Хозяйский плен, собаки надежда

      Конечно же Гарри и Том были вне подозрений. За завтраком все обсуждали кипы сонных сценариев. Никто даже не поднял паники, полная запись подсознания оплачивало некоторые больные спины. Да кто бы жаловался? У каждого ночь прошла в ярком, добром сне.       А в рыжине Дамблдора появилась новая седина.       Весь строй снова был укомплектован. На Защите Том поочередно вытолкнул Лейстренджа и Малфоя в пару к Гарри. Оба были бледнее обычного, но лишь от своих надумок.       Дуэли прошли скучно и тихо, учебно. От встречи с судьбой Мальсибер был убережён своим неумением молчать. Слишком говорлив, чтобы бояться. Когда лишних ушей не было Мальсибер наседал на гаррины, а значит не избегал. Том лишь коротко кивнул в его сторону, когда Мальсибер повалил Эйвери в очередной раз. Он был в порядке.              Экзамены.       Болотный налёт на иллюминаторах окон. Студенты наседают на пыль и страницы.       Всё время вне поля Гарри проводит в библиотеке. Ночи делит на книги и наблюдение за спящим Томом.       Сон не более четырех часов ежедневно.       Он выдумывает целую систему. Прорабатывает, вымеряет.       Следуя за Томом на обходах Гарри выводит то количество заклинаний и чар, что помогают ему оставаться по-настоящему невидимым. Не обнаруженным, пока не снимает мантию. Том и рад выдавать своё знание. Для него это игра, в которой он всегда побеждает. Вокруг него растут глаза, и каждая пара мерцает зеленью.       Гарри читает даже в душевой, не выпускает палочки из рук, и думает.       В конце концов думать было не нужно.       Он втупую трансфигурирует подушки и одеяла. Раз за разом, пока не получает что-то человекоподобное. Что-то, что способно дышать как он, бурчать во сне и ворочаться как он.       Что-то укладывается ночью на диван. Под мантию. Том знает — Гарри любит скрываться таким образом, когда чувствует себя уязвимым. Духота над столом, треск от жёлтых нитей левитирующего шара света, перо на пергаменте. Том складывает в стопку записи и достаёт дневник. Оглядывается назад. Встаёт, шагает к пустому дивану, протягивает руку.       Мантия, что он подхватывает, нагло упёрта у шутников-первокурсников, и являла собой полумёртвую подделку легендарного оригинала.       Но Том ещё не знает всей ценности, и отличить не способен. Даже не знает, что пропало, чтобы это найти. Гарри удовлетворённо улыбается из угла. Переминается с ноги на ногу. Впервые за долгое время снова чувствует эту власть над ним.       Подделка на подделке. Пустотелый Гарри посапывает почти идеально смешно. Для полного сходства Гарри неделю записывал свой сон на зачарованное зеркало. Запись стала основой для настройки внутренних клапанов пустышки. Сначала нужно было создать примерный элемент из подручных средств, а после повторить в трансфигурации.       И так он наращивал каждый слой, формируя подушку в себя. Сгрыз кожу вокруг ногтей, до крови искусал щёки. Ему никак не удавалось правильно нанести руны. Проблема была в понимании самого принципа вырезания. Гарри дошёл до того, чтобы не изничтожать части уже созданного, а разводить их по сторонам и вращивать в ровные плоскости. Получившиеся желобки пропускали магию правильным образом.       Ему думалось, сможет ли он создать таким же способом живой орган, пока Том чертил новую формулу поверх анатомично изображенного человеческого сердца.       Наконец он может сюда заглянуть.       Как же Гарри молился, чтобы ему не пришлось взламывать систему чар против подглядывания, и кто-то, видимо, услышал его. Том выпрямился, вздохнул, по обыкновению разминая шею. Гарри приближается, идеально собранный. Каждая конечность несоразмерной, огромной. Он внутренне втягивается сам в себя, пока не становится цилиндром с одной вытянутой щупальцей шеи. Зелёным глазом ловит.              Крестраж.              Новый.              Он такого не предвидел. Не сейчас. Он не знал.       Он не знает, что это за предмет.       Что Гарри поменял? Сжал период создания до одного в год? Подтолкнул к новым формам? Чему-то, с чем придётся разбираться заново?       Дурно. От вынужденной неподвижности Откуда-то из головы, вниз до ног растут шипы. Проколотая кожа сочится. Как жаль, что он не может закричать.              Том не всегда был в поле зрения и…       Глаза Гарри мечутся. По странице, по тому, как вертится в пальцах кольцо Мраксов, как постукивает кончик пера.       Том ещё не убил Старшего Реддла.       Рисунок сердца.       Да ну.              Гарри потеет, подносит руку к лицу, обтирает ладонь о грудь. Пустышка стонет во сне, почти что котёнок. Том поворачивается и долго смотрит. Потом встаёт, снимает мантию с пустышки, чтобы укрыть ту одеялом. Задевает пальцами кончик носа, нижнюю губу, возвращается на место.       Трёт свой рот, лицо этой рукой. Гарри убит дважды.              Смерть, к которой он был готов, не произошла. Только в планах и, судя по всему, Реддл Старший схвачен и пытаем, или будет схвачен, чтобы служить жертвой. Не сейчас. Меньше крови, что Гарри должен был бы разделить с ним сегодня.       И смерть, к которой он не был готов.       Бедная, покойная его слепота.       Насколько эта одержимость взаимна?       Пить кровь это одно, вполне конкретное действие. Проявление силы, очередное.       А вот тот уязвимый, дёрганный жест, которым Том разнёс ощущение мягкой губы по своему лицу не вело к питанию власти над спящим. Это был хвостик страха быть пойманным за чем-то нежным.              Хочется отшатнуться и лечь спать, забыть всё это. Не смотреть.       Но Гарри держится, читая из-за плеча Тома. Сердце колотится, корень языка опухает и ссыхает.       Ему чудятся мухи. Подозрения, непонимание. Он так не любил терять нить. Не с Томом.       Он подглядывает так пару ночей, переписывая формулы по памяти, чтобы ничего не понять. Концов было настолько много, что нитки путались мгновенно, за какой ни дёрни.              После победы и кубка, Гарри тащит Тома в спальню с празднования.              Сначала, конечно, он прилюдно сбегает из гостиной, уходит шататься по коридорам, а после возвращается под мантией, шаг в шаг следуя за группой входящих. Раздражение и напряжение шариками скапливаются под висками. Давят.       Том на игре не был, и по слухам весь день пропадал в библиотеке.       Но он был. Под мантией, окружённый толпой, у самого верха, в углу. В кармане ютился второй снитч, что Гарри сбросил вниз, к нему. Пока общее ликование перекрывало любой шум, никто не обращал внимание на краснеющего ловца. Утомился, жарко.       Том шептал, через очередную следилку рассказывая, как бы он употребил такую мощь мышц в экспериментальных целях. Что будь его воля, Гарри бегал бы круг за кругом каждый день и ночь. До смерти, потным, грязным, с кровавыми ступнями. Все эти рассуждения об особой терпкости, что должна была приобрести его кровь. О той кислоте, что никогда не прилипнет к его плоти, потому как Гарри бесстрашный и жадный до боли.       И кровь, лопнувшая сосудами в его глазах, была бы вкуснее всего. Кожа, белеющая под захлопнувшимся капканом руки на шее.              Экстаз или страх, всё же? Чисто гипотетически, Гарри.              В душевой пришлось бить себя по лицу, а после прыгать до первого укромного уголка. От поздравляющих к поздравляющим. Хотелось кричать и смеяться. Хотелось прыгать на месте.              Он толкал Тома из библиотеки весь путь. Аккуратно, кончиками пальцев, почти не касаясь. Тот шёл назло размеренно, будто сам весь не зудел от непонятной гордости. Как же они, зная кому Гарри принадлежит, смели отвлекать его от основного фокуса внимания.       И как он смел отвлекаться.       За спиной трепетал Гарри, в кармане трепетал снитч. Маленький и золотой. Любопытный.              В приоткрытую дверь просачивается свет. В спальне старосты темно, пока тот снимает с себя мантию. Тихий стук, и звуки затихают.       Воздух правда высасывает из груди. Профиль Тома как изящная стрелка кометы в ночи. Каждый раз как в первый. Снежный барс на остывшем граните. Та же кровь, тот же вид. Живот напрягается, Гарри делает вдох, пока не остаётся места. Острый камушек черноты, блестит, переливается в орбите.              — Первые фаланги и сами отрастают, я могу отдать тебе их.       — Магии снова не существует.              Том цокает. Профиль превращается в анфас, пока он с интересом поправляет рукава.              — Ты можешь отдать мне всё своё тело, и я выращу новое после.              Интонация почти отстранённая.       Подать себя распятым на мясном крюке. Гарри сжимает кулаки, чтобы не ударить себя по лицу. Сцепленные челюсти расслабляются до замечания.              — Что мне снимать?       — Мантию и рубашку.              Как такое может быть, что они на той же дистанции, что были в начале. Сближение лишь в расцвете, укоренении зависимости? Что нового может Гарри узнать о Томе?       Он смотрит на него, полупрозрачного, снимая одежду, ботинки. Проходит вперёд, становится на колени без приказа. Кусает.       Приближается к бедру, кусает снова, уже не в воображении.       Пальцы в перчатке во рту. Гарри узнает вкус до того, как с руки спадают чары, и чёрная кожа оказывается на положенном месте. Язык с силой прижимают вниз, лицо ведёт вверх.       И кислота.       Страх.       Ему скучно. Мысль звучит за закрытыми веками.              Он прикусывает пальцы. Потом кусает сильнее. Ему так странно. Неуёмная энергия бьётся о толстые стенки нахлынувшей апатии. Удар по лицу, шипение, вскоре его сбрасывает в сторону. Глаза открывать не хочется.       Вода. Звук, потом ощущение. Лицо гладит холодное, следом что-то ухает на пол. В плечо утыкается кажется подбородок. Гарри завалившийся на бок, и хрупкое тело над ним. Лежат.              — Ты меня слышишь?              Гарри кивает. Молчит.              — Обними меня.              Нет сил и удивляться.       Перегорело.       Разочарование. Из всего, кем Том мог бы стать он решает быть убийцей. И правильная, рациональная мысль, что так и должно быть, что пророчество будет сказано, что на самом деле Гарри всегда был тут лишний, кажется тусклой и исчезающей. В чьей это голове?       Кости сгребают его мясо, укладывают в объятия.       Пахнет смертью.       Гарри делает выдох, пока ничего не остаётся.              — Том.       — Да?       — Сейчас я буду тебя убивать.