Безысходность

      У Ци Жуна никогда ничего не было, кроме уставшего въевшегося под корку одиночества. А потом появился Гу Цзы и мир вдруг лег прямо в ладони. 1. Безглазый мрак остро лижет тонкие усыпанные неровными трещинами запястья, неожиданно подобравшись так близко, что дыхание вдруг перехватывает и на мгновение кажется, что бесконечное время наконец иссякло. Но иллюзия быстро рассеивается, стоит только тусклым зеленым огонькам вспыхнуть, бодро расплескивая свет по безликому мрачному гроту. Одному из множество таких же безликих и одиноко пустых пещер, погрязших в гулкой непроницаемой тишине. А когда-то в них звенел звонкий детский голос, щедрый и на радостный смех, и на необъяснимый восторг, чье призрачное эхо горько отзывается в сердце. Ци Жун приваливается спиной к ледяным каменным стенам и трещины расползаются выше, плотно подбираясь к горлу. Прикрывает глаза, не чувствуя ни холода, ни боли, ни усталости. Сплошное ни-че-го. Это «ничего» появилось после посещения могилы Гу Цзы — давно почившего от болезни и похороненного в сырой земле. Так давно, что не осталось ни плоти, ни праха. И хотя Ци Жун давно привык к потерям, эта была иной: больнее, чем утрата матери; горше, чем отчуждение старшего царственного брата; страшнее всего, что он когда-либо переживал. Человеческий мальчик глубоко вонзился в его сердце, словно заноза, тлеющая и не дающая покоя. И ему не под силу оказалось избавиться от своей губительной привязанности — да он и не хотел. За свою долгую и тяжёлую жизнь Ци Жун многого не хотел, но мир, как водится, редко принимал его желания во внимание. Может быть, это потому, что хорошего человека из него так и не вышло? Матушка явно была бы разочарована в единственном сыне. Пора ли теперь, стоя на пороге смерти, каяться в своих грехах — как подобает умирающему? Прости, матушка, — думает Ци Жун, погружаясь в тягучий, лихорадочный сон. И снова ему снится Гу Цзы — звонко смеющийся, неугомонный, играющий в догонялки с ворчливой Сюань Цзы, которая нарочно плутает по бесконечным коридорам, позволяя мальчику немного оторваться. А затем он, запыхавшийся и сияющий, бежит к Ци Жуну, карабкается на высокий, неудобный трон и, устроившись у него под боком, прижимается горячим, живым теплом, тут же начиная тараторить, с восхищением рассказывая обо всём подряд. Этому светлому искреннему ребенку пришелся по душе отвратительный Лазурный демон, и ему был нужен плохой человек Ци Жун. Как никому и никогда. Я грешен. Грешнее кого бы там ни было, и мир уже столько раз наказывал меня. Разве не пришло время прощения? Прошу тебя, матушка, помоги своему непутевому а-Жуну, замолви словечко. Я просто хочу встретиться со своим сыном. 2. Вязкий сон медленно тлеет под тяжестью удушающей ауры, врывающиеся в затхлый погруженный в полумрак грот порывом легкого морского ветерка. Ци Жун нехотя разлепляет смоченные непрошеными слезами ресницы и всматривается в расплывчатые очертания вокруг — ему так хотелось остаться навсегда в этой сладкой дреме рядом с ворчащей Сюань Цзы и маленьким весельчаком а-Цзы, — но у реальности, встречающей его до боли знакомыми лицами царственного брата и его неизменного спутника, явно другие планы. Ослепительно прекрасный Се Лянь не изменился ни на миг с последней безрадостной встречи: всё также невероятно прекрасен и самонадеян. Он слегка улыбается и мягко произносит:       — Ты вернулся, — и помедлив, с радостью в голосе добавляет: — Я так рад вновь встретиться.       Когда-то я так ждал этих слов, — думает Ци Жун, ощущая как в груди разливается нестерпимая горечь, и едва слышно спрашивает:       — Зачем ты пришел?       — Чтобы забрать тебя домой, — отвечает царственный брат так легко, что горло сдавливает от мимолетной злой ярости, которая тут же смолкает, оставляя после себя лишь мертвое безразличие.       И это мертвое безразличие говорит голосом Ци Жуна:       — Гу Цзы — мертв. У меня больше нет дома. Ничего нет. Никого нет.       Только стылое страшное одиночество.       Улыбка слетает с губ Се Ляня, словно он улавливает, наконец, этот затхлый смрад смерти, пропитавший и ледяные стены, и темные потолочные своды, и пыльный пол.       — Что с тобой? — спрашивает он и тянется, чтобы коснуться бледной руки, покрытой уродливыми узорами трещин.       Яркое зелёное пламя вспыхивает столь внезапно, что царственный брат отшатывается назад, позволяя оттеснить себя и создать между ними преграду. Это не воля Ци Жуна — он и вовсе не в силах пошевелиться, — но, должно быть, сработало желание самой его силы: защитить и спрятать. Так же, как когда-то в далёком детстве приходилось прятаться самому.       Ци Жун почти готов рассмеяться, поддавшись внезапному, отчаянному веселью, но смех застревает в горле, когда «Собиратель цветов под кровавым дождём» произносит:       — Он умирает, — и что-то такое проскальзывает в его голосе, что остро задевает нутро.       Что-то такое отражается и в глазах Се Ляня — он делает шаг, словно намереваясь обойти пламя, почти жалобно роняя:       — Ци Жун, мы можем помочь.       — Мне не нужна помощь, — скалится в ответ Ци Жун.       Ему не нужна их жалость.       Ему не нужно их спасение.       — Меня тошнит от вас, — выплевывает он, давясь собственной кровью, и снова закрывает глаза.       Единственное, что ему было нужно — Гу Цзы. Но Гу Цзы нет.