Ars Vivendi

— Одиноко тебе? — слышит он как-то впервые. Это происходит под конец, от одного из мортусов, внимавших до этого его указаниям по размещению госпиталя. Голос нездешний, неподходящий, но вместе с тем самый здешний из всех возможных, самый подходящий этому несчастному городу. — Одиноко, — повторяет мортус, качая головой. Время будто замедлилось, сюрреалистичность этого разговора проступает сквозь сознание лёгким пока что флёром. — Что за шутки? — спрашивает Данковский, нахмурившись. Что-то не сходится, и ему это сильно не нравится. — Обычные, — отвечает мортус. — Так скажи всё-таки, одиноко? Или уже сопровождает тебя кто на этом пути? А если нет, то позволь мне составить тебе компанию. — Кто ты и что тебе нужно? — Данковский не собирается отвечать ни на один из вопросов, пока не разберётся, что за чертовщина происходит. Он исключает возможность сновидения, он знает, как ощущается сон, он исключает возможность бреда, досконально помня все события произошедшие ровно до текущего момента. Он отбрасывает возможность мистического видения, как нечто иррациональное и невозможное. — Свидетель твоего действа и зритель твоей игры. — Мортус продолжает говорить загадками, Данковский уверен, что над ним издеваются. У него остаётся мало вариантов возможного и рационального. — Мне это не интересно, — говорит Данковский и собирается уже заняться насущными делами. — Вот уж действительно, aquila non captat muscas, — шепчет голос за его спиной, и в нём чудится насмешка. Данковский оборачивается несколько удивлённый. — Ты ожидал чего-то другого? — Клюв маски мортуса слегка наклоняется в сторону, ехидный поворот головы под этой маской. — В конце концов, не одному же тебе говорить здесь на моём языке. — Имеешь дерзость называть себя Смертью? — фыркает Данковский. — Имею, — покорно отвечает мортус, но что-то прячется под этой видимой покорностью и готовностью говорить. — В таком случае здесь тебе не место. — Данковский вздёргивает голову. — Сгинь или увидишь мой триумф над тобой. — Хорошо, — на удивление спокойно соглашается Смерть. — Здесь я не останусь. Я останусь подле. Данковский только собирается ответить, но фраза продолжается. — Это всё? Можно идти? — спрашивает мортус голосом обычного человека, мужчины, может, слегка за тридцать, он чуть не договаривает "эр" и в голосе у него усталость и лёгкая скука. Кто-то сзади чихает, шаги, скрип передвигаемой мебели снова становятся не слышимыми, они всегда был слышны, но воспринимаемыми. Первым делом Данковский думает об отравлении тяжёлыми металлами, но для острого симптомов слишком мало, а для хронического — времени. Он оставляет заметку об этом разговоре в разделе "пока необъяснимое", но всё же в рациональном. Должна же быть причина, у всего она есть. Ведь так? * * * У него на языке крутится вопрос. Острый, горький, проявивший бы всё, что было утаено, но Данковский молчит. Рубин передаёт ему образец первой вакцины, из одних дрожащих от усталости рук в другие. — Мне нужно твоё мнение, — говорит Стах. — Я буду работать дальше, пробовать разные... разное. Но мне нужно, чтобы ты изучил... нужно сделать больше, нужно понять, как, откуда ещё... В голосе у него скрываемая паранойя и неуверенность. Данковский не спрашивает, из чего — из кого — Рубин сделал вакцину. Не спрашивает, куда пропало тело Симона. Он знает, что Рубин не ответит. Им обоим сейчас важнее результат, а не моральные дилеммы. — Зря ты не воспользовался шансом, чтобы сбежать, — говорит ему Смерть почти-рубиновским голосом и смотрит на вакцину в его руках, чуть склонив голову. Данковский щурится. Он практически вздрогнул, когда голос переменился, но сейчас в голове возникает другая мысль. — Страшно тебе? Чувствуешь наш прогресс? — спрашивает он, и осторожное пока что ликование разливается у него внутри. Конечно же, эта вакцина окажется хороша, раз уж сама Смерть изволила явиться в такой момент. Смерть усмехается коротко, качает головой Стаха из стороны в сторону. — Что ты сделаешь? Даже сбежать, даже себя унести от меня не можешь, о других-то чего говорить. — Пренебрежение, прямое оскорбление почти. — Сабуров объявил карантин, со всеми его полномочиями. Поэтому нас развернули на вокзале, — шипит в ответ Данковский. — Сам себе в ногу выстрелил, — отмечает Смерть. — И всё же, надо было бежать. — Сквозь голую степь по рельсам? Это безумие, — фыркает Данковский, он зол. — Убежать от болезни, чтобы бесславно умереть от голода? Нет уж. Я останусь. И буду бороться. И с тобой, и с болезнью. — Уйти — лишь один из выходов, соглашусь. Один из самых скучных выходов, определённо, — лицо Рубина не улыбается, оно вообще не выражает эмоций в данный момент, но в голосе Смерти слышится веселье. — Наблюдать за бунтовщиками, пусть пока и невольными, гораздо интереснее. Отрадно понимать, что ты не лишаешь меня такого удовольствия. — Не сильно радуйся. Скоро я лишу тебя этого удовольствия. Смерть смеётся. — Восхитительно двусмысленно. Я буду ждать. — Последняя фраза двоится, звучит двумя голосами, голосом чуточку потусторонним и голосом Рубина, который продолжает, словно ничего не произошло: — Я буду ждать результатов исследования. Данковский быстро смотрит на часы. Время течёт, он пытается вспомнить двигалась ли стрелка во время его разговора со Смертью, но не может. — У меня хорошее предчувствие, — отвечает он Рубину, но тот лишь вздыхает. * * * Предчувствие, нехорошее предчувствие не даёт заснуть. Чума захватывает район за районом, вакцина практически не помогает, докладов из госпиталя об излечении не поступает. Данковский сдаётся, включает настольную лампу, перечитывает свои выводы и исследования, ищет, ищет. Он что-то пропустил, не иначе. Должно быть какое-то решение. Он откидывается назад на стуле, смотрит в потолок, думает, думает. У двери слышится вежливое покашливание. Данковский оборачивается резко. Ева? Но нет. На него смотрит мортус. — Долго же ты не замечал меня, — посмеиваясь, говорит Смерть, — а я ведь тут, подле. — Ты всё время подле, — ворчит Данковский и теперь не забывает взглянуть на часы в комнате. Стрелка двигается медленно. Кажется это ему или нет, он пока не уверен. — Ну же, не всё время, — не соглашается Смерть. — Ты не настолько особенный, чтобы наблюдать за тобой постоянно. Я везде и со всеми в городе. Данковский хмурится. — Скучал? Одиноко тебе без меня? — усмехается Смерть. — Не получается? — Как трусливо, — Данковский качает головой, всматривается в бумаги. — Это не честный бой с твоей стороны. Даже болезнь в тебе не живёт. Даже болезнь живее тебя! И сейчас она мой враг. А ты, ты стоишь и смотришь со стороны. Разве это справедливо? — Ты хотел прямое со мной противостояние. Без отвлекающих манёвров, со всем временем мира, со всеми ресурсами. Не думаю, что такое когда-нибудь случится, — в голосе Смерти словно слышится грусть. — Мир несправедлив и бесчеловечен, почтеннейший бакалавр Данковский. — Мир логичен, — желчно парирует тот. — Если есть проблема, должно быть решение. Симон был если не решением, то хотя бы путём к нему. Но что произошло? Не пытаешься ли ты спрятать эти решения от меня в страхе перед грядущим? — Все смертны и всё смертно, — качает клювом Смерть. — Даже величайший дракон... Скажи мне, ты ищешь бессмертия, победы надо мной. Но что ты подразумеваешь под жизнью? — Отсутствие смерти. Ты и жизнь — вещи несовместимые. — Данковский непреклонен, нет, закон неизбежности смерти кажется самым абсурдным и неправильным из законов. — Не вся жизнь означает моё отсутствие. Скажи мне, что лучше: вечная жизнь или вечная жизненность? — Смерть смотрит на него маской мортуса, застывшей в своей не-живости. На ней нет эмоций, нет движения, ничего. Только голос откуда-то из-под. — Я не вижу разницы. Важно слово "вечная", — отвечает он. Смерть молчит, кажется, будто разглядывает его пристально. — У тебя ещё есть надежда, — вздыхает, наконец, Смерть, и в этом вздохе печаль и жалость, но жалость не унижающая, это жалость непонимания. — Я приду поговорить позже. Когда ты что-нибудь поймёшь. — Как смеешь ты..! — вскидывается Данковский, но в темноте под маской уже сверкают глаза живого человека, они отражают свет от настольной лампы. Мортус судорожно начинает копаться в сумке. — Бакалавр Данковский, — спешно начинает он и протягивает бумаги. — Отчёты из госпиталя и из управы. Простите, что так поздно сегодня, я первый день, заболели... многие. * * * В Соборе заразились все. Эту новость приносят Данковскому с самого утра. Хаос, непонимание. Все обвиняют друг друга. С новыми силами начинают ходить слухи про людоедку. Самое защищённое, казалось, место теперь подписало приговор тысячам жизней. Ева больше не пытается неловко заговорить с ним в те моменты, когда он спускается на первый этаж. Она сидит в комнате, погрузившись в свои мысли. Данковский видит дорожки слёз на её лице, уже давно высохшие. В этот раз разговор начинает он. — Ты не спала этой ночью? — Данковский отмечает её усталый взгляд и мешки под глазами. — Тревожно мне, — тихо говорит Ева. — Слухи ходят... Завтра в город Инквизитор. Интересно, куда... Не важно, не бери в голову. — Инквизитор — это серьёзно, — Данковский хмурится, поджимает губы. — Жалко, что Собор... — Ева задумчиво смотрит в стену. — Такое красивое здание, но не вышло у них. Не вышло душу вложить. Может, если бы вышло, если бы было в этом городе такое... святое... чудесное... Может, было бы лучше? Было бы легче? Как думаешь? — Я не отношусь к религии никак, поэтому не могу сказать, — качает головой Данковский. Он не понимает увлечённости Евы этим собором. Ничего бы не изменилось, думает он, но не говорит. — Вера — тоже выход, — говорит ему Смерть с лицом Евы. — Человек, желающий найти смысл, находит его в конце концов. — Вера — это убийство разума. — Данковский не согласен. — Человек способен найти смысл и истину в мире и без веры. Он словно привык уже к появлению нежданного собеседника. Эти разговоры становятся даже какой-то отдушиной среди безумия, что творится вокруг. — А что если нет? — спрашивает Смерть, смотрит на него пустыми евиными глазами. — Что если мир иррационален и будет молчать вечно? Что если нет непреложных истин? Что тогда останется человеку, кроме попыток придумать смысл для себя самому? — Я не верю тебе, — отмахивается устало Данковский. Он не хочет принимать эту позицию, но как же он вымотан, как же он устал надеяться и разочаровываться. — Знаешь, можно верить во многое. Во всемогущего Бога, в судьбу, в бесконечные возможности разума. Всё это вера. Всё это выход, — продолжает Смерть. —Ты выворачиваешь всё так, словно любая вера — бегство. Но это не так! Я верю в разум, и я знаю, что это истина. Я не слеп. — Ты сводишь множество сущностей к одной и считаешь, что понял её. Скажи мне, как так вышло тогда, что величайшие умы так и не смогли до сих пор привести мир к разумному и логичному одному? — поддевает его Смерть. Данковский молчит. — В чём смысл жизни человека, если не во мне? — продолжает Смерть. — Это не так! — яростно отвечает Данковский. — А в чём? Чтобы жить? А для чего жить? Если мир непостижим, если мир безмолвен. Что тогда? Можно ли жить без смысла? — Если всё не имеет смысла, тогда зачем вообще жить? — скалится Данковский. — К этому ты ведёшь? По твоей логике это требует смерти? — Вера и я — всегда выходы из бессмысленного и бесчеловечного мира, — кивает Смерть. — Но я веду не к этому. Скажи мне, неужели выход вообще нужен? — Нет бесконечной бессмысленности. Человечество с каждым годом познаёт мир всё глубже и детальнее, — уверенно говорит Данковский. — Рано или поздно мир будет постигнут. — Ты надеешься на это. — Смерть не спрашивает, утверждает. — Надежда — это ведь тоже вера. Вера в то, что мир постижим. Вера в то, что человек свободен. — Ты утомляешь, — Данковский цокает языком. — Хорошо. Сыграю в твою игру. Если смерть и вера — это выходы, что есть кроме этого? — Жизнь без надежды. Просто жизнь. — Смерть смотрит на него, в голосе — странное тепло. Данковскому даже кажется на мгновение, что с ним снова говорит Ева, настолько человеческим становится голос. — Очень трагично, — фыркает он. — Нет уж. — Наоборот, — качает головой Смерть. — Это самое жизнеутверждающее, что я могу сказать. Ведь без надежды ты живёшь ради самой жизни. — Это слишком просто, — Данковский отмахивается. — У человека есть призвание. Человек заслуживает счастья и смысла. — In propia causa nemo jundex, — напоминает Смерть. — Только судьи никогда и не будет. — Я тоже думаю об этом, — говорит Ева и отводит глаза. — Думаю... было лучше, если бы Собор получился с душой. * * * Танатика разрушена. Ева покончила с собой. Кровь, принесённая Бурахом, невозможна. Каины готовятся к... Клара стоит перед ним, протягивает бумаги от Инквизитора. Он читает между строк: "бесполезен". Единственное, что имеет смысл теперь, — это Многогранник. — Вот ты и узнал, как меня победить, — говорит ему Клара. Данковский смотрит на неё с искренним непониманием. Она не усмехается, хотя вот же он, демон, как она его звала, перед ней в отчаянии. — Что ты от меня ещё хочешь? — сквозь зубы спрашивает он. Клара склоняет голову. Очень знакомо склоняет голову. — Это ты, — тихо произносит Данковский и вздыхает. — Торжествуешь? — С чего мне? — почти удивляется Смерть. — Ты понял, как меня одолеть. Какое мне торжество. — Ритуалы Каиных? — Данковский фыркает, опускается на стул тяжело, всё ещё держит в руках бумаги. — Я не согласен с их решением. Какая жизнь может называться жизнью без возможности познания? Без возможности нового опыта? Жизнь души, запертой в банке. Это не жизнь. — Вот мы и вернулись к жизненности и жизни, — Смерть кивает головой Клары. — Я не знаю теперь, зачем мне жить её дальше. Conclamatum est. Крах всех надежд. Я ничего не понимаю в этом безумном мире. — Данковский роняет слова как камни, тяжёлые. — Хочешь пойти со мной? — спрашивает Смерть. — Если нет надежды, если нет смысла в жизни, то зачем её жить. — В этом вопросе величайшие умы мира так и не сошлись, — усмехается Смерть. — Кто-то приучал себя верить, кто-то так и не находил ответа и предпочитал не участвовать больше. Мир абсурдно нем и глух ко всему, что человек пытается. Но если он безразличен, то и судить некому. Подумай. — Я думал, ты скажешь, что стоит жить ради маленьких радостей, — горько хмыкает Данковский. — Кому-то этот ответ подойдёт. Но тебе? — Я жил ради борьбы с тобой. — Ты думал, что не может быть ничего неизбежного. Ты надеялся найти ответ. Сможешь ли ты продолжить борьбу, зная, что это бессмысленно? Может ли быть жизнь без надежды? — Я... не уверен. Но всё, что я делал, не было бессмысленно. Я... мы не уберегли всех, но кого-то. — Подумай. Я не вправе настолько очевидно подсказывать, — говорит Смерть. — Что ты можешь подсказать? Ничего, — горестно вдыхает Данковский. — Нет верного решения. — Зато есть простые решения, — подмечает Смерть. — Нет, я не пойду с тобой. Пусть всё не выходит, как я хочу, я не пойду с тобой. — Даже если никогда и не выйдет? — спрашивает Смерть. — Я — это неизбежный закон. Нет вечного в этом мире. Горы стёсываются ветром, звёзды обращаются в космическую пыль. — Даже если никогда и не выйдет, — повторяет Данковский. — И всё равно я должен попытаться. Впервые за всё те дни, что они говорили, долгое-предолгое по ощущениям время, Смерть улыбается видимо и отчётливо. — Наблюдать за бунтовщиками... — произносит Смерть снова. — Вольными в той малости и обширности, насколько они могут быть. Это поистине бесценный подарок, дорогой бакалавр. Удивительно, но так же впервые, как улыбается ему явственно Смерть, Данковский не чувствует ужаса непонимания больше. — Я отберу у тебя столько, сколько успею, — усмехается он, смотрит в упор, с вызовом, не обречённого, не смирившегося, нет, торжествующего. — Пусть будет так, — Смерть почтительно кивает. — Живи, бакалавр Данковский. Сколько успеешь.