Когда море высохнет, а камни истлеют

— Эй, путешественник... Можно спросить кое-что глупое? Паймон неловко потирает щëку, когда юноша испуганно вздрагивает, отвлекаясь от мыслей и роняя недавно срезанную чашечку лотоса на стол. Он был такой спокойный. Будто всë уже понятно. Будто не нужно звать Паймон, потому что она всë равно рядом. Это же хорошо, разве нет? Так было всегда, и Паймон почему-то никогда не волновалась на этот счëт. Но с каждым днëм становилось всë страшнее. То ли из-за приближающейся схватки с Фу Цзинь, которая наверняка не пустит их к механизму слишком быстро, то ли потому что путешественник стал выглядеть куда более... свободным? И не только после какого-то наверняка важного разговора с Сяо вчера, Итэр выглядел довольным и до этого. Юноша сосредоточенно чешет кончиком складного ножа свой нос, прежде чем слабо улыбнуться: — Давно не слышал от тебя глупых вопросов. Давай. Паймон не спешит. Она в целом не любила спешить, но когда это перестал делать и путешественник, всë стало странным, будто мир перевернулся с ног на голову. Фея кружится на месте, удивляясь, что со склона Чайного Дерева было видно вообще всë: и деревню Цяоин на другой стороне реки, и горы южного Ли Юэ, и даже если присмотреться можно увидеть не только парящую террасу Чиван, но и Нефритовый Дворец. Как будто они с юношей были в самом сердце Ли Юэ, и это так странно. Всë на ладони, а податься некуда. — Ты вчера... сказал про Чайник, — осторожно начинает она, и Итэр откладывает нож на столик, поворачивается целиком к ней и слегка смущëнно чешет щëку, прямо как она сама несколько минут назад, — Это же что-то значит, да? Она мягко покачивается в воздухе в ожидании ответа. Путешественник почему-то не спешил с ответом. Неужели правда думал? Значит, и вопрос не был глупым? — Я как раз хотел с тобой об этом поговорить, — улыбается юноша, подзывая фею сесть на соседний стул, который ему пришлось высушить после ночного дождя пиро энергией. Паймон послушно присаживается рядом, с беспокойством рассматривая друга. — О чëм? — О том, что я, наверное... — он явно нервничает, а из-за этого теперь волнуется и Паймон, — Помнишь, я обещал, что мы отправимся в следующий мир вместе? Она не моргает и не кивает. Секунда, другая – и теперь она уверена, что взорвëтся от злости: — Ты бросаешь Паймон! Итэр испуганно моргает, откладывает нож подальше, прежде чем вскочить на ноги, спотыкаясь о каменный стул, который не двигается с места, поэтому приходится неуклюже обойти его: — Всë не так! — Так! Ты, путешественник – подлец! — злобно кричит фея, не стесняясь спугнуть каких-то птиц из кустов, — Ты же обещал. Ух, Паймон так зла на тебя, что даже расстроиться не может! Он поднимает руки перед собой в капитулирующем жесте, но не отступает: — Не в этом дело! Я... Я... — Паймон злится, так злится на то, что путешественник даже двух слов сказать не может из-за паники, что бросает в него пустой чашечкой лотоса, но тот, как назло, ловко приседает, — Я просто не хочу отправляться куда-то дальше. Фея не успевает вовремя осмыслить его слова – ещë одна пустая зелëная коробочка направляется прямо в плечо юноши, но на этот раз всë-таки попадает в цель. Итэр выпаливает красноречивое «ай», прежде чем аккуратно подцепить чашечку с плеча, откинуть на стол и вновь поднять руки. Паймон сосредоточенно хмурится, но изменить злую интонацию не успевает: — Чего? Итэр растерянно бегает взглядом по Чайному Дереву, хлопает ресницами, прежде чем уже спокойнее объясниться: — Хочу... Остаться на Тейвате, — бормочет он, медленно опуская руки, — Буду навещать Люмин где-то, куда отправится она, и тогда точно возьму тебя с собой и покажу другие миры. — То есть, — она обеспокоенно чешет затылок, — Ты не бросаешь Паймон? Итэр тихо смеëтся: — Почему ты вообще решила, что я... — он внезапно замолкает, и улыбка сползает с его лица. Они так давно не были вместе. Нет, конечно, рядом они были постоянно, но всё как-то иначе. Даже воздух на склоне другой. Прогретый, тёплый, обещающий жаркое лето, но не спешащий его звать прямо сейчас. Итэр вздыхает тяжело, отводит виноватый взгляд куда-то в сторону: — Прости. Мне стоило поговорить с тобой об этом раньше, да? Паймон фыркает, складывает руки на груди и чуть отворачивается. Паймон – отличная подруга, но даже она не умеет читать чужие мысли, о чём путешественник почему-то часто забывал: — Стоило, знаешь ли! Сидишь весь такой задумчивый неделями, думаешь о таких важных вещах, а потом вываливаешь всë на Паймон кучей, — тараторит она. Итэр виновато улыбается. — Я просто не знал, как это сказать, — он осторожно присаживается обратно на своë место, но возвращаться к очищению семечек не спешит, — Да и сам до недавнего времени не знал, чего хочу. А когда понял – стало не по себе, что ты обидишься. Или подумаешь, что я больше не буду рядом. Паймон резко оборачивается, возмущëнно фыркая: — Это Паймон тебя бросит, если ей разонравится, а не наоборот! — фея знает, что злится просто по инерции, что до сих пор страшно, что разговор мог завернуть не туда, поэтому ей требуется минутка, чтобы спросить уже серьëзно, — Ты думал, что Паймон глупая и не поймëт? Итэр качает головой: — Вовсе нет, — тут же отвечает он, — Думал, что я – дурак. Фея выдыхает как-то... растерянно. То, что путешественник – дурак, для неë открытием не было. Просто... Просто опять что-то изменилось вокруг неë. Так всегда теперь будет, да? — Ты правда всë хорошенько обдумал? — Всё, кроме того как именно сказать тебе. Всë-таки это важно. У нас обоих жизнь строилась на постоянных странствиях и каком-то расплывчатом будущем, — он пододвигает несколько семечек в сторону феи, но та не спешит. Слушает, — Причëм будущем где-то вне Тейвата. А теперь мне хочется попробовать построить свою жизнь здесь. Не сразу, конечно, нам ещë Царицу донимать, — подбадривающе улыбается он, и Паймон не может не улыбнуться в ответ, — Может даже не навсегда, но попробовать точно хочу. Сяо тоже... Он... — Итэр внезапно теряется, ведëт слегка плечами. Фея смотрит внимательно-внимательно. Видимо, путешественник всë ещë о чëм-то не хотел рассказывать, но это... Наверное, не еë дело. Самое важное она уже услышала. Девочка ещë некоторое время висит в воздухе, даëт другу возможность продолжить, но тот лишь берëт нож, вновь аккуратно разрезая сердцевину новой коробочки. — Паймон просто боится. Что всë меняется, а теперь ещë и ты со своим Тейватом только подтверждаешь это, — вздыхает фея, опускаясь обратно на тëплый стул и болтая ногами, — Ты стал другим и не сказал. Обидно, знаешь ли. Итэр смотрит внимательно, так серьëзно, словно вëл переговоры с кем-то из предвестников, прежде чем сказать то, от чего Паймон внутри вспыхивает: — Я всегда в тебе нуждаюсь. Просто не всегда могу это сказать. Паймон обиженно отворачивает голову. Смотрит на Нефритовый Дворец. На небольшом пространстве под первым Чайным Деревом долины нет ничего, кроме тихого шелеста ветра и негромкого цоканья ножа по чашечке. Раньше было проще. Путешественник что-то решал, а Паймон верно подсказывала, иногда спорила, летала где-то рядом и наслаждалась очередным хорошим днëм. Теперь не все дни были хорошими. Теперь Итэр учится чему-то новому, например, оставаться. А она – отпускать. Нет, не его – свои старые привычки и уверенность, что завтрашний день будет таким же, как и предыдущим. Девочка тяжело вздыхает, прежде чем взять белоснежную жемчужину семечка. Но они хотя бы рядом. Он ценит еë, а она – его. Может, этого достаточно? — Ты стал взрослым. Итэр отрывает взгляд от ножа, смотрит на неë со смешинками в глазах, но не спорит: — Надеюсь, не скучным? Она фыркает, чуть улыбаясь, но бурчит излишне-вредно, чтобы юноша не слишком уж расслаблялся: — Не скучным. Просто взрослым дураком.

- - -

Ленивая капля, соскользнувшая откуда-то сверху, касается его плеча, но Итэр уже не пытается стереть еë – вместо этого останавливается, задирая голову наверх. Сквозь деревья наконец пробивались лучи солнца. Сезон дождей ещë даже близко не подошëл к концу, но это ерунда. Желание останавливаться у каждого дерева, щупать всë, что может щупаться – чудесно, потому наконец-то позволено. Смешно, в самом деле: сам запретил себе оставаться на Тейвате, а теперь жадно гулял по долине Чэньюй так, словно не провëл в ней несколько месяцев. Решение покинуть порт Илун далось как-то слишком уж легко. Совсем не хотелось просиживать последние дни в долине в тесном порту и пусть и сухой, но всë-таки закрытой комнате. Итэр глубоко вдыхает. Здесь было хорошо. По уставшей от дождей земле раскатывается свежесть, тëплая, чуть горькая. Очередной ливень кончился ещë ночью, но выползать из пещеры было некуда, да и незачем. Можно больше не торопиться. Нет, конечно, когда дела в Ли Юэ будут закончены, придëтся срочно отправиться на поиски Дайнслейфа, а там и подготовка к Нод-Краю уже не за горами. Ещë и между делом надо будет заскочить в Натлан и Инадзуму, но эта спешка другая, не такая, как раньше. Потому что после того, как он наконец остановится, чтобы перевести дух, ничего не закончится. Он вновь медленно идëт вперëд, почти неслышно. Не потому что старается – просто иначе не выходит, ноги сами выбирают путь там, где тише, где никто не будет потревожен. Холодные пальцы крепче стискивают кожаный переплëт, и всë, о чëм Итэр сейчас думает и на что надеется – только бы страницы не пошли волнами от влаги. А ещë смотрит на деревья и покрытые мхом камни, пытается вспомнить, куда же они там в прошлый раз завернули. Поле боя с монстрами из артерий земли он уже прошëл – остановился на полчаса полюбоваться перцами, ради которых вчера, после стены Чичжан, пришлось спуститься к Лин Юань и попросить пока что не трогать их – и где-то здесь, когда они крались в поисках монстров, он заметил небольшой родник и растущие возле него горцы, которые в прошлый раз собирать было совершенно некогда. А теперь у него в руках целая бесконечность, и от этого улыбка появляется где-то на губах сама собой, хоть еë никто об этом не просил. Горец не лезет вверх по отвесным скалам, как, например, колокольчики – он выбирает места, где горы, устав быть неприступными, позволяют пробиться редким ручьям. Там, где весной бежал ручей по трещине в скале, осталась тонкая полоса влаги. В ней – горсть прошлогодних стеблей, перекрученные корешки и, наконец, первый побег с багровыми черешками, пробивающимися наружу, словно бы они ждали его возвращения. Вряд ли, разумеется, ждали, но думать так всë равно приятно. Итэр на всякий случай подсматривает в книгу, открывая разворот, который зажал пальцами – точно горец. Не хотелось бы отравиться каким-то сорняком из-за собственной невнимательности, всë-таки до Бай Чжу и Ци Ци ему было ещë жуть как далеко. Итэр медлит, рассматривая гору перед собой. Странно смотреть на место, где уже когда-то проходил, и понимать, что дорога тебя помнит больше, чем ты еë. Камни не поменялись, горец – всë там же, а ты – другой. Молчащий, не идущий к какой-то цели, но не потому что еë больше нет – просто она перестала быть единственным направлением. Цель-то была, но больше не кусалась. Даже мысли о Дайнслейфе, об Алисе, о Царице и предвестниках вызывали не тревогу, а только лëгкое, неуловимое «потом». Итэр опускается вниз, к обвитым стеблями лекарственного растения камням, касается осторожно зелëных с бордовой каймой у черешков листьев. Красиво, наверное, было бы, будь их тут побольше. Нож тихо щëлкает в руке. Юноша раздвигает молодой подлесок, огребает ладонью рыхлую землю – та легко отходит, как тëплая глина. Горец держится прочно: корень толстый, тугой, будто предупреждает о чëм-то Итэра, но тот не слушает – поддевает ножом корневище. Хруст – хрупкий, звонкий. Земля цепляется за корень, вытягивается вместе с ним тонкими нитями. Тëплый ветер за спиной заставляет на долю секунды напрячься, но тут же вернуться к прежнему делу, и вот уже корень остаëтся в руке с острым, свежим, почти сладким запахом. — Столько ошибок на ровном месте. Как ты только пережил эти столетия? Итэр хмурится, рассматривая растение в руках. Обводит взглядом окружавшие его чëрные паслëны – они, конечно, похожи слегка на горец, но Итэр же не настолько дурак, чтобы не отличить лекарственное растение от тех, которыми при неаккуратности можно было нехило так отравиться. — И что же, — спокойно спрашивает Итэр, рассматривает внимательно корни, щупает пружинистую кожуру, — Я упустил? — Слишком рано пришëл, — в чужом голосе сквозит что-то, что Итэр различать ещë не научился; он не уверен, что раньше это вообще было, — В начале мая он ещë не набрал горечь. Такой – почти пустой. Просто трава. Он опускается рядом – легко, почти заинтересованно, как человек, который не обязан ничего объяснять, но всë-таки объясняет. — Тигнари ничего не писал про это, — юноша кивает в сторону книжки, и чувствует чужой прищур с подозрением. — Ты каждую траву собираешь по книжке? Итэр невозмутимо ведëт плечами. — Ну да? Не хочу потом и себя, и Паймон откачивать неделями. Он бросает лëгкий взгляд в сторону, но Сяо не смотрит на него, слишком увлечëнно рассматривая открытый разворот книги с зарисовками растений от Тигнари. Тишина садится рядом – как ещë один человек, незваный, но никем не выгоняемый. Под пальцами – корень, чуть влажный, покрытый землëй, которая цепляется за кожу, залипает на костяшках. Итэр не торопится отряхивать ладони. Кладëт осторожно корень обратно на камни – будь у него с собой дендро-элемент, можно было бы попробовать посадить растение обратно, да и то не факт, что помогло бы. Сяо не двигается – лист книги всë ещë полураскрыт, но пальцы замирают на месте, будто касаются не бумаги, а чего-то другого. Он украдкой наблюдает, как когти спустя время всë-таки цепляют страницу, перелистывают на следующую; как длинный рукав почти касается земли, но всë же нет. Ветер гонит по земле слабый запах сырой земли и прелой коры, где-то наверху рокочет журавль – звонко, неожиданно, и Итэр едва заметно вздрагивает. Не от испуга – скорее оттого, что звук оборвал мысль. Какую – он не знал, не успел считать с собственного подсознания, наблюдая за муравьями, что почти заползли на книгу – Сяо осторожно подставляет под одного коготь, позволяя заползти на себя, а потом отводит ладонь в сторону и наклоняет её, вынуждая насекомое сползти на другой участок камня. — Так не понравились записи, что даже муравью не даëшь взглянуть? — с полуулыбкой спрашивает Итэр. Сяо не отвечает сразу. Только чуть дëргается уголок губ – почти незаметно: — Просто неполные. Слишком много тонкостей, всё не запишешь. Горец напитывается к осени, — рассказывает адепт, — Тогда в корнях появляется терпкость. Говорят, лучшее время – середина октября. — Значит, придëтся вернуться, — глухо говорит Итэр, наконец ловя чужой взгляд. Якса медленно моргает в ответ – услышал, запомнил. — В октябре в Ли Юэ красиво, — продолжает Сяо, смотрит внимательно, и выдают его только едва заметно подрагивающие ресницы, — Клëны в горах становятся цвета граната. — Придëтся запомнить, — легко пожимает плечами Итэр, и не очень понятно что именно: о листьях, о гранате, об обещании или обо всëм сразу, — Хотя я всë равно вернусь. Сяо не отвечает сразу. Лишь слегка расслабляет плечи, перекладывает Коршун на траву, и тот едва слышно стукает по камню; хватка на копье становится легче, взгляд – тише. — Нож. Итэр подвисает, моргает часто, слегка испуганно опускает взгляд на руку, но запачканный в грязи нож уже сложен – хорошая привычка, когда вокруг постоянно летает Паймон, которая совершенно не заботилась ни о лезвиях, ни об опасности. — А? — Металлический, — почти буднично сообщает Сяо, и юноша глупо кивает, — Вместо того, чтобы заимствовать силу растения с уважением, металл как бы... — он запинается, подбирая нужное слово, и касается кончиком когтя место пореза растения. Он говорит спокойно, почти отстранëнно, но всë равно объясняет. Словно хочет, чтобы Итэр знал, словно считает, что это что-то важное, но Итэр пока не уловил, почему именно, — Рассекает поток энергии ци в растении. Итэр с подозрением косится на срезанный горец, невольно вслушиваясь в тихий, ровный голос. — Нельзя просто вырвать силу из земли. Надо попросить еë, — Сяо отводит взгляд, — Так заведено... У нас в Ли Юэ. Юноша чувствует, как внутри что-то тихо крошится от этих слов. — Как это было с зайцем? — Как это было с зайцем, — эхом отзывается Сяо, кивая. Итэр отводит взгляд, неловко улыбаясь: — Это было немного... Глупо, наверное. — Да нет, — пожимает плечами якса, возвращая внимание книге, — Всë правильно. Важно не только то, что именно ты берëшь, но и как ты это делаешь. На мгновение повисает пауза, но в ней уже нет тяжести. Только терпкое дыхание трав, горьковатый аромат листьев паслëна – и новая, тонкая тишина, в которой хочется говорить. — В Ли Юэ много таких вещей, — негромко продолжает адепт, чуть сдвигая открытую книгу в сторону в полной потере к ней интереса, — Не только про растения. Как яксы, мы обязаны были хранить традиции. Он натянуто замолкает, задумывается на мгновение, но всë же добавляет: — Но они мне нравятся. Так что хочу их хранить и сейчас. Итэр улыбается кончиками губ. Так приятно видеть, как адепт спотыкается, задумывается, прислушивается к чему-то внутри себя, ставит под сомнение прошлые убеждения и совершенно искренне и честно признаëт, если не хочет от чего-то отказываться. Это... воодушевляет. — Какие, например? Сяо смотрит на него – коротко, оценивающе, с чем-то вроде мягкости в глазах: — Мне нравились обычаи в день «крысиной свадьбы», — адепт поднимается на ноги, и Итэр поспешно хватает книгу, поднимаясь следом, — Шицзе и так всегда была в приподнятом настроении в начале года, а тут еë постоянно одаривали подарками и едой. В эти дни она была так занята, что вела себя... сносно. Итэр лукаво щурится. Наверняка было что-то ещë, за что сам Охотник на демонов собственной персоной полюбил этот странный день, но вряд ли он расскажет подробнее. Юноша перекатывает в голове чужие слова, вертит со всех сторон, пока адепт потирает пальцами лезвие Коршуна, но не может даже представить, что же такого могло Сяо зацепить в этом дне. Возможно, тайну в себе скрывает чужое непонятное имя, о котором Итэр никогда не слышал: — Ши... Кто? Сяо моргает, замирает на долю секунды, вспоминая собственные слова. — А, — бормочет он, отворачиваясь, — Это обращение. К старшей сестре. Не по крови, — тараторит обрывисто он, и всë, что остаëтся Итэру – пытаться сдержать улыбку при виде чужих не особо удачных попыток оправдать своë ласковое обращение к старшим яксам, — Я про Индариас, в общем. Адепт с подозрением щурится на чужую улыбку, и юноше приходится отвернуться, захлопнуть наконец книгу и пойти первым – делать здесь всë равно было нечего. Сяо неспешно идëт следом, через время, словно поразмышляв, всë же догоняет, но больше никто не спешит – день всё равно выдохся, солнечные лучи рассыпались по склонам мягким светом, и ни одна лекарственная трава в этот миг не заслуживает внимания. Даже море, плещущее где-то рядом, но невидимое из-за густого леса, было спокойнее, чем в их прошлый визит. Где-то недалеко совсем недавно эвакуировались гости порта Илун, а сзади них была гора Минъюань, вероятно, скрывавшая в себе механизм. Возможно, не стоило бродить здесь лишний раз, чтобы не привлекать внимание Ордена, но зато эта прогулка была чуть больше, чем просто приятным моментом в новом мире. Итэр с подозрением косится на легко шагающего рядом адепта. Видимо, Сяо как раз и занимался чем-то вроде поисков механизма, раз они пересеклись здесь. Взгляд возвращается вперëд, на деревья, на недовольных вторжением на свою территорию мелькающих среди ветвей белок. В любом случае, сейчас это неважно. — Если я так кого-нибудь назову – это будет неловко? — спрашивает он не то в шутку, не то всерьëз. Сяо смотрит на него. Не в упор – так, боковым взглядом, будто проверяет что-то своë, прикидывает что-то в мыслях. — Смотря кого. Вряд ли у тебя и у кого-то ещë есть общий наставник, как это было у нас с Индариас. Лучше имя – и в конце добавить «цзе», — он замолкает, и Итэр терпеливо ждëт, — Но это в любом случае будет странно. Но не обидно, — вновь медлит, осторожничает, и юноша недовольно закатывает на это глаза, — Просто ты... не отсюда. — Чужой, вроде как, — Итэр чуть улыбается, будто сам не до конца понял, откуда взялись эти слова. — Был бы чужой – так бы и сказал, — чуть наклоняет голову вбок Сяо, — Теперь вообще не знаю как тебя назвать. Просто вошëл в дом, где уже разложены вещи, и пока не знаешь, что и где лежит. Юноша потирает кончик носа. Отводит взгляд. Чувствует, что если не спросит, то спросит когда-нибудь потом, а это будет странно – возвращаться к диалогу спустя несколько месяцев, пока копишь смелость. Всë равно еë никогда не будет достаточно для таких вопросов. — Это как быть новым в семье? Он говорит это почти неслышно – как вопрос, который даже не ждëт ответ, но адепт всë равно улавливает. Замирает на полшага, на два с половиной удара сердца, – ни больше, ни меньше – как будто вопрос сбил с ритма, прежде чем вновь двинуться вперëд. Итэр с любопытством наблюдает – за Сяо всегда интересно следить, особенно в моменты, когда он сталкивается с давно позабытыми эмоциями. Как и тогда, на крыше, когда пришлось его хорошенько разозлить, потому что в чужой голове и груди было столько чувств и эмоций, что в какой-то момент за него действительно стало не по себе. Прошло всего несколько недель после разговора с Фу Цзинь, но адепт словно по чуть-чуть оттаивал: не окончательно, конечно, но прямо сейчас Итэр следит за чужими метаниями, за тем, как подрагивает тонкая бровь, как взгляд цепляется за что-то впереди, будто привычно выискивает опасность – и на миг теряет это напряжение, словно не нашëл, но не расстроился; следит и не может перестать улыбаться. Он не совсем понимает, почему – просто приятно наблюдать. За адептом, который будто бы снова учится дышать ровно, не говорить о себе в прошедшем времени. За тем, как Сяо наконец позволяет себе чувствовать. Итэр ничего не говорит. Да и не нужно. Он задал вопрос не ради ответа, не чтобы что-то вытянуть из адепта, а просто так, как когда смотришь на какой-то цветок и говоришь «красиво», даже если рядом никого нет – просто чтобы было. И всë равно внутри что-то откликается в те раньше редкие, но становившиеся более частыми моменты, когда Сяо каждый раз позволяет себе быть живым. Не оружием, не сосудом, не «последним выжившим» – просто собой, причëм рядом, так близко, что можно протянуть руку и дотронуться. Вопрос остаëтся где-то позади, как и шаги. Итэр ещë немного смотрит на чужое лицо, на нахмуренные брови, на фиолетовый ромб на лбу, прежде чем наконец отвести взгляд. И всë снова становится простым: камни, пыльная трава, шорох крыльев птиц и Тейват, который уже не мог стать чужим.