immersed

Тени пахнут сладким тлением. Ваниль просыпается не от страха и не от боли, а от чего-то более зловещего — от ощущения чужого присутствия, вплетенного в его дыхание, в ритм его сердца, в сам воздух, пропитанный приглушенной мерзостью. Он уже был тут. Эта мысль растекается по сознанию, словно ртуть, но слишком медленно, слишком ядовито. Пространство вокруг дышит темнотой, завитки теней переплетаются под его пальцами, пока он, пошатываясь, поднимается на ноги. Гравитация здесь не совсем правильная — неуловимо тяжелая, почти липкая, она будто уговаривает остаться, задержаться, не уходить. Голова трещит от звона, тонких искаженных звуков, которых на самом деле нет. Шум в ушах — как чей-то невидимый смех, обволакивающий, проникающий под кожу. Глаза его слегка мутны, взгляд — рассеян, словно он смотрит через запотевшее стекло. Ваниль пытается сфокусироваться, но комната вокруг него кажется слишком знакомой, слишком чужой одновременно, как воспоминание, которое ты знаешь, но не хочешь признавать. Слишком близко, слишком внезапно, слишком неизбежно. Ваниль инстинктивно делает шаг назад, но земля, будь она проклята, отказывается быть твердой, и он падает, неуклюже, нелепо. Трикстер не двигается. Просто смотрит. И это хуже, чем падение. Его взгляд — отточенный, хищный, почти насмешливый. Он изучает его не как личность, а как нечто более пластичное, более удобное — вещь, предмет, произведение искусства, которое вот-вот будет разобрано по костям. Он мог бы протянуть руку, помочь, но не делает этого. Ждет. Ваниль стиснул зубы, медленно поднимаясь, ощущая, как темнота здесь вплетается в его движения. Он чувствует себя по-другому. Не таким, каким был. Что-то изменилось. Он замечает это, когда опускает взгляд. Его привычная, священная белизна теперь затенена — словно кто-то выжал из него свет, оставив только блеклый, грязный отпечаток прошлого. Черные узоры вползают на ткань, как запоздалая коррозия. Одежда больше не символ чистоты — теперь это нечто иное, более честное, более соответствующее месту, в которое он попал. Шэдоу замечает перемены первым, и его улыбка становится еще шире. — Хороший костюмчик, — голос шелковистый, безразличный, но его пальцы слегка двигаются, будто он хочет дотронуться. Ваниль напрягается, скрещивает руки на груди, пытаясь не поддаваться давлению, которое давным-давно поселилось в его костях. Его глаза, еще не до конца привыкшие к происходящему, поднимаются на Трикстера. — Что я тут забыл? Он спрашивает спокойно, ровно. Так, будто еще имеет право что-то спрашивать. Шэдоу медленно моргает. Смех расползается по его губам лениво, тягуче, как мед. Он не отвечает сразу, потому что может позволить себе не отвечать. Его тишина — это язык, и Ванилла его понимает слишком хорошо. — Разве это не очевидно? — он наклоняет голову, его голос — шелест страниц, которые уже давно написаны. — Я тут — чтоб провести тебе экскурсию. Он делает шаг вперед. — Можешь считать это приглашением. Его движения неторопливы, но в них есть нечто скрытое — нечто, что не называется словами. Он не держит Ваниллу, не сковывает его, не угрожает. Он просто существует рядом, но этого более чем достаточно, чтобы другой чувствовал, как воздух сжимается вокруг него. Это не заточение, это гораздо хуже — желание иметь, и оно не требует кандалов. Тени обнимают его, как любящий палач. Лекарь осматривается почти лениво, с заученной небрежностью, которая только притворяется равнодушием. Он был здесь раньше, но он не знает этого места, не чувствует его под кожей, не может назвать его своим, и, что самое ужасное, не может сбежать от его дыхания. Все здесь пропитано чужим присутствием — не запахом, не светом, не тенями, а именно присутствием, которое проникает в легкие вместе с каждым вдохом. Оно незримое, неслышимое, но оно здесь, и оно на него смотрит. — Экскурсия, серьезно? Голос его звучит не так, как должен. Слова даются ему легко, но внутри них живет сомнение — крошечное, почти незаметное, но Шэдоу улавливает его, безошибочно. — Я могу просто уйти. Сейчас. Уйти. Ваниль делает пробный шаг назад. И замолкает. Шаг. Еще один. Глаза Шута не меняются, но в них есть что-то неуловимое — что-то, что говорит больше, чем любая улыбка. Ваниль чувствует этот взгляд, кожей, позвоночником, ритмом сердца. Он шаг за шагом отступает назад, и это почти комично — его настороженность, его проверка, его детские игры в независимость. Он ускоряет шаг, еще быстрее, чувствует, как приближается к выходу. Он даже не оборачивается. И когда он уже делает последний шаг — реальность словно заканчивается. Нити — невидимые, но бесконечно реальные — впиваются в его талию, как жадные, голодные пальцы. Они не тянут, нет. Они не дергают его, не срывают с места. Они возвращают. Возвращают его так, будто он никогда и не уходил. Возвращают его так, будто он и не мог уйти. Возвращают его туда, где он и должен быть. Он не понимает, как это произошло. Все, что он осознает — это как воздух сжимается вокруг него, как нити оплетают его тело, как в следующее мгновение он уже стоит там, где хотел бы не стоять. Милк смотрит на него. Не строго. Не сердито. Он смотрит, как на глупого ребенка, который решил испытать судьбу. Цокает языком, чуть склонив голову набок, и звук этот звучит громче, чем должен. — Куда же ты собрался. — его голос — ласковая насмешка, шелк, сотканный из колючек. — Ты действительно поверил, что у тебя есть выбор? Выбор. Слово, которое ничего не значит. Из уст бесконечного лжеца оно звучит как непродуманная шутка. Ваниль хочет сказать что-то, но не успевает. Нити вновь появляются из ниоткуда, вырастают из самого воздуха, из его собственного дыхания, скользят по коже, приподнимают его подбородок. Он не дышит. Шипит, пытается отстраниться, но они держат крепко, словно всегда были частью него. Шэдоу улыбается. Улыбка его — это нечто хищное, нечто терпеливое, нечто такое, что не нуждается в спешке. Острые клыки слегка обнажены, но это не угроза. Это напоминание. Арлекин смакует каждую секунду. Ванилла — такой нелепый, такой жалкий в своем бессилии, такой прекрасный в этом тонком равновесии между покорностью и сопротивлением. Арлекин любит это ощущение. Ощущение того, что перед ним что-то живое, теплое, нервное, что-то, что можно приручить, сломать, сделать своим. Лекарь дышит часто, но не от страха. От злости, от раздражения, от осознания того, что он вновь стал частью чужой игры. Он прищуривается, словно хочет прожечь взглядом насквозь, но разве можно прожечь того, кто сам состоит из теней? Кто сам — темнота, которая гнездится в уголках сознания, прячется за углом, пронзает сердце ледяными иглами удовольствия? Шут улыбается, беззвучно, ухмылка эта — насмешка, притворная доброжелательность, в которой больше яда, чем в самых черных чарках старого вина. Он наклоняется, и в этом мраке теплые губы скользят по чужим. Поцелуй — не ласковый, не нежный, никак нет. В нем нет ни капли обещаний, нет ни тени заботы. Это поцелуй-хватка, поцелуй-запрет, тактильность — которая не спрашивает разрешения. Древний не хочет делать из себя добровольную зверушку для темных дел, скуля в тени. Он тянется ближе, почти покорно, почти смиренно, но лишь затем, чтобы в следующий миг впиться зубами в чужой язык, чувствуя на губах вкус чужой тьмы, обжигающий, острый, незнакомый. Арлекин шипит. В его глазах мелькает что-то странное, что-то первобытное, но это лишь на миг. Уже через секунду он цыкает языком, отстраняясь, словно укрощает себя, отказывается от чего-то, что могло бы случиться, но не случится. Ваниль, тяжело дыша, облизывает губы и усмехается, склонив голову, разглядывая Шута с каким-то лихорадочным интересом, словно изучая нечто неизведанное, но до ужаса любопытное. Милку же не нравится перспектива брать Ваниллу на полу. — Какой грех. — лениво, почти мечтательно думает Шэдоу, бросая взгляд на свой трон. Но затем вспоминает, что ему совершенно плевать на грехи. Он резко выпрямляется, и Ваниль даже не успевает понять, что произошло, как его тело снова перехватывают витиеватые создания. Они змеятся по его запястьям, впиваются в кожу тонкими кольцами, будто ласковая казнь, будто сдержанное обещание боли. Он шевелится, протестует, хмурится. — У меня ноги есть, если что. — ворчит он, раздраженно, с тенью ехидства в голосе. Его не слушают. Нити держат крепко, они не позволяют ему ни шагнуть, ни вздохнуть свободно. Они пульсируют, словно живые, горячие, темные, и в их прикосновении есть что-то, что заставляет кровь закипать под кожей. Трикстер не торопится. Он смакует мгновение. Величественно, неторопливо он садится на свой трон, и королевство вокруг дрожит от его присутствия. Он излучает власть, пропитан ею, дышит ею. Это его королевство, его сцена, его театр. Он притягивает Ваниль к себе, легко, небрежно, словно того весом и нет, словно это просто игра, просто забава. Он не падает. Его роняют. Обманщик комкает меж пальцев одежду и ведёт ладонями по спине, прощупывая позвонки. А потом рывком затаскивает парнишку к себе, усаживая на бёдра, обхватывает крепко за талию и сжимает едва ли не до хруста в рёбрах, словно напоминая, кто здесь хозяин, а кто — лишь развлечение, лишь марионетка, лишь очередная игрушка в умелых руках кукловода. Ваниль не хочет признавать, что его дыхание сбивается. Он не хочет думать о том, что в этом прикосновении есть что-то болезненно манящее. Темная завеса спадает медленно, смоляной шелк ее соткан из тончайшего, липкого обмана, что прилипает к коже, растекаясь по ней чернильными пятнами. Древний не жалуется. Зачем? Он — змея в руках заклинателя, змея, что сама плетет свой танец вокруг чужих пальцев, плотно оплетает их, жадно прижимается телом, дразня, искушая, губя. Он знает, что его хотят. О, он из тех созданий, что слышат зов чужой жажды даже в приглушенном дыхании, даже в замершем на полувздохе воздухе. Он чувствует это в каждом случайном касании, в каждом чуть дольше задержанном взгляде, в каждом сжатии пальцев на его коже. Он знает. И он использует это так же мастерски, как искусный вор использует тонкие пальцы для выманивания золотых монет. Разница лишь в том, что Ваниль не крадет — он предлагает себя сам. Он нагибает голову, склоняясь к плечу Арлекина, его губы — это бархат с ядовитой начинкой, они касаются бледной кожи, оставляя на ней привкус призрачного пламени. Огонь, сотканный из ледяных игл. Обжигающий холод. Шэдоу дышит чуть глубже, чуть реже, едва заметное движение век, чуть подрагивающие ресницы — так умирающие звезды моргают перед своим падением. Его руки сжимаются на хрупком теле, сжимаются так крепко, что синяки наверняка расцветут темными цветами на чужой коже. Лекарь тихо хихикает в шею, чувствуя, как под его кожей заполыхали невидимые нити чужой ярости, голода, чего-то, что еще не обрело название. Он извивается, будто прося большего, будто проверяя границы дозволенного, и Шут наблюдает за этим движением так, как зверь наблюдает за жертвой перед прыжком. Хочет оставить не только синяки, хочет, чтоб на всем его вселенском существовании было написано кому он принадлежит. О, он еще насладится этим. Холодные пальцы скользят под тонкую ткань ризы, пробираясь под нее, будто тени, что нашли лазейку сквозь оконные щели. Они касаются впалого живота, оставляя на коже ледяные дорожки. — Ты хуже, чем труп. — шепчет Ваниль с притворной жалобой, почти мурлыча, и изгибается под этим прикосновением, словно ему все же нравится этот холод. — Конечно, хуже, — усмехается Трикстер. Его голос — шелест крыльев ночных мотыльков, что слепо бьются о пламя свечи, а потом сгорают. — Трупы хотя бы не двигаются. Пальцы поднимаются выше, скользят по груди, по ребрам, едва ощутимо царапают кожу ногтями, и Ваниль задерживает дыхание, но не отводит взгляда.  Тот лишь сильнее сжимает его, чуть наклоняется ближе, так, чтобы дыхание щекотало чужую кожу, шепча. — Ты используешь такие отчаянные попытки выбраться, знаешь? Я не верю. — Знаю. — И ты не уйдешь. — Не уйду. Под свободными одеяниями скрывалось подтянутое стройное тело. Бледная кожа в тусклом свете ламп и свечей кажется ещё более белой, словно тонкая эфемерная оболочка, натянутая на гибкое тело змеи. Хочется исследовать каждый уголок этого тела, каждый выступающий мускул, косточку или впадинку. Голыми руками вскрыть грудную клетку, с жутким хрустом ломая ребра, и погрузиться пальцами в дрожащие легкие. Ощупать гортань, сунуть пальцы дальше в глотку, к основанию паршивого языка, способного обжечь одним лишь словом. А после сжать живое сердце в кулаке пока оно не разорвется, не станет бесформенным и сочащимся кровью куском мяса. Они смотрят друг другу в глаза так долго, что этот взгляд становится чем-то живым, чем-то почти осязаемым. Как тончайшая паутина, сплетенная из бесконечных намеков и несказанных слов, этот взгляд тянется между ними, связывает, душит, стягивает теснее, чем любые нити. Им так не положено. Ваниль прищуривается, лениво, с каким-то странным удовольствием наблюдая за тем, как чужие глаза мерцают в тусклом свете. В этом взгляде — что-то ненасытное, что-то с привкусом недосказанности, с оттенком древней, глубинной тоски, что пронизывает вечность, как ржавая игла протыкает нежную ткань. Смотрит с тем упоением, с каким смотрят на догорающие свечи, зная, что воск вот-вот растает, но не в силах отвести взгляда. Это чувство. Его нельзя назвать, нельзя ухватить пальцами, нельзя зажать в кулаке, как птицу, трепещущую в последнем отчаянном взмахе крыльев. Оно скользит, как вода, обволакивает, как дым, проникает под кожу, заполняет пространство внутри. Пустоту. Лекарь закатывает глаза, откидывает голову назад, демонстративно, словно бы утомленный всем этим вниманием, всем этим молчаливым давлением. Трикстер открывает рот, чтобы вставить свое дрянное слово, чтобы облечь эту тягучую, ядовитую тишину в звук, чтобы сломать, чтобы рассечь этот момент так, как скальпель рассекал бы шелковую кожу. Но Ваниль перебивает его. — Замолкни же ты уже. Голос его звучит устало, но в нем есть оттенок приказа, холодная нота, которая вибрирует в воздухе, как последний отголосок далекого колокола. Шэдоу медленно моргает, лениво, с расчетливой расслабленностью. А затем улыбается. В этой улыбке — что-то хищное, что-то, что заставляет воздух в комнате стать гуще, тяжелее, насыщеннее. Пальцы ледяными змеями обвивают чужую челюсть, приподнимают подбородок, вынуждают смотреть, не отводить глаз. — Ты раздражаешь меня, — шепчет он, и в голосе его скользит усмешка, мягкая, тягучая, с привкусом несказанного. Ваниль усмехается в ответ. — Конечно. Шэдоу не отводит взгляда. — И ты это делаешь специально. Ваниль чуть склоняет голову набок, изучая его с ленивым интересом, будто оценивая редкую монету, что попала в его руки. — Возможно. Воздух между ними натянут, как тонкая струна, как нить в руках слепого богомола, что плетет свой узор в темноте. — У тебя дурная привычка перечить мне, — замечает Шэдоу. — А у тебя — дурная привычка говорить, — отвечает тот. Мгновение — и чужие пальцы сильнее сжимаются на его коже, чуть, самую малость, так, чтобы не было боли, пока что, но было напоминание. — Слишком много болтовни.  — Молчать?  — Ни звука. — Древний тенью навис над ним, нарочнее некуда задевая коленом бедро и продолжая путь уже по груди, мимо сосков и косых мышц пресса. — Ни одного лишнего движения, слова и даже стона — иначе я остановлюсь. Я прекращу, но ты же этого не хочешь?  Дрянной шантажист. Конечно, не хочет. Арлекину уже прямо пекло и жаром растекалось по гортани, внутренностям и всему тому, что так явственно натягивало ткань белья, пропитывая её предэякулятом, и где-то на периферии сознания душнило откровенно эгоистичным желанием прервать всё, заломать наглого лицом в подушки и хорошенько взять до сорванного горла, до синяков от пальцев на подтянутых ягодицах и зацелованных лопаток, но он упрямо закинул чрезвычайно привлекательный сценарий в личную шухлядку ‘’Возможное, но после’’. Все еще седлая бедра Милка и заставив того силой заглушить в себе несдержанно прорывающийся наружу глухой стон — гибко двинул тазом, притёршись своим возбуждением о налившийся кровью — просто до упора — член, и у Ваниллы перед глазами замигали тревожные красные огоньки от одного только вида подобной похабщины.  — Ты блядский наглец. — Трикстер нагло сцапал его за челюсть и крепко зажал ладонью рот. — Руки. — приказал он, красноречиво одаривая взглядом. — Пока я не скажу, что можно. — Лекарь несогласно помотал головой, но безропотно позволил туго сцепить свои запястья. Уже не обжигалось, что, наверное, было хорошо.  Стаскивает с него мешающую ризу, с глухим рычанием швыряя её на пол, а следом и нижнее белье, оголяя крепкие бедра и упругую задницу. Шарит руками по груди, задевая отвердевшие соски, и забегает на шею, чтобы сжать ее под самым подбородком и сполна прочувствовать, как ускоряется под пальцами пульс, как пьяняще гулко отбивает сердце свой ритм, и с головой свалиться в этот дурманящий разум шум, слиться ощущениями от касаний и где-то в середине точно сойти с ума. Потому что его Чистая Ваниль, растрепанный, смотрящий в ожидании на нем самом — необычайно податлив, притягателен до паники и тянущей боли. И Трикстер — заторможенный то ли от возбуждения, то ли от дури, — дрожащими пальцами избавляет себя от одежды, или хотя бы пытается. Лекарь хмыкает время от времени, но очевидно, что помочь не может. Шут из-за собственной неуверенности ограничил бедняге движения, боясь, что тот возьмет роль.  — Рот.  Не просьба, приказ. Тот кусает кожицу под ухом, выцеловывая доступные области. Одной рукой притягивает еще ближе к себе, прижимаясь торс к торсу. Водит большим пальцем по нижней губе, просовывая два пальца. Ваниль недовольно хмурится, когда Шэдоу давит на язык, когтями царапая чувствительное нёбо.  — Бедра приподними. Дождавшись, пока он послушно выполнит указание, приставляет мокрые подушечки к сжатому входу.  Неторопливо водит вокруг, параллельно разминая второй рукой ягодицы и крестец, проталкивает первую костяшку. Нетерпеливо и грубо, не давая вздохнуть Ванилле — сипло стонущему витиеватые ругательства и его имя. Шэдоу вслушивается в звук его рваного дыхания, сладким сиропом текущего в уши.   — Да прошу. — вымаливает древний слабым голосом, когда два пальца уже свободно двигаются в нём, и рубит все сдерживающие цепи, отсекает терпение и сдержанность под самый корень и втаптывает самообладание в раскрошенный асфальт. Древний вздрагивает и сдавленно шипит, мгновенно зажимаясь, и, возможно, Шэдоу слишком торопится, толкаясь в него, но его вид — спрятавшего раскрасневшее лицо в его собственную шею, с липкой от слюны и пота внутренней стороной бёдер и искусанным загривком, кипятит и вываривает кровь в густой клейстер, забивающий вены. Он замирает неподвижно, ощущая, как лекарь сдавливает его член, чуть приподнимает древнего за таз и крепко придерживает за талию одной рукой, а второй ведёт по его впалому животу к паху, приглаживая белоснежные волосы.  — Долго думать будешь? — тот изворачивается, бросает фирменный упрямый взгляд и сам подмахивает бедрами, с упорством насаживаясь до конца.  Наверное, так Трикстеру и надо. Плавиться и растекаться с каждым медленным и растянутым движением тазом, дышать большими глотками и хватать на лету стоны Ваниллы: болезненно нехорошие, обрывистые и на грани с удовольствием, когда старший точно проезжается головкой по простате. Исследовать каждый уголок его худощавого молодого тела — языком и пальцами, — наблюдать, зажевав собственную губу, как он елозит грудью. Хочется пройтись руками по телу напротив, но какая жалость, его ограничили буквально во всем. Ваниль рычит и скулит, слезы, словно утренняя роса — собираются в уголке глаза. Несколько последних толчков, и он чувствует, что на пределе. Арлекин хватается за него жестче, оставляя кровавые подтеки и царапины.  Ванилла изливается на живот с рыком, а Шут где-то на фоне прижал древнего к себе, пока тот почти мгновенно заснул. Или потерял сознание от перенасыщенности. Его не то чтоб это особо волнует. Запястья ноют тупой, гулкой болью — отголоски чужого прикосновения, вживлённые под кожу, как печати невидимого договора. Ванилла медленно открывает глаза, и в полумраке комнаты его встречает тот же неизменный силуэт, что и всегда. Арлекин. Он восседает в кресле, откинувшись с небрежной грацией зверя, которого невозможно приручить. В этом взгляде — что-то голодное, терпеливое, лениво изучающее каждую деталь, каждый дрожащий вдох, каждый намёк на уязвимость. Ванилла закатывает глаза, откидывая голову на подушки. Потягивается, словно кошка, сбрасывая с себя сонное оцепенение, но ноющая боль в теле заставляет его недовольно поморщиться. — Ты оставляешь слишком много следов, — голос его ленив, но в глубине звучит колючая нота упрека. Шэдоу усмехается — медленно, растягивая улыбку, обнажая белизну зубов. В этом жесте столько довольства, что Ванилле хочется ударить его. Или, возможно, сделать нечто более опасное. — Разве это плохо? — шепчет Шэдоу, и голос его капает в воздух, как вязкая тьма. Лекарь пытается сесть на край кровати, медленно, позволяя простыням сползти по оголённым плечам. Тени, окутывающие комнату, словно дышат вместе с ними, сплетая из воздуха неразрывные узы. И они точно не отпустят друг-друга.