Безысходность

             Женщина рыдала, и её слёзы стекали по щекам, скапливаясь на подбородке, словно капли дождя, застывшие на лепестках увядшего цветка. Она цеплялась за подол его ханьфу, изумрудная ткань сминалась под её пальцами, а светлые узоры казались бледными пятнами на фоне её истерзанного лица.       Роскошные складки её собственного ханьфу были беспорядочно разбросаны по полу. Когда-то оно, наверное, выглядело величественно: белый шёлк, тонкая золотая вышивка, багряные рукава, сотканные из лучшего материала. Теперь же всё это казалось неуместным, слишком помпезным на женщине, что, забыв о достоинстве, в отчаянии ползла по полу.       Её волосы были уложены в высокую причёску, но она небрежно рассыпалась — тяжелые тёмные пряди выскальзывали из-под шпилек, падали ей на лицо, прилипали к влажной коже. Несколько золотых заколок, тонко украшенных узорами, всё ещё держались, но их блеск казался тусклым, бессмысленным на фоне её сломленного вида.       — Помогите мне, прошу вас. Пожалуйста. Помогите.       Её голос срывался, почти терялся в дрожащем дыхании.       Он смотрел на неё сверху вниз. Спокойно. Будто перед ним была не живая женщина, а просто ещё одна бесполезная, сломанная вещь.       — Тогда ребёнок в твоей утробе умрёт, — произнёс он равнодушно.       Она подняла на него покрасневшие, затравленные глаза.       — Я не хочу его, — сказала она глухо. — Он мне не нужен.       Он смотрел на неё долго, не двигаясь. Мысли в его голове медленно ворочались, застывая в бесцветной, липкой пустоте. А потом, медленно, незаметно, они начали окрашиваться в светлые оттенки.       — Хорошо, — наконец, сказал он. — Я тебе помогу.

***

      Когда тихий отчаянный скулёж смолк и утроба женщины опустела, на покои опустилась густая, давящая тишина. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом крови, пота и тлеющих благовоний. Сквозь полупрозрачные занавеси мерцал приглушённый свет свечей, дрожащими бликами отражаясь на холодном мраморе.       Безымянная демоница, при жизни бывшая повитухой, едва заметно дрожала. Её пальцы были липкими, под ногтями темнели пятна застывшей крови. Она осторожно передала ему крошечный свёрток, завернутый в мягкие, ещё тёплые ткани. Ребёнок внутри дышал едва слышно, тоненько поскуливал, словно всё ещё боялся разорвать эту неподвижную тишину.       Ци Жун опустил взгляд. Прижал малыша к груди, чувствуя, как слабое, хрупкое тепло проникает сквозь слои одежды. Осторожно заглянул под пелёнку — и увидел крохотное, сморщенное личико. Мальчик смешно морщил нос, его губы дрожали, словно он вот-вот вновь разразится плачем, но вместо этого только негромко пискнул.       Улыбка сама тронула губы. Непривычно, странно. Будто мышцы давно забыли, как двигаться так. В груди что-то затрепетало, едва заметно, но ощутимо.       И пустота — голодная, бездонная пустота, в которой он тонул так долго, — вдруг перестала казаться бескрайней.       Ци Жун опустил голову и мягко коснулся губами лба ребёнка. Тот тут же затих, широко распахнув сияющие глазки. Несколько мгновений он смотрел на него, будто изучая, а затем смешно фыркнул, сморщив крохотный нос.       — Тебя будут звать Жунъян, — прошептал он, сжимая в руках крошечное чудо. — Вмещающий в себе солнце.       Это был его сын.

***

      Сюань Цзы мягко улыбалась, наблюдая за тем, как её господин неуклюже возился с ребёнком, совершенно не умея держать его как следует. Малыш, крошечный и тёплый, с едва ощутимым запахом молока, извивался в его руках, будто пытался сбежать, но в то же время явно искал уютного пристанища. Его крошечные пальчики сжимались в воздухе, ножки ёрзали в свободных складках пелёнки, а из розовых губ срывались смешные звуки — то кряхтение, то недовольное хныканье.       Сюань Цзы едва удержалась от смеха, глядя, как Ци Жун, этот когда-то суровый, измученный господин, растерянно подносит ребёнка ближе, словно изучая загадочный артефакт. И всё же в его движениях уже не было прежней холодной отчуждённости — только осторожность и трепет.       Этот малыш был подобен маленькому солнцу, пробившемуся сквозь вечную серость болот. Когда-то эти земли тонули во мраке, не знавшем рассветов, и их хозяин медленно увядал вместе с ними. Но теперь… Теперь болота наполнялись жизнью.       Сюань Цзы знала: он любим. Даже тот, кто вечно держал себя выше прочих, благородный Ши Уду, уже принялся искать способы сделать ребёнка великим заклинателем. Линвэнь, строгая и мудрая, безмолвно составляла учебные планы, будто заранее предвидя, каким великим этот ребёнок станет. Собиратель цветов под кровавым дождём и небожитель Се Лянь уже позаботились о том, чтобы приобрести всё необходимое для такого крошечного малыша.       Но важнее всего было не это. Важнее было то, что её господин… исцелялся.       Сюань Цзы видела это. Чувствовала каждой клеточкой своей души. С каждым днём его осанка становилась ровнее, взгляд — увереннее. Его руки больше не дрожали от злости и боли. Его сила возвращалась, но не сквозь гнев, а сквозь нечто иное — нечто мягкое, тёплое, живое.       Она наклонилась, осторожно проведя пальцами по пухлой щёчке малыша. Та была бархатистой, упругой, и ребёнок, почувствовав прикосновение, на секунду замер, а потом хихикнул. У неё на глазах господин невольно улыбнулся — не привычной ухмылкой, а искренне, по-настоящему.       Сюань Цзы не могла не радоваться.       Наконец, счастье пришло в их дом.