Безысходность

             Плечи и спина Ци Жуна изуродованы шрамами. Глубокие, неаккуратные, пересекающиеся в хаотичном порядке, они прорезают кожу, как следы ржавых ножей. Некоторые уже побледнели, но есть и те, что ещё воспалены, краснеют, кровоточат, заставляя одежду липнуть к телу. Он чувствует это каждый раз, когда двигается. Они пришли с ним из той человеческой жизни.       Поганной твари поганая смерть — как-то сказал градоначальник Хуа.       Раньше Ци Жун бы из кожи вылез лишь бы отмыться от этих грязных слов (и самым неприятным образом вернуть их владельцу), но сейчас ему было всё равно.       Никто не знает как он умер.       Никто этого не видел.       Он стоит посреди своих покоев, освещённых зелёным мертвенным светом болотных огней. Блуждает взглядом по узорчатым стенам, по тяжёлым занавесям, по темным углам, где притаилась тишина. И невольно сравнивает. С просторными комнатами дворца, где было холодно и пусто. С той крохотной каморкой, где можно было свернуться в комок и слышать, как за тонкими стенами плачет матушка.       Воздуха внезапно становится мало.       Однажды царственная тётка спросила его матушку: почему ты решила вернуться сейчас?             Ци Жун никогда об этом не говорил. Ни о том, насколько твёрдым был пол под разодранной щекой, ни о том, как невыносимо больно было. Как страшно. Как мерзко потом. Как от стыда невозможно становилось дышать, как отчаянно он боялся чужих рук и прикосновений.       С этим Ци Жун научился жить.       Не сразу. Однажды и вовсе просто смирился.       Матушка не смогла. Она забрала его в столицу, забрала во дворец, дала возможность спать в мягкой постели, есть тёплую еду, носить дорогую одежду. Дала ему возможность чувствовать, что он всё ещё человек. Спасла от долгих ночей, полных ненависти к себе, от той слабости, что сжирала изнутри.       Ци Жун был ей благодарен.       Но он бы предпочёл, чтобы она осталась жива. Даже если бы ценой этого были его собственные слёзы.       Потому что во дворце жизнь не стала лучше.       Все говорили, что он похож на своего царственного брата. Но на самом деле, он был похож на матушку — женщину, от которой невозможно было отвести взгляд, даже несмотря на годы тяжёлой жизни. Тётка ей уступала, но брала своё статусом и положением. И тем, что всегда шла на уступки.       Уступки были разными.       Для императора и вовсе безграничными.       К тому времени Ци Жун уже владел смирением. Уже привык к тому, что на него смотрят.       Больно не было.       Мерзко — да.       От такого уже было не отмыться.       Это всё из-за любви, — говорили ему в спину: — Мы вынуждены терпеть это мерзкое отродье только из-за императорской любви.       И были правы: из-за любви ему прощались глупые и отчаянные, а порой и жестокие выходки.       Только не о том человеке они, эти языкастые идиоты, думали, говоря об этой любви.       Но даже её, этой мерзкой грязной любви, он был недостоин.       Итак, как же ты умер, Ци Жун?

***

      Во мраке покоев шелест призрачных крыльев серебряных бабочек звучит, словно чистый звон колокольчиков, тонкий, хрупкий, почти неуловимый. Их слабый, колеблющийся отблеск мерцает на покрытых тонкой россыпью трещин бледных ладонях, и в этих крошечных изъянах притаилась пустота. Стоит моргнуть — и кажется, что она становится глубже, шире, больше.       Разрушение сосуда — естественный процесс. Когда бесконечно расходуешь ци, раз за разом черпаешь из резервов, пока не остается ничего, кроме истончённой оболочки. Демоны бессмертны: они могут менять обличие, вновь и вновь поднимаясь из праха, возвращаясь из тени. Но если уничтожить этот прах — не останется ничего.       Ци Жун медленно вытягивает руку, давая свету упасть на запястье. Трещины тянутся к локтю, исчезая под полами тёмных одежд, пересыхая, как русло реки в сезон засухи. Он не чувствует боли. Только тяжесть, глухую и липкую, оседающую на рёбрах, заполняющую всё пространство внутри. Пустота заглушает чувства, и стирает края эмоций до тусклых, безликих отголосков.       Ему не было больно, когда тёплые пальцы коснулись его руки. Это было чем-то чуждым, неправильным, вызывающим слабое раздражение, словно звук капли, вновь и вновь падающей на камень. Но он вздрогнул, потому что в груди что-то скрутилось, смялось, извиваясь, как сорванный с корней стебель. Это было мерзкое, липкое ощущение — что-то давнее, вытравленное, что должно было исчезнуть, но нет. Оно вспыхнуло слишком резко, слишком ярко.       Хотелось отпрянуть. Закутаться в одеяло, натянуть ткань до подбородка, спрятать ладони, отвернуться. Переждать. Затаиться, как делал всегда, когда...       Уйди. Уйди. Уйди.       Пожалуйста.       Но сил не было.       Ци Жун не смог вырвать холодные пальцы, когда хватка усилилась. Слабый нажим, затем крепче, ещё крепче — будто кто-то проверял, насколько можно сдавить, прежде чем что-то сломается. Суставы напряглись, кожа побелела под чужими пальцами, но он даже не вздрогнул. Острая, неприятная вспышка на миг прорезала глухую, затхлую пустоту, но тут же потонула в вязком, безразличном омуте.       Какая разница, насколько болезненно это прикосновение, если под кожей ничего нет?       Ни жара, ни холода, ни дрожи. Только ощущение давления — как если бы держали не его руку, а высушенную оболочку, которую можно сжать, смять, разорвать пополам, и всё, что останется внутри, — лишь серая, рассыпчатая тень.       Сосуд истощён. Ци выжжена дотла. Пустота вгрызлась глубже, чем чужие пальцы в его запястье, и от неё нельзя вырваться.       Но вот мгновение — и она дрогнула.       Тёплые губы мягко коснулись запястья. Осторожно, медленно, будто давая время привыкнуть к ощущению. Затем снова — чуть выше, касаясь кожи там, где тянулись тонкие трещины. Пустота внутри едва заметно сжалась, будто отвечая на прикосновение. Тонкие линии на запястье поблекли, начали исчезать, и что-то в груди скрутились в болезненный, чуждый комок.       Сосуд восстанавливался.       Ци Жун резко вскинул взгляд. В полумраке покоев его встретил насмешливый, чуть прищуренный глаз.       — Что ты делаешь? — голос сорвался, прозвучал хрипло, неуверенно, жалко.       Зачем?       Вопрос застыл в воздухе, оседая между ними, но Хуа Чен не дал ему прозвучать.       — Тебе больно, — сказал он просто, как что-то очевидное. А потом склонился ближе.       Коснулся его губ.       Ци Жун подавился воздухом. В груди что-то дрогнуло, но не было ни страха, ни отвращения — только глухое, настороженное ожидание. Поцелуй был лёгким, осторожным, тёплым. Чужая близость не вызывала паники, не была требовательной, не оставляла на коже липкого следа. Это было странно.       Никто никогда не целовал его так.       Он знал только чужую жадность, горячие, рваные поцелуи, требовательные, от которых хотелось зажмуриться и исчезнуть. Это же… это было другим.       Хуа Чен отстранился, и в его взгляде было что-то непонятное, что-то, от чего внутри поднялась глухая тревога.       — Больше больно не будет, — сказал он.       Ци Жун не поверил.       Боль была с ним с самого рождения и никогда не уходила.       Разве существовала жизнь без боли?       Ци Жун не знал такой жизни.       Он был не достоин такой жизни.       Ци Жун посмотрел вниз, на их с Хуа Ченом сцепленные руки, на светлую кожу своих ладоней, на алые рукава чужого одеяния.       Он оттолкнул его. Почти мягко. Почти с сожалением.       — Мне больше нечем платить, — сказал он. Голос был ровным, но за этой ровностью скрывалось что-то ломкое, почти хрупкое. — Гу Цзы мёртв, а больше никого у меня нет. Понимаешь?       Что ты ещё можешь у меня забрать?       Пальцы на его запястьях дрогнули, и в следующее мгновение Хуа Чен схватил его за плечи. Рывок, короткий, грубый, заставивший Ци Жуна вздрогнуть.       — Нет, — голос был жёстким, полным сдержанной злости. — Очнись. У тебя есть гэгэ, есть Ши Уду с братом, Линвэнь, Сюань Цзы, есть я. Ты нам нужен.       Нужен.       Ци Жун знал, что значит быть нужным. Он был нужен Гу Цзы. Искренне. По-настоящему. И не смог его защитить.       Он рассмеялся. Смех срывался, звучал как-то глухо, будто соскальзывая с языка через силу. Но затем застыл.       — Ты делал мне больно все эти 800 лет за то, что я однажды сделал больно тебе и за мою злость на Се Ляня.        Царственный брат бросил меня, когда я нуждался в нём больше всего, хотя я любил его и был готов отдать ради него свою жизнь.       Мне всё равно, нужен ли я вам.       Мне не нужен никто.