Тело, которое разрушает

В комнате было холодно, хотя батареи едва слышно постукивали. На письменном столе стояла недопитая кружка черного кофе, а свет лампы, словно уставший, выцеживал до того мрачные тени из углов. Мгновение, и квартира Ставрогина казалась застывшей во времени, будто бы некогда раньше она и не была покинута, все те же высокие потолки, вид которых отличал от здешних наличие резных трещин, сходивших на протяжную паутину. Потускневший свет лампы, отчаянно цеплялся за изношенные потолки оставляя неприятный след на стенах, облупившихся и выцветших от старости. В углу возвышался громадный шкаф, из темного дерева, скрипящий под тяжестью давно нетронутых книг и еще более древнего, неприлично пыльного фарфорового сервиза. Который, как принято в любой русской семье держался на «особый случай». Чай в него никто не наливал, гостей никогда не встречал – разве что пыль собирал с профессиональным усердием. Он выглядел так, словно мечтал о светской жизни вне стеклянной клетки – официальных приемах, дамах в шелках, разговоров о личном и вовсе неприличном. Но вместо этого его судьба свелась к тому, чтобы годами стоять в шкафу, и быть немым свидетелем смены поколений, хозяйской апатии и повседневной бытовухи. Стол в центре комнаты был завален мелочами, пустые чашки, которым явно завидовал наш тоскующий друг напротив, бумажные обрывки, на краях которых беглым, но каллиграфическим подчерком были оставлены чьи-то адреса, причем некоторые из которых были перенесены по нескольку раз, что явно свидетельствовало о важности написанного. И над всем этим амплуа витал особый запах – смесь застоявшегося, спертого воздуха, пыли и легкого намека на табак. - Курите, Николай Всеволодович? – Верховенский протянул руку с папиросой едва заметно улыбаясь. В его словах всегда сохранялась некая издевка, едва ощутимая, но постоянная. Его худые, чуть дрожащие пальцы сжимались, и не дождавшись ответа тот вновь затянулся. - Нет - ответил Ставрогин коротко, дав точную уверенность в его незаинтересованности сие действием собеседнику. - Напрасно, курение, говорят, помогает утолить голод - произнес тот, выдыхая очередную порцию дыма, наполняя комнату терпким запахом табака. Говорил, как и прежде уверенно, расслабляясь, медленно растягивая слова, словно наслаждаясь каждым из них. - Голод? Ты теперь даешь советы по здоровью? Впрочем, почему меня это удивляет… Верховенский, не подав ни малейшего виду, смотрит на него сквозь тучное облако дыма, будто бы изначально ожидал этого ответа, тщательно продумав будущий ответ. - Скорее, личный опыт описываю. Я ведь больше не ем, Николай Всеволодович, - отстраняясь от зрительного контакта, подбирает нужные слова – Просто...решил, что мне это больше не нужно. Ставрогин отвечает не сразу. Он обводит периметр комнаты взглядом, словно ищет в ней что-то, что могло бы развеять этот, абсолютно абсурдный разговор. Но ничего подходящего нет – только все та же пыль, тот же старый сервиз на полке и нервно мигающая лампа. -Вон оно как. Не ешь значит…Звучит как очередная глупая философия. Что за бес тебя посетил на этот раз? Верховенский снова улыбается, словно все его существование заключается в одной единственной цели – вывести Ставрогина из без того шаткого положения равновесия. С чем тот, отнюдь превосходно справляется. - Ты не понимаешь, Ник. Это не философия. Это освобождение. Освобождение от глупых принципов. Еда – это всего лишь потребность, тягостная, низменная. Стоит лишь позволить ей диктовать свои правила, и ты ее раб. Если же сможешь от нее отказаться, то становишься свободным. А свобода – разве не то, к чему мы стремились? -, русый произносил свою речь все в том же, диктаторском тоне, придавая каждому слову особую эмоциональную окраску, разводя при этом руками. - Мы стремились к разным вещам, Петр. И твоя «свобода» скорее выглядит как добровольное рабство, собственная одержимость и безумство, что одурманило твою больную головушку. - Знаешь ли, я не привык быть заложником правил. Быть в плену собственного тела. Оно – лишь оболочка, которую мы надеваем каждодневно, пряча под ней всего себя. Всегда можно заставить его подчиниться. Заставить играть по своим правилам! И..! -резко встав с места, направляясь в сторону собеседника уверенно двинулся тот. Однако тело предательски подвело его, словно забылось в естественных границах, находясь в до боли тесном вакууме. Сделав лишь шаг, он качнулся, и взгляд его стал мутным и притупленным, как если бы секунду назад что-то внезапно затмило его рассудок. -Держу!,- внезапная хватка успела удержать колеблющее, казалось бы совсем ничего не весящее худощавое тело. Как перо на ветру – тонкое и бессильное, но держится. - Посмотри на себя, ты уже в плену своих идей! Совсем с ума сошел?, – произнес он, силнее сжимая плечи Петра, словно пытаясь пробудить его…Или вернее сказать образумить. Глаза Ставрогина горели, его взгляд был строг, а руки не собирались ослаблять хватку. -Отпусти,- прошептал тот. Но брюнет не отпускал. -Ты не бог, и не бес. Ты не бессмертен, не можешь жить на пустых идеях, которые так крепко засели в твою голову. Ты – человек, и твоя задача крайне проста: жить, питаться, светиться от радости и будь уж добр, спать. А все остальное – лишь обреченная игра с собственной жизнью. Видя безразличие в глазах товарища, Ставрогин резко схватил Верховенского за воротник, его пальцы, будто железные клещи вцепились в ткань, сжимая ее так, что у Петра задрожали плечи. Тот отчаянно пытался выровнять дыхание, но с каждым судорожным вдохом воздух будто становился тяжелее, ускользал из лёгких, не принося облегчения. Ощущение удушья накатывало волной, заставляя его грудь сжиматься от паники, а каждое усилие наполнить лёгкие кислородом оборачивалось пустотой и болью. Руки, сомкнувшиеся на его шее, словно стальные оковы, только усиливали хватку, не оставляя ни единого шанса вырваться, не то чтобы произнести хоть слова. Притянув революционера ближе, можно сказать, практически вдавливая того в бетонную поверхность, хищник приблизил свое лицо к нему, стараясь сохранить зрительный контакт. Целью было не просто быть услышанным – быть понятым. -Идиот! Какой же ты идиот! Ты убиваешь себя с каждым днем! Ты хоть понимаешь, чем это может обернуться?— его слова звучали как выстрелы, а взгляд прожигал Петра, но в этом огне не было настоящей заботы — лишь холодное раздражение, смешанное с презрением. Это был не гнев друга, пытающегося спасти, а скорее бессильная злоба человека, который не мог понять, как можно так легко позволять себе умирать. Петр все еще старался усмерить дыхание, но с каждым вздохом кислорода становилось все меньше, а сила, с которой чужие руки сжимаются - все больше. Шея горела от напряжения, а вокруг всё медленно начинало меркнуть. Петр чувствовал, как силы покидают его, как мышцы ослабевают, а тело будто перестаёт принадлежать ему самому. Каждая новая попытка вдохнуть становилась всё более отчаянной и всё более бесполезной, словно воздух перестал существовать вовсе. -Отпусти меня... Ты совсем... Ты... - прохрипел он. Дрожащие руки с отчаянной настойчивостью пыталась оттолкнуть Ставрогина, цепляясь за его запястья. Ставрогин не выдержал. Его взгляд, полный раздражения и гнева, потемнел. Его лицо застыло в холодной ярости, взгляд, который он бросил на Верховского, был полон презрения - Хватит! - глухой звук удара разорвал тишину. Верховенский откинулся назад, как марионетка на ниточке. Его тело скользнуло со стены и рухнуло на пол. Глаза его закрылись, слабое, сбивчивое дыхание стало едва заметным. Несколько мгновений Ставрогин продолжал стоять, тяжело дыша, наблюдая за неподвижным телом. Он сам не сразу понял, что сделал. В его пальцах всё ещё дрожала ярость, но, посмотрев на Верховского, он внезапно сменился в лице, постепенно осознавая все происходящее. Тишина в комнате стала гнетущей, как будто сама атмосфера застыла в ожидании. ... - mon Pierre?..