Тело, которое разрушает

«Никто из нас не живет, все мы обманываем себя» Квартира тонула в густой, вязкой темноте раннего утра, словно сама матушка-ночь не спешила покидать это место. Узкие полосы солнечного света пробивались сквозь щели неплотно закрытых штор, неохотно разрезая глухую полутьму, словно боялись нарушить застывшее безмолвие комнаты. В этом странном спокойствии свежий утренний воздух, просочившийся через приоткрытую форточку, казался неуместным. Он приносил с собой напоминание о мире за пределами этих стен — мире, которому давно уже не было дела до того, что произошло здесь. Мире, слишком живым для них двоих Ставрогин стоял у окна, неподвижный, как статуя, устремив взгляд куда-то вдаль, за горизонт города, абсолютно погруженный в мучительный диалог с самим собой. Казалось, он ждал чего-то или даже кого-то. Но на деле – никому не было дела до его присутствия, как, впрочем, и до его отсутствия. Никому. Никому, кроме того, кто сейчас неподвижно заполняет пустоту чужой кровати в другой части комнаты. Его мысли вновь и вновь возвращались к этому хрупкому телу, которое он мог лицезреть, едва взглянув через приоткрытую дверь спальни. Не каждый раз приходиться видеть подобную картину. Благодарить или молиться? Рубашка была безнадежно смята, воротник перекошен набок, а один рукав чуть приспущен, и уж больно всем своим видом можно было с уверенностью подумать о прекрасной проведенной ночи с еще более прелестной дамой, что так страстно потрепала его. Рука, сжатая в кулак, казалась перетянутой не болью, а чем-то куда более мучительным — знакомыми, назойливыми руками, что так не покидали голову. Волосы в беспорядке торчали во все стороны, как свидетельство прошедшей бессонной ночи, и всё это лишь усиливало ощущение внутреннего разлада. Но разве это имело значение? Он был дома, наедине с собой, а значит, не нужно было скрывать разруху, которая разрослась внутри него. Правда, сейчас она казалась невыносимой. Мысли в его голове кружились хаотично, жгли и терзали, будто с каждой секундой пожирали ещё одну часть его рассудка. Ставрогин чуть отстранился от окна, облокотившись спиной на холодный подоконник, и сдавленно выдохнул. Его голос прозвучал неожиданно громко в этой гнетущей тишине, хотя казалось, что он едва приоткрыл губ. — Я снова потерял контроль перед ним… — Губы дрогнули, и он устало провёл рукой по лицу. Он опустил голову, словно пытаясь спрятаться от своих же слов, - Верховенский – ты моё проклятие, неоперабельная опухоль, с каждым днём разъедающая меня изнутри. Прерывая напряжённую, удушливую атмосферу, взгляд Ставрогина зацепился за до боли знакомый предмет, оставленный на краю стола. ...Папироса Та самая, что ещё вчера красовалась в руках его бестии, с вызывающей грацией водившего её к губам. Его пальцы замерли на мгновение, прежде чем нерешительно поднять эту ничтожную вещицу. Казалось, что папироса всё ещё хранит тепло чужих рук, а на её поверхности невидимым отпечатком остался весь ее хозяин, которого все не мог вычеркнуть из своей памяти. Ставрогин медленно поднёс её к губам, зажёг огонь и сделал глубокую тягу, словно стараясь вдохнуть не просто дым, но саму суть того, кого сейчас не было рядом. Горьковатый вкус коснулся его языка, но в голове он ощущал лишь фантомное присутствие другого. Перед внутренним взором возникли сцены из вчерашнего вечера — как чужие губы обнимали этот самый край, как тонкие пальцы небрежно прижимали её. Как сквозь одурманенный дым на него смотрели эти, до боли нежные и искренние глаза. Его мысли тяжело заворачивались в спираль, когда он осознавал эту близость, почти интимную. Папироса была связью, мостом к тому, кто отравлял его существование своим влиянием, и всё же он не смог отбросить её в сторону. Сделав ещё одну тягу, он закрыл глаза, будто пытаясь почувствовать на себе чужое дыхание. Ставрогин замер, почувствовав, как начинает отрезвлять его разум. Он взглянул на папиросу в своей руке, будто не узнавая собственных действий. Что же он делает? Какой в этом смысл? Внезапный страх охватил его, тяжёлый и липкий, как поглощающий туман. Мысли о Верховенском, которые только что заполняли каждую клетку его сознания, теперь начали пугать его своей навязчивостью. Он не мог позволить себе остаться. Не мог позволить себе столкнуться с ним сейчас. Сжав папиросу в руке до хруста, он бросил её на стол, а затем, быстро поднявшись, произнёс, стараясь сделать голос равнодушным, на деле же внушая самому себе: -Нужно проветриться. Ставрогин направился к двери, не оглядываясь. В голове всё громче гремел отголосок его собственных мыслей, и он ощущал, что, оставшись здесь ещё хоть на минуту, окончательно утратит контроль. Только.. Ставрогин задержался на мгновение, оставив на столе кое-что, что могло бы быть полезным для проснувшегося. Его жест был холоден и уверен, как всегда, но за этим скрывалась некая незаметная забота, которую он едва ли мог себе признать.