их встреча — случайность. — Он уже был запрограммирован. — Джин-Хо теперь понимает точно, что это не вопрос. Это утверждение. Такое горькое, такое соленое. Такое склизкое, бордового оттенка. Такое, что ноги бы подкосились, если бы двести пятнадцатый чувствовал теперь хоть каплю сожаления. Как давно это началось? Был ли он в сознании т о г д а? Был ли он собой? Это его желание? Это его воспоминания? Джин-Хо смотрит на свои руки, но картинка дрожит, расплывается, битые пиксели проскакивают то тут, то там. подошва старых кед тонет в крови. топор падает на кафель звонко, громко, разбивая остатки разума. безразличие в крапинку на гладком лице. он кидает жестокий и безучастный взгляд в зеркало. кровь. и улыбка. быстро пропадает, когда он направляется к выходу, перешагивая тело. еще теплое. маленькое, беззащитное, человеческое. — Ты их убил. — признание Хэ-Су окончательно разрубает, разрывает хрупкую и ничтожную связь между ними, но Джин-Хо молчит. Ему нечего больше сказать, программным кодом не предусмотрено. Незаменимых нет, один ломается, ему на смену приходит другой. Улучшенный, с подкрученными настройками, с обновленным интерфейсом. — Но зачем… — Хэ-Су теряет последние капли доверия и стойкости. Нерушимая стена, железобетон в его костях неумолимо крошится. Стражник почти возвращает себе человеческие черты, теперь уже совсем не понимая мотивов ведущего. Его вопрос был обращен как раз к нему. — Он был нужен нам здесь, но мы должны были проверить, насколько он внушаем. — каждое слово режет Хэ-Су изнутри, — Заодно грязную работенку выполнил. Точка кипения жидкого азота — минус сто девяносто пять градусов. Он дымится и клубится, выпариваясь в атмосферу. У Джин-Хо не было шанса не сломаться. Он уже был сломан. Ровно в ту секунду, когда они встретились в первый раз, на его руках уже была кровь жены и ребенка Хэ-Су. Их жизнь так легко предопределена, что становится смешно. Доверие, такое хрупкое, такое отравляющее. Такое ненужное. — Почему я? — подает голос игрок, чувствуя, как выскальзывает из рук то, что он называл надеждой. Надежда рухнула под весом собственной тяжести на стеклянном мосту. Её разорвало на куски гладким бетоном. — Ким слил тебе важные данные по нашей программе для слежения, только ты смог бы разобрать его маразматичный бред, — поясняет фронтмен, — он считал тебя особенным. особенный. — ты особенный, джин-хо, — теплые руки матери заботливо оглаживали его лицо, — однажды ты изменишь мир. Настолько особенный, что фронтмен приказал пристрелить его. — Но то, как ты повлиял на триста сорок пятого заставило меня слегка пересмотреть приоритеты. Нервный смешок. Не важно с чьих он губ сорвался, важно, что в руках Хэ-Су появился пистолет. он чувствует конец. Игрок вздрагивает, когда темное и холодное дуло направляется ему в лицо. Вот он, кажется. Тот самый момент, которого они оба так ждали. Хэ-Су тяжело и сухо сглатывает, когда сердце болезненно колотится и вертится в грудной клетке.

я на убой, плевать, какой ценой.

ты мой палач, я твой герой.

— Я верю, в этом нет твоей вины, Джин-Хо. — оправдывается Хэ-Су, пальцы его впервые дрожат на курке. Не верит. Глаза застилает ненавить и жажда мести. Джин-Хо понимает, принимает, цепляясь нежной кожей за выставленный и давно устоявшийся в голове якорь. Джин-Хо перестает барахтаться, отдавая себя глубине. Уверенно и пугающе делает шаг навстречу, стараясь не замечать слез в глазах стражника. Не замечать смятения и крутящихся в голове мыслей. стоит ли? Он обещал, что покончит с играми, и не важным кажется жертва, которую придётся принести. Их было много, даже слишком. Хватит. — Стреляй. — шепчет Джин-Хо, моля о пустоте. Он сделал это. Он убил их, дважды. Мать и ребенок. Его злой рок, прошедший через года, его бремя. Его самый страшный грех, за который он готов расплатиться. Предательство плавит уставшее сердце. Сильный и непоколебимый стражник, в которого, может быть, Джин-Хо был влюблен. По-своему, извращенно, похабно. Слишком быстро, чтобы осознать, слишком долго, чтобы не жалеть. Зато сейчас он точно видит, кто перед ним. Его враг, который ни перед чем не остановится, чтобы восстановить справедливость. Кровь за кровь. Поэтому, кажется, что проще закончить все прямо сейчас, под объективами камер, под выжидающим взглядом ведущего. Пока они оба помнят, каково это — быть человеком. Хэ-Су отпечатывает в собственном разуме лицо Джин-Хо прежде, чем нажимает на спусковой крючок. выстрел. Выстрел. Такой громкий. Такой оглушающий, отдающий в руку. Такой идеальный, пуля мягко входит меж бровей. Джин-Хо замертво падает на пол, погружая темную комнату в звенящую тишину. Хэ-Су голову отворачивает, лишь бы не видеть последствий своего решения, какое-то время еще чувствуя вибрацию в запястье. Тишина расстягивает писк в ушах, он не замечает, как стражники входят в комнату. Слишком быстро завертелась реальность вокруг. Слишком быстро вынесли черный гроб с розовым бантом. Он делал это сотни раз. Он сделает это еще. — Игрок двести пятнадцать выбыл. — насмехающийся голос диктора доносится из динамиков. Хэ-Су хотел бы отправиться следом, да пуля была одна. Он обещал оставить её себе. Защитить. Не лучшая ли защита — смерть? Следующее, что видит Хэ-Су, это протянутая маска фронтмена. Стражник поднимает измученный взгляд, впервые видя лицо ведущего. Не менее измученное. — Поздравляю. — хрипло ликует мужчина, — Теперь это твое. Хэ-Су забирает маску, напоследок не упуская возможности сорваться. — Я уничтожу это место. Фронтмен еле слышно ухмыляется, пожимая плечами. — У меня не вышло.