Зомби против Растений
2 марта 2025 г., 15:11
Говорят, он пострадал во время пожара — полыхало в ту ночь знатно, но свидетелей по пальцам пересчитать можно, и все полуслепые пенсионеры. Говорят, у него всё тело обожжено — кто-то видел его в раздевалке. Говорят, его правый глаз не видит совсем — выглядит как вставной, не двигается и навевает жуть. Говорят, он не от мира сего и бешеный — ходит вечно сам в себе, зачастую в наушниках, а тронь его, и сразу взорваться готов, кулаки чешет, безжизненным глазом как остриём кинжала нервишки подрезает, рычит. Говорят, он по мальчикам, мол, видели его в компании тех, кто не прочь за деньги обслужить, «кто ему бесплатно-то даст?». Говорят, у него нет будущего, но спросите Ким Тэхёна сами, и молчание станет вам ответом. Говорят, молчание — знак согласия, но в его случае, молчание — знак того, что ему на вас плевать. Вот только люди, наоборот, интересуются им сильнее. Диковинка местная. Даже кличку ему дали — Зомби.
Единственный, кто хотел бы его не замечать — это Пак Чимин. Он Тэхёна помнил другим — на несколько лет моложе, нескладным, вихрастым, улыбчивым и самым счастливым мальчишкой на свете. Его Тэхён каждое лето приезжал в деревню к бабушке, а Чимин там был местным, и, как одногодки, они быстро сдружились, бегали к соседскому деду воровать яблоки, играли в догонялки на велосипедах, разыгрывали из себя разбойников, мастерили плот, на колхозном поле таскали капусту, а в гречишном — лежали раскинув руки, еле касаясь кончиками пальцев, и смотрели в небо, пытаясь разгадать очертания облаков: «смотри, это дракон», «и у него будто из пасти пламя!», «вау, у него что, три головы?», «реально, и ещё шипы по позвоночнику, опасный», «не опаснее меня!» А потом Тэхён накидывался на Чимина с щекоткой, и смех его — заливистый и звонкий, безудержный — тонул в распустившихся фиолетовых бутонах, смешиваясь с другим — бархатистым и обволакивающим теплом, чтобы к концу августа прибить потяжелевшие плодами соцветия к земле, призывая к жатве.
В один год семья Чимина перебралась в город, этому способствовало всё и сразу: папе предложили новую должность, маме надоело жить в деревне, Чимину представились более широкие возможности для подготовки к поступлению. Единственное, что его волновало, это невозможность предупредить Тэхёна, и взять его адрес у бабушки Ким он не догадался, они уехали стремительно. Это потом Чимин вспомнил, что адреса Тэхёна у него нет: не до того им было, когда они гоняли соседских гусей или крутили коровам хвосты, когда водили ослика с прикреплённой на удочку морковкой, когда рано поутру бегали ловить карасей. Как типичные мальчишки, они и не думали обмениваться письмами, а домашний, как и мобильный номер Тэхёна, уже много лет были недоступны. Дружба, казалось, канула в Лету, образ скуластого одногодки с невероятными большими глазами стирался, и Чимин не сразу бы ответил, на каком глазу у него была родинка — правый, левый или оба? — не сказал бы, что больше — его кулак или ухо, а уши у него были знатные — они смеялись, что как лопухи, и не сказал бы наверняка, отчего его улыбка казалась ему прямоугольной — разве такое возможно? — но он помнил, что она была светлой, заразительной, даже когда взгрустнулось, хотелось улыбаться в ответ.
Этот зомби с параллельного факультета вызвал в Чимине смутные воспоминания о своём друге, потому что был очень похож на Ким Тэхёна, и имя его только подтверждало догадку Чимина, но сам он Чимина, что перевёлся в середине года, упав как снег на голову, не признавал. При первой встрече послал его и пригрозил не приближаться, при второй — чуть не начистил холёное личико, при третьей — они молча разошлись, и осторожно брошенный Чимином взгляд был встречен стеной абсолютного холода. «Это не мой Ким Тэхён», — понял новенький. Осознание прошлось зазубренной сталью по сердцу, и на мгновение оно перестало биться, всё замерло как во сне, погрузилось в зыбкую тишину, застлавшую глаза влажной плёнкой, но вот он моргнул — и видение исчезло, вдохнул — и сердце продолжило свой мерный ритм, а Чимин продолжил шагать прочь, и каждый шаг, каждый день лишь отдалял их друг от друга.
В новом университете эфемерного Пак Чимина сразу полюбили: одни за красоту, другие за ум, третьи за доброту — он излучал сплошной позитив и выглядел как ангел, что спустился с небес. Пышная шапка желтоватых блондинистых волос лежала в рваной причёске по узким плечам, большие глаза цвета океана — линзы творят чудеса, и очки в толстой оправе давно позабыты на полке, нежные щёчки с персиковым отливом, аккуратный овальный носик и уши — небольшие и симметричные, острый подбородок венчал длинную стройную шею, его осанка всегда ровная, Чимин не умел горбиться, и не потому что он был невысок, но потому что как танцор держать себя умел на автомате, имел воздушную походку, и его аппетитные формы — тонкая талия, крепкие бёдра и округлые ягодицы — сзади можно было принять за женские. Конфузы подобного плана с ним случались периодически, и благодаря одному из них он подружился с Чон Чонгуком, что учился на год младше. Чонгук постоянно попадал в нелепые ситуации, но и умел выкручиваться из них лучше кого-либо, поэтому он водил дружбу со многими — неловкий, но пробивной, милый и хорошенький Чонгук втирался в доверие и вызывал искреннее желание позаботиться о нём. Он имел удивительное свойство собирать вокруг себя хороших людей, и так получилось, что у них образовался небольшой кружок.
Они имели привычку собираться на большой перемене в столовой, чтобы обсудить предметы, преподавателей, перекусить и вправить мозги Чонгуку — своему младшенькому.
— Мне нужно просто прокрасться в его дом и включить «Зомби» Зэ Кренберис, — гыкнул Гук. — Прикол же, включить для Зомби «Зомби».
— Взлом частной собственности и хулиганство, это статья, ребёнок, — перебил его Сокджин. Как студент юридического факультета, он был хорошо знаком с законами.
— Да это вообще бессовестно! — ахнул Чимин, округляя глаза и хлопая длинными ресницами. — Это звучит как издёвка. Зачем ты вообще в это ввязался?
— Потому что тогда меня возьмут в команду по регби, — простодушно поделился Чон. — И я не ребёнок.
— Разве капитан не твой старший брат? — удивился Намджун с филологического, и, наверное, у каждого из них был момент, когда им казалось, что с Джуном они говорят на разных языках. Но сейчас всё было предельно понятно, непонятно лишь, откуда такие выводы. — Ты Чон и он Чон, я думал, вы братья, — пожал плечами Намджун, поправив очки, что норовили сползти на кончик прямого носа.
— Пф-ф, — чуть не взорвался младший Чон. — Это все Чон теперь родственники, по-твоему? Ты Ким, и Сокджин Ким — вы родственники?
— Чисто теоретически мы могли бы выйти друг за друга замуж, — педантично выдвинул идею Намджун. Его ничего не смущало, в литературе однополые союзы встречались в каждой третьей книге, и он не видел моральных противоречий.
Сокджин же скривился:
— Заключение однополых браков в нашей стране не легализовано, к тому же подобные союзы вызывают отторжение в обществе.
Гомофобов среди них не было, как и открытых геев, так что шутки про ориентацию были в рамках дозволенного.
— В таком случае, наш союз невозможен, — Намджун приложил ладонь к сердцу и чуть поклонился Джину. Паясничал он или был серьёзен, никто не мог разгадать. — Прости, Джин. Возвращаясь к твоему вопросу, Чонгук. Мы не родственники и даже не можем породниться с Джином.
— Вообще-то, можете, — влез в разговор обычно молчаливый Мин Юнги. Разговорам с людьми он предпочитал общение с техникой, она была отзывчивой и логичной. Люди — сложные и себе на уме. Если бы они с Гуком не зацепились языками на почве общей любви к онлайн-игрушкам, в свой законный обед Юнги лучше бы закрылся в пустом кабинете и рубил монстров под ником Шуга, но его втянули в круг друзей, и он даже себе не признавался, что быть частью дружеского коллектива приятно. Студентам за соседними столиками казалось, что его держат силой, о чём говорило его недовольное лицо, взъерошенность и ершистость, но столовую пустому классу он выбирал сознательно, и только будто приклеенная к рукам консолька Плейстейшн знала, что была альтернатива. Юнги не оторвал взгляда от своей вечной спутницы и монотонно пояснил: — Один из вас может жениться на матери другого. — И пока они не успели переварить сказанное, он тут же обратил всеобщее внимание на другого человека, что просто шёл мимо, но Юнги заметил его на периферии зрения, безошибочно выявляя танцующую фигурку в синем бомбере, что порхала между столиками, раздаривая улыбку-сердечко направо и налево. — Кстати, вон Чон Хосок пляшет за булками, спроси его, может он тебя по фамильному блату возьмёт в команду без тупых заданий?
— Эй, Хосок! — тут же зацепился за вброшенный мяч Сокджин. Ему жизненно-необходимо было сменить предыдущую мерзкую тему, закрыть её навечно и не возвращаться, потому что… Потому что мама Намджуна была очень даже ничего. Ким Нана была вдовой, работала в суде, где Джин проходил практику, и сразу взяла его себе под крыло. Строгая, но справедливая, безумно красивая, высокая, не стесняющаяся ходить при этом на каблуках, она западала в сердца, не влюбиться в неё было невозможно, но Сокджин старался побороть это чувство. Глупый Юнги частенько нёс ахинею и попадал в яблочко. Джин вскочил и начал махать руками, привлекая внимание капитана: — Хо, давай к нам, есть разговор.
— Всем привет! — В его глубоких игривых ямочках можно было поселиться — они немногим уступали Намджуновым, но последний улыбался нечасто, чаще — сделав что-то неуклюжее, а улыбкой стараясь загладить вину. — Какие дела, ребята?
— Хо, с каких пор для того, чтобы попасть в команду, нужно делать вещи низкой моральной ответственности? — нахмурился Джин после приветствий.
— Джин, — тут же дёрнул старшего за рукав Чонгук, очаровательно краснея до кончиков ушей, голос его превратился в громкий шёпот, — меня же примут за трепло и не будут относиться с уважением.
— Эти растения тебя заочно не уважают, раз дают такое задание, — фыркнул Юнги, так и не отрываясь от консоли.
— Стоп, погодите, — по лицу Хосока было видно, что он не понимает ровным счётом ничего, — какие растения? Какое задание и для чего? И о каких вещах низкой моральной ответственности идёт речь? Чим? — С Чимином Хосока объединял танцевальный класс и долгие часы совместных тренировок, с остальными он был знаком шапочно.
Чимин сидел стиснув челюсть. Сказать хотелось много — вылить ушат грязи об отсутствии морали и свинском поведении его подопечных, а может и его самого, но не пойман не вор, да и не водилось за Хо подобного; но в то же время, хотел ли Ким Тэхён его защиты? Он ранее ясно дал понять, что ему даже видеть Чимина неприятно, разговаривать с ним — тошно, а находиться вместе в одном помещении губительно, причём для Чимина, потому что обещание размозжить его голову о стену звучало действительно эпично. Его единственный живой глаз полыхал тёмным пламенем, сжирая надежду, что теплилась внутри Чимина маленькой бесполезной серной искоркой — её хоть пальцем затуши, всё одно — обречена, но встретившись с пламенем Тэхёна, она разгоралась большим синим пожаром, вот только Чимин огня боялся дьявольски: то ли руку обжёг в детстве, то ли ещё что — не запомнилось, остался только страх, что сковывал внутренности перед грозной стихией. И Тэхён, что был олицетворением её, пугал не меньше, но сострадательное сердце обливалось кровью представляя, что этот огонь хотят загасить. Он был по-своему красив, величественен, в него бы дров подбросить, но как же страшно было подойти, а кидать издали — как собаке кости — неэтично.
Слово взял тот, кто этот разговор начал — Джин. Он был старостой группы и весьма эффективно умел (читать — любил) строить остальных студентов. Он и одевался официально: брюки, рубашки и пиджаки — чем подчёркивал уровень. Хосок в спортивной куртке и джинсах, кроссовках на его фоне казался нерадивым студентом, хотя таким был только с виду. Он был не из тех, кто пользуется положением и закрывает зачёты, прикрываясь спортивной карьерой, все предметы учил и был хорошистом, совсем немного не дотягивая до отличника.
— О методах отбора в команду, — сказал Джин твёрдо, даже не думая понижать голос несмотря на то, что их компания собирала заинтересованные взгляды. — Почему Чонгуку дают глупое задание, которое направлено на то, чтобы унизить другого студента? Неужели ваши стандарты настолько низкие, что играть могут только те, у кого нет совести?
— Воу, — присвистнул Юнги, — майк дроп.
— Мы сейчас о моей команде говорим? — неверяще округлил глаза Хосок, присаживаясь на свободный стул. — Разве Чонгук приходил на отбор? Да у нас ещё и не было его в этом году.
— Видимо, его пригласили на предварительный отбор, — сделал вывод Джин, стараясь вложить в свой голос больше яда.
— Да нет, я просто подошёл и спросил, типа, какие нормативы нужно сдать, — не смолчал Гук, всё ещё красный, но не желавший, чтобы из-за него все перессорились. — А парни сказали про Зомби, и…
— Кстати, — громким шёпотом перебил его Юнги. — Зомби только что зашёл в столовую. Так что варежку закрой.
Чонгук сразу захлопнул рот и для верности положил на него обе ладошки, чтобы точно не ляпнуть ничего компрометирующего. Сокджин, пусть и считая это богохульством — всё же лицо его слишком прекрасно для подобных выкрутасов, положил на лицо сразу всю ладонь. Намджун крякнул — в кои-то веки конфуз не с его подачи. Чимин застыл, как пойманный на горяченьком, у него даже глаз задёргался — правый, жилка на веке стала биться, как камертон, частота казалась ему механической, настолько была точной, бьющей мерно, бесперебойно. Юнги фыркнул и на вопросительный взгляд Хосока ответил: — Мы же не хотим никого обидеть.
Мин повёл плечом, будто сбрасывая с себя чужой недоверчивый взгляд, что окинул странным образом притихшую компанию. Ким Тэхён не стал задерживать на них внимания и встал в очередь, и так опоздал на обед. А чужое внимание — это не ново. Вот если бы они все сделали вид, что его не существует, это бы разорвало шаблон, но не в этой жизни: в плечо тут же кто-то резвый толкнул и не извинился, и Тэхён бы ответил, он привык давать сдачу, но «смельчак» резво затерялся в толпе, побежал докладывать дружкам, как пихнул Зомби. Тэхён их по праву считал трусами и с удовольствием бы наподдал для ускорения, но гоняться за ним настроения не было. На носу пары, продлятся до вечера, он голоден, а ещё Пак Чимин сверлит его глазами — смотреть будто некуда больше. Тэхён зыркнул на компашку для закрепления эффекта, те сразу отмерли, зашушукались. Всё как обычно, косточки ему перемывают. Но Тэхёну совсем не обидно, не больно. Ему никак.
— Я их повешу, — пообещал Хосок, как только Чонгук рассказал ему все детали. — А ты приходи завтра на отбор. И друзей приводи. Похоже, он у нас будет раньше.
Словно солнце закатилось за горизонт, утопая в рдеющей дымке, — Хосок ушёл мрачный, что для него было большой редкостью.
— Афера раскрыта, виновные будут наказаны, — всплеснул руками Сокджин, чрезвычайно гордый собой. — Дело закрыто.
— Но если Гук этого не сделает, они найдут другого дурачка, — упрямо сказал Чимин. Тэхён купил еду и ушёл, но Чимин продолжал чувствовать его незримое присутствие и нависшую над ним угрозу.
— Я не дурачок, — насупился Чонгук.
— Он не это имел в виду, — сразу сказал Юнги. Словно рефери во время боя, он всегда знал, когда следует влезть и успокоить бойца. Было ли дело в его тоне, или авторитете — никто не знал, но Гук тут же сдулся, расслабился. — Но и не стоит воспринимать глупую шутку всерьёз. К тому же, вдруг ему нравятся Зэ Кренберис.
Ким Тэхёну нравятся Зэ Кренберис? Чимин задумался. Он совершенно не помнил, что слушал его Ким Тэхён. Они ведь говорили о музыке, неужели нет? А что слушал сам Чимин? Почему-то он не взял с собой ни кассет, ни дисков, ни даже флешки, когда переехал. Они переехали налегке, и вся прошлая жизнь, заключённая в предметы, осталась в их старом доме. Кому дом продали, он и не знал, родители не любили вспоминать деревенскую жизнь. Но, видимо, все его вещички достались новому владельцу, возможно, его сыну или дочери. Они стали владельцами дома и его воспоминаний, владельцами его Ким Тэхёна. Эта мысль Чимину не понравилась.
— Действительно, — хмыкнул Намджун, закидывая учебники. Вместе с ними в рюкзак улетели салфетки, но он даже не заметил. Чимин перехватил их, очнувшись от затянувших в омут мыслей. — Спасибо. Не впервой тем более. И похуже пранки были. Песня-то классная, я бы послушал.
— Вот и послушай, а по мне, это настоящий буллинг, — настойчиво проговорил Чимин. Он не понимал, почему все так спокойны.
— А я не понимаю, чего ты всполошился. — Сокджин изящно вскинул бровь и напустил во взгляд пронзительности, прижимая к себе кожаный портфель. — Он тебя сам буллит. Так что если что и случится, считай это карой за то, что тебя обижал. Хотя я думаю, что после взбучки от Хо ребятки его будут как шёлковые, место в команде терять никому не хочется. Они же тупые все, вся учёба на спорте и держится.
— То есть мне места всё равно не видать? — выловил нужное для себя Чонгук. О том, что он должен был стать потенциальным обидчиком, Гук уже забыл. После того, как Хосок ушёл, он воображал себя игроком — сильным, непробивным хукером на первой линии, и ничего более не было важно, кроме того как получить форму и носить её так же небрежно с виду, как капитан, но с невероятной гордостью изнутри.
— Если покажешь свой потенциал, то будет, — успокоил его Юнги.
Гук вцепился в его плечо и стал донимать вопросами о потенциале и как его показать, а Юнги уже пожалел, что рот открыл, так они и ушли.
Чимин тоже ощутил себя закатившимся солнышком — настроение сумеречное, знобливое, неспокойное. Вместо дальнейших препирательств он схватил рюкзак и решительно покинул столовую, так и не убрав за собой. Джин с Намджуном переглянулись и со вздохом собрали на подносы посуду и остатки еды.
— Надеюсь, Чимин не наделает глупостей, — проговорил себе под нос Намджун.
— Максимум, Зомби, то есть Тэхён, — сразу исправился Джин, он не любил вешать на людей ярлыки, злословить за спиной, и это прозвище не было положительным, ведь было дано в насмешку, хотя сложно было устоять и не использовать его, — его об стенку размажет, если Чимин к нему подойдёт. Наверняка решит, что он издевается.
— Но Чимин же не подойдёт?
— Да он его как огня боится, — уверенно сказал Джин. — Скорее с этими растениями пойдёт разговаривать и наставлять на путь истинный.
— Тогда это они размажут его об стенку.
Джин взвыл, но и оставлять друга, а в перспективе будущего сына, было не по-мужски. Они переглянулись с Намджуном и быстрым шагом отправились в раздевалку к игрокам, понадеявшись, что Хосок как раз ведёт с ними свои разъяснительные беседы. Он и вёл: игроки набычились, переглядывались злобно, почти зверино, но капитана слушали и божились, что больше не будут заниматься самоуправством, ведь вылететь из команды никто не хотел. Не трогать Зомби никто не обещал, о нём Хосок и не думал переживать.
Пак Чимина там не оказалось. Студенты Ким решили, что он побежал на пары. Всем было известно, что он прилежный студент.
***
Достать адрес Ким Тэхёна оказалось несложно. Когда ты университетское золотце, тебе за очаровательную улыбку даже оценки готовы рисовать красивые, но Чимин предпочитал не пользоваться этим. Толку от таких оценок ноль, а красивая зачётка — это утопия, в которой за видным фасадом пустота. Чимин считал, что наполнение важнее внешности, но внимание на него обращали именно что из-за его внешнего вида. О нём говорили много, часто и со вкусом. Говорят, он самая настоящая лапушка, улыбнётся, и на сердце сразу патокой разливается тайное торжество — Пак Чимин улыбнулся мне! — и на плечи горделиво ложится плащ победителя. Говорят, он танцует так, будто у него нет костей, извивается как шёлковая лента на ветру, кружится и вьётся, будто стремясь улететь в небо, к солнцу, подвластный лишь звукам музыки. Говорят, его талия как у Дюймовочки, кто-то из танцоров, кто оказывал ему поддержку, хвастался, что легко мог обхватить её ладонями, и пальчики соприкасались. Говорят, он занимается благотворительностью: его видели то ли в кошачьем приюте, то ли собачьем, а может в доме престарелых. Говорят, на него даже мужчины преподы западают, но Пак Чимин ни с кем не встречается, ведь у него высокие стандарты. Говорят, он — амбициозный и успешный — перевёлся в их универ, потому что знает чего хочет для себя в будущем, и оно наверняка будет перспективным, но спросите Пак Чимина сами, и молчание станет вам ответом. Говорят, молчание — знак согласия, но в его случае, молчание — знак того, что ему на вас плевать. Вот только люди, наоборот, интересуются им сильнее, набиваются в друзья, но он видит их насквозь — лживые лицемеры, среди которых искренне ненавидящий его Ким Тэхён казался глотком свежего воздуха — обжигающим лёгкие, обугливающим внутренние органы, заставляющим вскипать кровь, бурлить по венам, отдаваясь гулкостью в ушах, обречённостью. Ему бы ненавидеть его в ответ, но Чимин не мог. Не мог заставить себя наплевать на Тэхёна. Кто он ему? Никто. Это не его Ким Тэхён, его Ким Тэхён остался в деревне или вернулся в город, он же мечтал… О чём он мечтал? Чимин вновь не мог вспомнить. Может он его выдумал? И звали его вовсе не Ким Тэхён. Ему иногда начинало казаться, что и деревню он выдумал, но он увидел штамп в паспортах родителей о прежнем месте жительства, и тогда сомнения отпали. Его милый славный Ким Тэхён остался в прошлом. Сейчас у него есть другой — чужой и совсем не славный, кусачий, бьющий током, как оголённый провод, брошенный в воду, но бросить его на произвол судьбы Чимин себе позволить не мог. То была сердобольность или гуманность, но ему претило видеть, как Тэхёна обижают. Пусть он выглядит как зомби и имеет прескверный характер, но вновь столкнувшись с людской скверной, Чимин предпочитал не множить его боль. Он выбрал даже не поймать его в университете — разговора там никогда не получалось, а прийти к нему домой и рассказать о планирующемся безобразии и попросить не воспринимать это близко к сердцу. Потому что это не люди — растения. Чимин получил адрес и видел, как плимут Ким Тэхёна сорвался с парковки, и вскоре сам сидел в автобусе, репетируя речь. Перенервничал, задремал, чуть не проехал остановку, а когда стоял на пороге приличного одноэтажного кирпичного домика в даунтауне, напрочь забыл, что собирался сказать, решил импровизировать. Звонок раздался гулким эхом, напугав самого Чимина своей громкостью, и он не расслышал, как с той стороны к двери подошли и дверь раскрылась нараспашку, являя взору хозяина — Тэхёна. Он не переоделся ещё, и был в джинсах и сером свитере, натянутом поверх белой майки, в которых он видел его сегодня в столовой. На лице отразилось секундное удивление, но Тэхён быстро совладал с ним и нахмурил брови. — Не припомню, чтобы звал гостей. Тебе что нужно? Он был таким же, каким Чимин видел его ежедневно: хмурый и строгий, с выразительными большими глазами, живописную форму которых подчёркивало несовершенство кожи — правая часть лица безвозвратно покорёжена, маленькие шрамы на брови и на переносице, чуть больше — на виске, правый глаз неживой — он застыл в оковах своей чудной рамы мутной мгой, пугая и интригуя одновременно, левый — с крохотной родинкой у шоколадной радужки, в которой разбрызгано жидкое золото, вновь полыхал, предупреждая об опасности, но Чимину казалось, что там было больше, только прочесть он не мог. — Поговорить, — пропищал Чимин, сам не ожидая, что голос будет звучать по-девчачьи тонко. Он прочистил горло, проморгался, хлопая длинными ресницами, и более уверенно сказал: — Поговорить надо. — Мне не надо. — Низкий голос Тэхёна, в противовес ему, звучал очень по-мужски. Басовито и густо, концентрированно, будто он собак держит на привязи, что рычат и скалят зубы, капают пузырящейся слюной в желании накинуться и загрызть вкусный супнабор. — Прошу, — Чимин был напуган, но не собирался сдаваться. Он просто расскажет о тех ребятах и что Тэхёну нужно не принимать близко к сердцу их глупые поступки. — Давай поговорим. — О чём, Чимин? — Тэхён с силой выдохнул, скидывая с себя былое напряжение, и, сложив руки на груди, привалился к косяку и, сузив глаза, спросил: — Разве нас что-то связывает? Нам есть что обсуждать? У нас есть что-то общее? — Звучишь так, будто… — Чимин запнулся. — Будто есть. Ты… ты помнишь меня? — Его глаза зажглись надеждой. Это была маленькая искра, бесцветная и еле живая, но через призму голубых линз она казалась крупнее и ярче. Чимин сам не осознал пока, он лишь хватался за маячившие перед носом хвосты, но видя, как Тэхён снова напрягся, как заострились все его черты, он интуитивно понимал, что движется в верном направлении. — Ты ведь никогда раньше не обращался ко мне по имени, Тэхён. — У меня всё в порядке с памятью, Чимин, — имя его он произнёс сквозь сжатые зубы, с нажимом. Специально вновь озвучил его имя. Потому что имя — это просто имя. — А у меня нет… Тэхён ожидал подобный ответ, но это не делало его менее колким. — То есть? — То есть я… Давай я зайду и поговорим, — сказал Чимин решительно и старался передать это во взгляде — разговор необходим ему как воздух. Внутри Тэхёна кипел интерес: не помнит, притворяется? — вариантов не много, ответ один. Тэхён решил выбрать самый безопасный. Возможно, это ложь, но Тэхёну чудилось, что он видел мольбу в его больших, тягучих, как водовороты, глазах, неестественно голубых, почти синих. Они подёрнуты влагой, как прозрачной глазурью, в глубине их неистово беснуется искра надежды, что желает разогреться, обрести форму, но какую? Тэхёну казалось, что форму надгробной плиты, что придавит сверху своей бетонной мощью. А плита — это совсем небезопасно. — Пошёл прочь, — сказал он, рыкнув. Чимин испугался до чёртиков, но решительно не уходил, и в зазор между почти ударившей его по носу дверью и косяком успел просунуть стопу. Она была маленькой и хрупкой, обутая в тряпичный кед, а скорость двери — лихой. — Ай! — прозвучало неотвратимо. Отозвалось в чужом сердце болью. — Что? Чимин, с ума сошёл? — Тэхён тут же вновь распахнул дверь и присел на корточки, стянул кед. Чимин был ни жив, ни мёртв, он плюхнулся на попу и сидел на дощатом крыльце, упираясь ладонями позади себя. Он во все глаза смотрел на то, как ласково длинные пальцы держали его повреждённую ногу, рассматривая. — Ты идиот? Зачем сделал это? — Потому что нам надо поговорить, — Чимин сказал это жалобно, плаксиво. — Какие уж разговоры, тебя в больницу надо. — Скорую вызовешь? — врачей Чимин боялся нерационально. Он какое-то время лежал в больнице, и время это запечаталось в памяти вонью медикаментов и бесконечной апатией. Так что больницы он не любил. — Может, не надо? — Мне самому тебе суставы вставить? — А там сустав вышел? Стянув носок, Тэхён крутил ногу и так, и сяк, но делал это бережно, словно не стопа, а хрустальная туфелька. Пальчики на ней короткие и пухлые, кожа мягкая, ногти аккуратно подстрижены, сама стопа недлинная, и если поставить обе рядом, то можно получить квадрат — настолько они миниатюрные, хотя в ширине не уступают обычной стопе взрослого. Неудивительно, что в обуви этого не было заметно, ведь Чимин носил на пару размеров больше, заполняя носок ватой, потому что подходящий размер найти было нереально. Тэхён пожал плечами: — А мне почём знать? Я не на врача учусь. — Давай просто лёд. Прикинув, что вряд ли дверь могла сломать кости, всё же кед был на резиновой подошве, хруста костей он не слышал, да и вывих таким образом не получить, Тэхён кивнул: — Сиди здесь, сейчас принесу. — А?.. — Чимин хотел сказать, что было бы неплохо дать ему шанс войти и расположиться в более удобных условиях, но Тэхён был непреклонен и помотал головой, повторив ждать. Разумеется, он не закрыл дверь на ключ. Разумеется, даже не захлопнул. Он и не догадывался, что вывихи не были Чимину в новинку — в танцевальном классе это было нормой. А тут даже не вывих, подошва действительно спасла и не дала двери сломать костей. Он вскрикнул от неожиданности, не от боли. Отсчитав мысленно до десяти, Чимин стащил с ноги второй кед, прижал к себе оба и побежал внутрь дома, чтобы минимизировать издаваемые звуки. Он уже увидел, что длинный коридор заканчивался кухней, как раз туда и ушёл хозяин дома, а ему нужно было увидеть что-то более обжитое — зал или лучше его комнату, и он стал забегать в разные комнаты, заглядывая и ища что-то — он и сам не знал что, но ничего не было. Ничего такого, за что глаз бы зацепился: обычная мебель, отсутствие ковров, практически пустые полки — всё казалось пустынным, серым и безликим, будто жильё солдата, а не обычного студента. Хотя вряд ли Ким Тэхёна можно было назвать обычным. — Чимин! Мать твою, ты куда делся? Божечки, вот сейчас его Тэхён поймает и ему точно не жить. Чимин заполошно забегал вокруг кресла, что стояло около неразожжённого камина, и стоило хозяину войти в комнату, он с дуру полез в камин и громко чихнул, хотя Тэхён и так видел, где его незваный гость, и вряд ли Чимин бы полез по дымоходу вверх. — Апчхи! Апчхи! — надрывался Чимин, вцепившись в кочергу. Он выкатился из камина и был похож на домовёнка. Весь в пепле и саже он выглядел забавно, но Тэхёну было не до смеха. — Не подходи, я опасный. — Ты придурок, обманул меня и прокрался в мой дом, — озвучил Тэхён очевидное. У него бы пар валил из ушей, будь это физически возможно. Он уже стоял практически вплотную к Чимину, и кочерга его не пугала. — Советую свалить, пока я тебя сам не вышвырнул. — Нет уж, сначала… Договорить Чимин не успел. Со двора донеслись громкие аккорды известной песни. Вскоре подключились барабаны — проигрыш недолгий, нагнетающий. Кочерга полетела на пол, а маленькие ладошки легли на большие уши, и он губами одними сказал: «Не слушай». С сажей на щеках и на кончике носа, с горящими голубыми глазами, смотрящими на него снизу вверх с заботой и болью, Чимин ввёл Тэхёна в ступор, и он не сразу понял, что происходит, а поняв, отшатнулся и скинул с себя его руки, толкнув чуть сильнее, спиной прямо на полку. Чимин коротко вскрикнул, приземляясь на пятую точку, немногочисленные предметы посыпались сверху: книги, рамки, вековая пыль. Чимин снова чихнул, Тэхён нахмурил брови и сказал сурово: — Что за перфоманс? Специально пришёл, чтобы сделать вид, будто тебе есть до меня дело? Но Чимин на него не смотрел. — Что это? — В руке его оказалась фоторамка, в которой двое мальчишек улыбаются в камеру, оба с соломой в волосах и взъерошенные, как два воробья — после ночи на сеновале. Он знал их, он сам был одним из них. Чимин протянул руку к другой, что упала стеклом вниз и треснула. На ней те же мальчишки хвастаются уловом. — Ты… так ты всё же мой Ким Тэхён? — Чимин ахнул и прижал к себе обе карточки, складывая бровки домиком, во взгляде — полное непонимание. — Как это? Но зачем ты не признался? Тэхён стоял молча. Он не рассчитывал, что лежащие стеклом вниз рамки прольются на Чимина дождём. И он с горестью, метаморфозно граничащей с радостью, подтвердил свою догадку — Чимин до сих пор не помнит, его родители не соврали. Не помнит, и вспоминать не надо. Это же защитный рефлекс организма. Так ему врач объяснил. — Ну, дружили в детстве, и что? — Тэхён снова закрылся, складывая руки на груди, будто это могло запретить доступ к нему. — Чимин, повзрослей и скажи своим дружкам, чтобы свалили. — Они не мои дружки. Наоборот, я хотел предупредить, что они собираются так сделать. Чтобы посмеяться. Они дураки же. За окном продолжала играть песня, приближаясь к середине. Чимин одной рукой прижимал к себе свои трофеи, второй шарил по полу и наткнулся на книгу — «Приключения Тома Сойера». У него дома такая же — толстая, а на обложке — веснушчатый герой. Она у Чимина потрёпанная и зачитанная, хотя он не любил её читать — несмотря на неугасаемый энтузиазм героев, Чимину от неё всегда грустно на душе. Этот экземпляр был новеньким, будто его вот только доставили из типографии, приобретя для коллекции. Чимин захотел придвинуть её к себе и проверить запах, но сделал это неуклюже, и тогда изнутри вывались ещё снимки — уйма. Они были чёрно-белыми, коричневатыми, выгоревшими. И Чимин вспомнил, как Тэхён бегал с фотоаппаратом и снимал всё подряд, он хотел стать фотографом. Чимин собирался схватить их, но Тэхён оказался быстрее. — Это моё, — сказал он твёрдо. — Жадина! — показал ему язык Чимин. — Там я на фотках, я вспомнил. Ты меня фотографировал. — Вспомнил… — Тэхён замялся на мгновение, но уточнил: — Вспомнил что? — Как ты меня фоткал, дубина, — капризно пояснил Чимин. Он придвинулся к Тэхёну, тот поднялся на ноги. Чимин поднялся следом и приклеился к нему как хвост — Тэхён сделает шаг, и Чимин сделает. — Покажи их, я же там, я хочу на себя посмотреть. — В зеркало посмотри, ничуть не изменился, — Тэхён убрал руки за спину. — Такой же липучка. — Это я липучка? Это ты липучка! Приезжал каждое лето и жил у меня. Подожди, — Чимин нахмурился, припоминая. У нас же дворы были впритык. А между домами сеновал. Точно. — Тэхёну его размышления совсем не нравились, но он застыл и не мог сказать ничего. — Точно, сеновал. Там мы и спали всё лето. Болтали. Книжки там читали с фонариком. — Чимин говорил и говорил, словно складывая пазл деталь за деталью. Его лицо светлело, лицо Тэхёна темнело. Глаза Чимина сверкали, глаз Тэхёна мутнел. Щёки Чимина наливались румянцем, круглели от еле сдерживаемой улыбки — возвращать память было волнительно, приятно, на скулах Тэхёна заиграли желваки, в горле пересохло. — Перестань, — каркнул он, и Чимин замолчал, обращая внимание на то, что на Тэхёне лица не было. — А что? — Чимин вдруг почувствовал себя необычайно смелым — он столько вспомнил, и даже то, что казалось ему невозможным. — Боишься, я вспомню, как мы там целовались? — Это воспоминание ударило в него внезапно, но Чимин не противился, подобрав нужный ключ, он с благодарностью копался в сундуке памяти, выуживая оттуда всё, что само бросалось в руки. Он вытаскивал это из затхлой темноты на свет и с гордостью совал под нос Тэхёну. — Ты говорил, что я красивый и что ты меня любишь. Ты целовал меня… везде! — Чимин ткнул его в грудь пальцем обличительно. — И нам это нравилось. — Замолчи, прошу. Не нужно об этом думать. Тэхёну казалось, он понял процесс восстановления некогда забытого: оно разматывалось как клубочек, с нанизанными на него маркерами. Он не хотел, чтобы все маркеры попали к нему в ставшие нетерпимыми руки, но процесс был необратим. — Мы там прятались от чужих глаз, — воспоминания щекотали нос сухим сеном и сладким ароматом пота, смытого ранее в речке, ложились на язык и губы вкусом чужой секреции, заползали под футболку шаловливыми пальцами. — Перестань, Чимин. — Да, точно! Только там мы могли не скрываться. — Нечего было скрывать, — голос Тэхёна звучал безнадёжно — клубок почти размотан. — Кроме нашей любви, — сказано было без укоризны, как факт. — Она бы не понравилась другим, но мы не считались с их мнением. — Тэхён судорожно втянул воздух — с каждой сказанной вслух фразой маски летели на пол, обнажая его истинную сущность, что была сшита наспех непрочными нитками в попытке сохранить истерзанное в клочья сердце. — И поэтому мы прятались. — Чимин, не продолжай, не вспоминай, — Тэхён молил в отчаянном шёпоте — бессмысленно. — Мы там даже ели. У нас была своя романтика. При свечах… — сказал и замолк. Новое воспоминание отразилось красным в его больших глазах, что проходя через тонкую синеву засверкал причудливым роковым пурпуром. Тэхён положил руки на узкие плечи Чимина, а он не обращал внимания. Он стал оглядывать гостиную новым взглядом: камин сто лет не разжигали, в углу огнетушитель — много ли людей, у кого дома есть огнетушитель? — Чимин не помнил ни одного, ни единой свечи, как это бывало в частных домах на случай отключения электричества или просто ароматических, а Тэхён ведь обожал ароматические свечи, поэтому… поэтому Чимин тогда и принёс их, выложил в форме сердечка. На сеновале. Очистил часть пола от соломы и выложил. Сердечком. На сеновале. — Чимин, не было ничего такого, — врал Тэхён, но Чимин видел лишь его изуродованное лицо — скукоженная кожа, шрамы и невидящий глаз. Рука стала тяжёлой, как обвешанная пудовыми гирями, но он поднял её и коснулся сморщенной кожи. В глазах встали слёзы — прозрачные, но непроглядные, он уже не видел несовершенства, он только чувствовал его подушечками пальцев — кожа под ними грубая как наждачка, иссушенная, царапающая, со стороны она казалась мягкой, но ткани там отмерли, а мёртвое мягким не бывало. «Зомби, зомби!» — хрипло надрывалась певица со двора. Тэхён положил свою ладонь поверх его и передвинул на свои губы — толстые, имеющие неповторимый контур, с маленькой родинкой слева, их мягкость была контрастна с изувеченной кожей. Он прижался губами к фаланге, горячо, затягивая кожу, это заставляло подниматься волоски на загривке, и Чимин отдёрнул руку, спрятал лицо в ладонях. Он ненавидел себя в этот момент, разве можно его целовать? Тэхён считал, что можно и нужно, он снова положил руки ему на плечи и позвал: — Чимин. — Нет, — всхлипнул он, — не будь ко мне добр. Как был до этого — будь снова злым, я не заслужил хорошего. — Ты вспомнил? Глупый вопрос, — Тэхён невесело усмехнулся и погладил его по голове, в затем прижал к себе и начал гладить по спине, острые лопатки содрогались — Чимин плакал и плакал, ругая себя, жалея Тэхёна и его бабушку, и ничего нельзя было исправить. Воспоминания той ночи вспышками проносились перед его зажмуренными глазами, и он не смел открыть их, не смел избавить себя от страданий. Вот он раскладывает дурные свечки в форме сердца. Их было мало, в наборе двадцать штук. Он поджёг их, а потом вспомнил, что не принёс газировку, затушил всё и убежал. Здесь не было ступеней, обычная деревянная лестница, что была приставлена со стороны огорода. Он шмыгнул в грядку, где нарвал горстку клубничек, закинул их себе в подол футболки — она красная, пятен видно не будет, кошка на него нашипела, он нашипел в ответ и пригрозил калошей, кошка спряталась в кустах, а он натянул обувку обратно и побежал в дом через двор, отбиваясь от ненасытных комаров. Он задержался, чтобы вырезать ажурно сыр. Романтика у них сельская: бутеры и газировка, дело было в подаче. Чимину хотелось Тэхёна порадовать, и чтобы он забыл о том, что ему скоро уезжать, а может он уговорит своих, и вовсе в деревню переедет? Чимину переезд в город не светил, как пить дать, но он старался из-за этого не киснуть. Красные всполохи ложились на подушку, словно закатное марево, и Чимин не сразу понял, что случилась беда. За заботами, он не заметил, как пролетело время, и не видел, как с сеновала повалил чёрными клубами дым. Во дворе началась кутерьма, и раз — сеновал обуял огонь. Огонь перекинулся на дом, и лишь когда «закат» за окном вместо того, чтобы утихать, становился лишь ярче, Чимин выглянул в окно. Он выпучил глаза и не сразу понял, что нужно бежать наружу, забежал сосед и накричал на него, выволок Чимина, схватив за загривок. Сидя на земле с ободранными коленками, он с ужасом наблюдал за огнём, что становился сильнее несмотря на то, что соседи неистово носились с вёдрами, ничего не помогало — огонь крепчал. Курицы квохтали, выпущенные коровы и овцы мычали и блеяли, путаясь под ногами, жевали цветы и оставляли лепёхи на газоне. Половина разбежалась или… задохнулась. Чимин закашлялся, глаза резало от гари. Погода весь день стояла сухая, безветренная, и даже на лёгкий ветерок молились, но мольбы были услышаны именно этим вечером, и пламя, подгоняемое им, сменило траекторию, теперь атакуя крышу дома бабушки Ким, сразу будто заглатывая в свою пасть второй этаж. Всё произошло в одно мгновение. Чимин видел бабушку в толпе, а Тэхёна не видел, и помнил, что он хотел выспаться перед их ужином. Они могли всю ночь не спать и проболтать до рассвета, поэтому это была своего рода подготовка. Не помня себя, крича его имя, Чимин рванул к дому Кимов. Его не пугал огонь, что кидался на него, норовя ужалить нежное тело, оплести и присвоить себе, его пугало, что огонь мог забрать себе его Ким Тэхёна. Он не слышал, как бегавший с вёдрами Тэхён бросил их и побежал за ним следом, кричал остановиться и что он не там. Чимин прикрыл лицо, натянув футболку повыше, и бросился внутрь. Не было времени ни намочить одежду, ни спросить не видел ли кто Тэхёна, Чимин был уверен, что он невинно спит на своей мансарде и в ус не дует, что творится страшное. Чимину было даже невдомёк, что огонь начался из-за его дурацких свечек, это он понял позже — когда лежал привязанный к кровати и рвался к Тэхёну. Тэхёну, который спас его и пострадал — Чимин почти достиг подножия лестницы, когда его схватили сзади и притянули к себе. «Чимин, уходим, ты меня искал? Я не был в доме», — задыхаясь, поставил его в известность Тэхён, что вылез как чёрт из табакерки. У Чимина ноги подкосились от облегчения и следом нахлынувшего понимания, что они в ловушке — балка обвалилась, перекрывая им проход к двери, а с лестницы им в лица хохотало пламя. «В окно на кухне», — решительно потянул его за собой Чимин. Огонь шёл от сеновала, а значит им нужно уходить вправо от него, где он ещё не набрал силы. Тэхён сразу понял, и задвинул Чимина себе за спину, тот спорить не стал, молча уткнулся в свою футболку и шёл за ним, радуясь, что пол не превратился в лаву — коридор и кухня были выложены плиткой. Радость его была недолгой — очередная балка упала сверху, мазнув Тэхёна по щеке. Он не успел уклониться, а Чимин не успел подставиться вместо него. «Ты как?» — Чимин тут же притянул к себе его лицо и отметил, что висок рассечён, оттуда пошла кровь, но это не было критично. Тэхён стёр кровь тыльной стороной ладони и попросил Чимина быть осторожнее. Чимину хотелось рассмеяться, будто это его сейчас балкой задело — нет же, но он понимал, что это нервное, и он кивнул. Глаза слезились, и он видел, что Тэхён тоже щурится. Обернув руку футболкой, которой он прикрывал лицо, он откинул упавшую перед ними балку, открывая им выход к кухне. Сюда огонь пока не добрался, он бушевал на втором этаже. Окно, обтянутое марлей, было распахнуто, и Тэхён вытолкнул Чимина первым. Тот приземлился в розовый куст, а потом поднял глаза наверх и прямо над выпрыгивающим к нему Тэхёном увидел, как пылающий маковым букетом мезонин, скрипнув предсмертно, валится на них. Не было и мгновения, чтобы увернуться, чтобы предупредить Тэхёна не прыгать, чтобы сделать хоть что-то — Тэхён упал на него, корпус мезонина следом. Чимин потерял сознание мгновенно, а когда очнулся, то кричал и орал во всё горло, чтобы ему сказали, что с Тэхёном. Мама заверила, что с ним всё хорошо, он на обследовании. Потом Чимин кричал, что это его вина, это он свечи оставил. А потом врач обколол его препаратами, что подавляли желание кричать, думать, двигаться. Чимин только и делал, что спал, а в одно утро проснулся, и единственное что сказал: «Мерзко тут пахнет, когда домой?» Что ему диагностировали, он не интересовался. Они вернулись в дом, и Чимин его не узнавал. Родители сказали, что это новый, что из деревни они переехали и больше не вернутся. Они рассказывали обо всём, о чём он спрашивал, но он и не спрашивал — апатия подавляла волю, и Чимин сидел в своей новой комнате и зачитывался единственной художественной книгой, что родители в спешке уезжая, закинули наряду с учебниками. Том Сойер, о котором они с Тэхёном когда-то читали под фонариком, дорисовывал ему забытые воспоминания, подменял их, а закладка, найденная между страниц, на которой было написано мальчишеской рукой «Ким Тэхён и Пак Чимин = друзья навеки», вернула в памяти имя его собственного Гекльберри Финна — мальчишки, что любил куролесить и поддерживал любую проказу. — Ты же мой Ким Тэхён! — стал повторять Чимин как заведённый, вывернувшись из его рук и заламывая свои. — Ты мой Тэхён. Вернувшаяся память оказалась тяжелее могильной плиты. Чимин не мог смотреть на Тэхёна, но не позволял себе отвести глаз. За окном играло «Зомби, зомби» на повторе, и ему казалось он начинает сходить с ума. Это его рук дело — он превратил прекрасного Тэхёна в зомби. Тэхёна, что всегда был красивее любого человека. Тэхёна, чьи скульптурные черты лица были искусством. И это не было единоличным мнением Чимина, об этом говорили все и прочили ему карьеру модели или актёра, а Тэхён всегда говорил, что нет, моделью будет Чимин, а он будет его личным фотографом. И вот Чимин испортил ему всю жизнь. Полез в пекло, даже не проверив, не спросив где он. — Ненавидь же меня, ну, — всхлипнул Чимин, пихая его в плечо. Но Тэхён не обращал внимания, лишь прижал его к себе, сжимая крепче в своих объятиях, и коснулся макушки губами. — Я такое кошмарище, Тэхён. — Нет, ты не кошмарище. Просто чумазый, — Тэхён пошутил, но Чимин не улавливал юмора. — Чимин, — он вновь взял его за плечи, чтобы заглянуть в глаза — водная гладь, что зальёт любой пожар, плескалась, притворяясь радужкой, и увеличенный зрачок пытался её вытеснить. Аллегория звучала красиво, но Чимин был красивее любых слов. Для Тэхёна уж точно. Он не то только лицом был хорош, но смело отправился за ним в огонь, и Тэхён это ценил. — Ты самый красивый, потому что у тебя самое доброе сердце, ты самоотверженный и… — Я просто идиот, — перебил его Чимин. — Я поступил глупо, и из-за меня ты пострадал. И всё! Понимаешь, всё сгорело, потому что я не убедился, что свечи потухли. — Пожар начался не из-за свеч, — Тэхён это не придумал, хотя первой мыслью Чимина была именно она. — Это не из-за свеч. Это проводка, Чимин. В курятнике. Видимо, куры или петух клевали коробочку, и доклевались. Была экспертиза, всё экспертно, повторюсь, доказано. Чимину казалось, что подобное откровение должно скинуть с его плеч гору вины, что он закинул на себя, но нет — проводка или свечи, он как дурак сидел в комнате и делал бумажные сердечки. Огонь намекал, полыхал красным, отправлял ему послания на своём языке, загадывал шарады, а Чимин слушал радио и подпевал, продумывая плюсы жизни в деревне, которые он Тэхёну зачитает. А оказавшись снаружи, не стал умнее — кинулся спасать того, кто сам бы полдеревни спас. — Но я всё равно действовал как дурной. — Я бы сделал то же самое, если бы не видел, как дядюшка Ли вытащил тебя из дома, — старательно объяснял Тэхён не повышая голоса. Вернувшиеся воспоминания были палкой о двух концах: и хорошо, что вспомнил, и плохо, ведь с ними вернулась и боль. Тэхён слышал, как Чимин кричал в соседней в палате, пока ему обрабатывали ожоги и готовили к операции — правый глаз совсем не открывался, веко будто приклеилось, и врач настаивал на хирургическом вмешательстве. Господин Пак предложил оплатить, ведь их дом был застрахован, и страховочные выплаты были внушительными. Взамен он попросил их сына более не беспокоить. Оказалось, что соседи шушукались, будто у мальчиков слишком тесные отношения, толки и пересуды рождали подозрения, а Тэхён не стал скрывать и признался, что любит Чимина. Его отец был в шоке и не нашёлся что сказать. Зато пришёл после операции и рассказал, что Чимин всё забыл, и чтобы не травмировать его, лучше Тэхёну тоже его забыть и не искать. Они забрали его из больницы, а Тэхёну пришлось написать отказ от косметических операций. Глаз он уже потерял, но что хуже — потерял Чимина, и быть красивым было просто незачем и не на что. Родители в своих бесконечных командировках зарабатывали гроши, а бабулиной пенсии не хватало даже на реконструкцию дома, она в своё время страховать имущество не додумалась. Ей пришлось переехать в город, и только в прошлом году им удалось построить новый — небольшой, но кирпичный дом — надёжный, и бабуля уехала обратно в деревню. Все эти годы Тэхён размышлял, действительно ли Чимин его забыл, или господин Пак придумал это, чтобы отгородить своего сына от него, но неожиданная первая встреча расставила всё по полочкам. Чимин его узнавал и не узнавал одновременно. Он скромно улыбался и хмурился, глядя на Тэхёна как на фотокарточку из старого альбома, но помогать ему вспоминать себя Тэхён не собирался — сразу выставил шипы наружу и к каждой новой встрече подтачивал их, делая острее, чтобы не вздумал подходить, а для верности раскалил их и плевался огнём, пусть сам огня боялся как чёрт ладана. Он с порога Чимина прогонял, не пускал в дом тоже по той лишь причине, чтобы защитить. Но упёртый Пак Чимин вновь и вновь бился о его шипы, и даже не помня его, всё так же стремился Тэхёна оберегать — будто эта функция записана на подкорке головного мозга, вшита микросхемами под ногтевыми пластинами, впаяна и интегрирована в систему его функционирования. — Ты даже сейчас приехал, чтобы предупредить меня, — Тэхён погладил его, приглаживая пыльные волосы. — Они хотели включить эту песню, чтобы тебя разозлить, а я подумал, что это тебя расстроит, и не хотел этого, — хрипловато пояснил Чимин. — Спасибо, но они не могут этим меня ни расстроить, ни разозлить. — Они просто растения — тупые, хотя если они и растения, то венерины мухоловки, не меньше — разевают алчные пасти и готовы сожрать невинных, — пробормотал Чимин. — Значит сыграем в «Зомби против Растений», — Тэхён подтолкнул Чимина к дивану и усадил, а сам подошёл к окну и поднял раму, выглянул наружу, выкрикнул: — Ребят, классный выбор музыки! Одобряю. Спасибо, хоть каждый день с бумбоксом приезжайте! Только до десяти вечера, ок? А то потом соседи вызовут полицию, мой сосед как раз полицейский, далеко ходить не надо. Вчера в ночной был, я вот не очень в курсе, нравится ли ему такая музыка. Ему в ответ раздался мат, а после музыка заглохла, затем они завели мотор и удалились со свистом шин, оставляя за собой тишину. Тэхён сел рядом. — Так ты не зол на них? — Да нет, классная песня. К тому же мне Юнги и Хосок сообщение скинули, я был морально готов. — Ты дружишь с ними? — Ой, только не ревнуй, — Тэхён усмехнулся и стёр пальцами мокроту с припухшего лица. Чимин перестал лить слёзы, только икал и всё ещё был взбудоражен — не один разговор им предстоит, но Тэхён сделает всё возможное, чтобы его Том Сойер понял, что его вины в случившемся нет. — Мы с Юнги в одной группе, нас часто в пару ставят. Вот и общаемся. А Хосок живёт по соседству, с ним мы мячик кидаем на площадке. — Разве у меня есть право на ревность? — Чимин почувствовал облегчение: у Тэхёна есть приятели, он не одинок, но себя всё равно считал недостойным. — Ты должен меня выкинуть в окно, выпнуть с порога, почему ты не делаешь этого? — Потому что теперь ты тоже знаешь, что произошло, и нет причин мне делать вид, что я тебя знать не хочу. Я скучал по тебе каждый день, но если ты решишь, что нам не по пути — я пойму, ведь такому страшиле как я нет места рядом с таким чудесным цветочком как ты. — Я урод, Тэхён! — вскричал Чимин, подскакивая на диване, будто пружина под ним выскочила. Это пружиной он был сам: не ленточкой на ветру, не пёрышком, не золотцем и не лапушкой — уродливой проржавелой пружиной, что сидела в матрасе и ждала момента выстрелить. — Это я урод, а не ты. Он подогнул под себя колени и сел на щиколотки напротив Тэхёна, беря в руки его лицо. Бережно и трепетно. Он видел близко каждое несовершенство — больше не нужно было кидать украдкой взгляды в попытке разглядеть, но даже на таком минимальном расстоянии они не пугали и не вызывали отвращения; ни тогда не отталкивали, ни сейчас. Чимин уже касался его кожи и знал, что место ожога потеряло чувствительность, зато его собственные пальцы будто в серную кислоту опускались — подушечки незримо и беззвучно шипели, истончались, превращались в кашу. Тэхён прикрыл глаза и дышал размеренно, но венка на шее пульсировала, а значит спокойствие напускное. Чимин положил другую ладонь ему на грудную клетку и убедился, что сердце колотится, как шальное, бьётся, машет крыльями, требует освободить полосу для взлёта. Момент тягучий, словно ненастоящий. Будто они оказались в другом измерении, в другом мире, и если так, мог ли Чимин позволить себе снова его поцеловать? Он предпочёл сделать, чем думать. Его плюшевые губы плюхнулись на чужие, но такие знакомые, и сразу прижались, не размыкаясь. Из глаз снова покатились слёзы, и Чимин их прикрыл, а затем стал покрывать поцелуями всё его лицо — каждую чёрточку, каждый шрамик, будто мог своими губами излечить. В какой-то момент он поймал себя на том, что плачет. уткнувшись в изгиб шеи Тэхёна, покрывая солью его медовую кожу — солёный мёд, что за новый десерт? — а Тэхён качает его в своих объятиях и шепчет, что Чимин прекрасен. Чимину стало смешно — это он прекрасен? он урод — и он захихикал, сначала тихо, потом булькающе, задыхаясь в слезах и соплях, и Тэхён стирал катившиеся из глаз крупные капли своими пальцами. А потом он уснул, и когда проснулся, всё ещё был в объятиях Тэхёна. Но вокруг уже темнота и тишина, из открытого окна слышно стрекот сверчков. — Твой телефон звонил — тебя искал господин Пак, — раздался голос Тэхёна, который сразу заметил, как Чимин завошкался и открыл глаза. Он уже несколько часов сидел с ним на руках и привык к темноте. — Я сказал ему, что ты со мной. Он орал, что напишет на меня заяву в полицию. Как думаешь, накатает? — У тебя же сосед полицейский, — ровно сказал Чимин, удивляясь лишь тому, как крепко спал и не слышал своего рингтона. Сон его успокоил, помог усмирить эмоции, заставил затихнуть тревогу. — Точно, как я мог забыть? — хихикнул Тэхён. Совсем как раньше — бархатисто и тепло. Чимин не видел его, не мог сфокусировать взгляд опухших глаз в темноте, но представил, что его губы расплылись в той самой необычной улыбке, которая со временем стала казаться ему невозможной. Ему было необходимо проверить, и Чимин протянул ладонь и стал обводить указательным пальцем контур — пря-мо-у-голь-ник, и сам начал улыбаться в ответ. В воздухе будто снова разлился аромат полевых цветов, соломы, жаркого лета. Чимин снова ощутил себя беззаботным подростком, что ради любимой клубники Тэхёна мог замарать свою выходную футболку и получить потом от мамы, потому что незаметное красное пятно в стиралке окрасило другие вещи. — И Джин тебе сообщение скинул, что если я тебя — цитирую — «закатал в обои и выкинул в реку как бревно», то мне не поздоровится. Я написал ему, что ты не в обоях. И не в реке. Но он сказал, что если что, то ты дай ему знать, он экстренно вызовет полицию. — Если что, я дам показания в твою пользу, — пообещал Чимин, ложа голову ухом к его сердцу — комфортно и надёжно. — И я стану по-настоящему красивым для тебя, тш-ш, — он приложил палец к губам Тэхёна, призывая не перечить. — Я стану, вот увидишь. Тэхён хотел бы сказать, что Чимину не надо меняться, но не стал, он объяснит всё популярно позже, у них же вся жизнь впереди. Но впервые он пожалел, что отказался от косметической операции, и позже Чимин его убедит, что его изъян для Чимина и вовсе не изъян. И любовь, что никогда не была неправильной, наконец-то ступит прочь из сеновала, её больше не закроют в сундуке и не забудут. Каждый из них будет стараться сделать для другого невозможное, будет стараться брать на себя больше, чем другой, и другой будет рваться сделать ещё больше для первого, и жажда эта с каждый годом будет лишь увеличиваться: преисполненные желанием облегчить жизнь своего спутника, они не дадут себе опустить рук и сбежать от собственных демонов — они пылают как соломенные человечки, они преследуют обоих во снах, они хотят разрушить их мир своим смрадом и тлением, — но как может Чимин пасть перед ними, когда он так нужен своему Тэхёну, ведь лучше него никто ему не расскажет, какой он милый и славный, а лучше Тэхёна никто Чимину не поведает, как он ангельски хорош и чертовски красив.the end
