Когда море высохнет, а камни истлеют

— Нам надо поговорить. Слова прозвучали негромко. То был не приказ и не требование, просто факт, как сказать: «начался дождь». Всë, что оставалось Итэру – кивнуть. Или сказать «да», или просто не сбежать – это было не в его привычке, но ноги, как и всë тело, напряжены до невозможности так, что если бы хотелось сбежать, это можно было бы сделать без труда. Выбор был невелик, и он просто замирает на месте, стоит столбом, прямо как и Сяо напротив. Три простых слова, а от них выбивает весь воздух из лëгких, и адепту для этого не нужна никакая лемниската, ему достаточно просто стоять чуть поодаль, сцепив кулаки, и переваривать то, что сам только что сказал. — Я нашла что-то странное! — бодрый крик разносится откуда-то из глубины каменной постройки, сияющей изнутри парящим древним нефритовым кулоном, — Похоже на руны. Или талисманы, которыми пользуется Чунь Юнь, — Паймон радостно вылетает на полуразрушенную лестницу, держа в руках ворох каких-то бумажек, — Может, просто экзорцисты? Или наоборот. Или... Она запинается. Потому что никто не отвечает. Потому что воздух натянут, как тетива. Потому что и Сяо, и Итэр повернулись к ней синхронно, слишком быстро и молча – берегут слова для другого дела. — Я, наверное, это... — тянет девочка, косится то на одного, то на другого, — Пойду внимательнее гляну. Вдруг их тут целая куча. Я быстро. Не уходите без Паймон! Сяо едва заметно кивает, следит за ней вплоть до того момента, пока фея не скрывается за поворотом, бормоча себе под нос какие-то предположения по поводу находки. И снова тишина. Итэр беспокойно усаживается прямо на каменный пол, мажет ладонью по пеплу благовоний, отряхивает о штанины. Сяо всë ещë стоял тут – это не нужно проверять каждую секунду. Не уходил, отвечал за своë предложение, но и не говорил – приходил в себя. Итэр ведëт ладонью по лицу, чистой смахивает с себя же пепел. Горное эхо вновь приносит глухой грохот грома, так чертовски похожий на боевой гонг – раскатывающийся, гремящий, но это не он. Это не бой, не спарринг, не пустая болтовня – разговор. Когда они в последний раз разговаривали? Вспомнить страшно. Ещë страшнее – сказать хоть что-то вслух. Итэр вновь поднимается на ноги, очерчивает неровный путь вокруг курильницы, останавливается чуть ближе к адепту, но совсем немного. Сяо не шевелится, лишь вздыхает едва слышно. Всë в нëм было как в чаше на корабле – покачивается. Не так, чтобы пролить, но чтобы не забыть, что внутри что-то хрупкое. Итэр даëт себе секунду, другую – чтобы сердце успокоилось, чтобы дыхание стало ровнее. Тишина тянулась, но не мëртвая – полная. Отходит чуть в сторону, усаживается на поваленном дереве. Так много надо сказать, но нет ни одного подходящего слова – кажется, якса чувствует то же самое, когда прикрывает глаза. Итэр устало вытягивает гудящие ноги и цепляется взглядом за кончики сапог. Идиотское, тревожащее душу чувство, когда вроде знаешь, что рядом безопасно, но всë равно боишься – вдруг сейчас всë рухнет. Прямо как тогда, давным-давно, когда они встретились впервые. Итэр неуверенно поднимает взгляд на развернувшегося к нему адепта. Сяо тоже наверняка тяжело, но ни медлить, ни осторожничать нельзя – это не тот разговор, в котором может звучать «если хочешь» или «можно я?». Итэр чувствует, как губы трогает лëгкая улыбка от чужого взгляда – сосредоточенного, сложного, слегка испуганного собственными желаниями, прямо как у него самого. — Нас как будто на четыре года назад отбросило, да? Полушутка, привычная, старая-добрая, после которой адепт всë также молчит, не смеëтся, но молчит иначе, не как когда не понимает – когда пытается поймать и уловить. Наконец брови на его лице вздрагивают в непонимании: — О чëм ты? Адепт стоит на месте, будто в землю врос, будто Коршун, который часто вбивал в землю, чтобы не повалился и не мешался под руками. Итэр неловко ведëт плечами: — Ты молчишь, как тогда. Сейчас так больше не молчишь, — он стряхивает невидимые пылинки с коленей, ловит чужой шумный выдох, — А я слишком спешил, потому что нельзя останавливаться, нужно поскорее закончить путь, встретить Люмин и отправиться дальше. Он чувствует чужой взгляд на пальцах, на фиолетовой ленте, где-то на щеке, на глазах, но смотреть в ответ не хочется. Спешил. Слишком сильно, чтобы увидеть хоть что-то вокруг себя помимо Паймон и Люмин. Итэр устало вздыхает. Даже сейчас он спешил, но теперь не из-за Тейвата, а из-за себя. — И что поменялось? — неуверенно спрашивает Сяо, кажется, немного успокаиваясь, потому что никто не тряс с него ответы и слова. Итэр легко ведëт плечами, очерчивает взглядом курильницу и маску на чужом поясе. Много чего. В двух словах и не расскажешь. На самом деле, расскажешь – просто «я остаюсь» встаëт комом в горле. Он, вроде как, решил, пару раз даже почти озвучил, но кажется, что горы, леса, река Бишуй, суаньни под землëй – все они услышат, запечатают эти слова в себе, и дороги назад уже не будет. — Я не хочу, — медленно говорит он, наконец поднимая взгляд, — Уходить с Тейвата. Взгляд ловит чужие подрагивающие в удивлении ресницы. Когти больше не впиваются в ладонь, а сам адепт медленно моргает. Итэр неловко почëсывает щëку – кажется, якса действительно не ожидал. Не верил? Тоже был уверен, что Итэра забудут через пару сотен лет? Или просто вслух это звучит так неестественно и неправильно, что... — Почему? Мягкое и осторожное, внезапно – о нëм. Не отговаривания, не поздравления, лишь простой и тихий вопрос, бьющий в самую суть, и Итэр прикрывает глаза, втягивает носом принесëнный ветром аромат дождя, идущего где-то, но ещë не здесь. — Потому что ни один мир не принëс мне таких изменений, как этот, — он незамысловато выводит какие-то неведомые узоры на колене, слегка цепляет ногтями ткань, — И просто хочется. Мне кажется, этого достаточно. Когда раньше не особо чего-то хотел в жизни, каждое желание становится особенным и... Не знаю? Важным? Итэр покусывает губу, наблюдая за тем, как Сяо медленно возвращается из напряжения сюда, к стене Чичжан, к этому разговору, к нему. Он мог бы отвести взгляд, мог бы отвернуться – так, возможно, было бы проще им обоим, но с этого утра ничего простого быть не может. Если прислушаться, то можно услышать, как в чужой груди всë тонко звенит, словно кто-то сорвал слишком тугую струну, и теперь она вибрирует от каждого слова, шороха, порыва ветра – или всë это не в чужой, а в своей? Сяо медленно подходит ближе, останавливается чуть в стороне. Думает. Волнуется. Так ярко и нескрываемо, что хочется улыбнуться – и Итэр бы улыбнулся, если бы не грохочущее в клетке рëбер сердце, которое, казалось, отнимало все силы. — Выбрал, получается? — медленно спрашивает Сяо. — Получается, да, — тихо отзывается он, и посреди прочего в груди пробивается удивление от своего уверенного голоса. Адепт смотрит куда-то на нагрудник с плещущейся там пиро энергией, словно видит, как заходится в переживаниях сердце, и Итэр неловко отводит взгляд в сторону, перекладывает ладонь на бревно под собой, очерчивает изгибы коры под пальцами. И всë такое живое, странное, даже это дерево – павшее от ветра, как и миллионы других, но теперь – будто другое, будто его собственного. — И как оно? Итэр прикрывает глаза, водит кончиками пальцев, но прерывается, стягивает перчатки, потому что жадный до безумия, потому что стоило признать вслух, что он не уходит, что он любит Тейват во всех его проявлениях, как вдруг всего становится мало. Он возвращает внимание на слегка бледное лицо Сяо, очерчивает взглядом красные полоски в уголках его чуть сощуренных век, прежде чем заглянуть к яшмовые, беспокойные глаза. — Хорошо. И уже не страшно. Не так страшно, когда чужие ресницы едва заметно подрагивают от этого слова, когда это «хорошо» – такое важное и нужное адепту сейчас – солнечными лучами проклëвывается сквозь тучи. Улыбка застревает где-то не на губах, глубже: в движении плеч, в лëгком выдохе, в попытке дотянуться до кончика косы, чтобы как-то успокоиться, но под рукой вновь оказывается не только дерево, но и нужные слова – и коса уже не так необходима. — Я даже не думал, что это будет так легко сказать, — признаëтся он, скользя взглядом к фиолетовому ромбу на бледной коже, — Не знал, что это вообще можно сказать вслух. Тейват не нуждается во мне и никогда не нуждался – все бы справились и без меня, но я был рад быть частью этого. Теперь, правда, быть просто наблюдателем стало мало. Взгляд поднимается к небу, но не на парящую над ними Селестию – к чёрту её – а на зловещие, невыносимо тёмные тучи, что растеклись по небосводу густой иссиня-чёрной тушью. И всё же – свет. Мягкий, тёплый, почти нереальный: трава сочится яркостью, красные листья деревьев режут глаза, как в самый солнечный день. Он знает, что всё это – иллюзия, знает, почему трава так зелена, а листья так красны. Солнце где-то там, за плотным слоем туч, и его лучи всё ещё касаются земли, пусть не видно их источника. Но впервые хочется поверить, что это не иллюзия, а забота долины. Что природа включила мягкую лампу только здесь, только для них, и тьма осталась наверху, потому что Тейват – та его часть, что скрыта под ворохом навязанных законов – отвечает тем, кто его любит. — Эгоистично, наверное? — предполагает Итэр, вспоминая чужие слова, сказанные на крыше; Сяо слегка виновато отводит взгляд и едва заметно качает головой, — В любом случае – хорошо. Пальцы скользят по стволу, вычерчивая ту самую линию – границу, которую он перешëл. Итэр усаживается удобнее, перекладывает руки вновь на складки одежды. — Ты ведь тоже научился выбирать, правда? — интересуется он, но якса не ерошится, лишь возвращает задумчивый взгляд на него и не думает о том, что ему придëтся что-то сказать, — Почему же спрашиваешь? Тишина. Потрясающая, мягкая, тягуче-сладкая – это всë чужое «да» на первый вопрос, которое кажется таким превосходным, что Итэр не может сдержать лëгкой улыбки где-то в уголках глаз. Никакого тебе «оружие не выбирает» или «я не выбираю, я подчиняюсь приказам» – эту тишину хочется глотать также жадно, как свежий аромат влажной земли. Сяо медленно вдыхает, и Итэр слегка наклоняет голову вбок, укладывая руки на коленях. Адепт знает, что придëтся говорить; юноша знает, что всë-таки скажет. Тихое, неуверенное «я» на выдохе срывается с губ, и ветер подхватывает его тут же вместе с тонкой полоской пепла благовоний у чужих ног. — Потому что не хватало приказа, — кончики его пальцев подрагивают, словно вот-вот ухватятся за горло и задушат все слова, — Когда тишина перестала быть опасной, я не понял, что с ней делать. Сяо стискивает пальцы, будто судорога прошлась по костям. Воздух в лëгких слишком тëплый – как будто не свой. Говорить – невыносимо, но молчание теперь пугает больше. Он шагает нервно в сторону, отворачивается от путешественника – нет, уже не от него, а просто от Итэра – и упирается взглядом в курильницу, которую совсем скоро зальëт дождëм. Внутри не тошно, не громко, не горит, как полчаса назад. Тихо. Почти мирно. Но смотреть на Итэра всë равно невыносимо – не больно, просто это слишком. Когти скользят по щеке вверх, к волосам. Ладонь останавливается на расцарапанных висках. Как это сложно. Приходится шумно сглотнуть, чтобы сказать хоть что-то – не потому что Итэр ждал, а потому что если не скажет, то сам никогда не поверит окончательно: — До сих пор не до конца знаю, на самом деле, — медленно говорит он, — Но что-то... Надо. Тоже хочу. Как и ты. В голове роятся голоса. Не факт, что хотя бы половина из них – его собственный внутренний голос, пытающийся хоть как-то собрать в единую кучу разрозненные осколки предложений. Собственные слова, сказанные вслух, оседают на языке – не получается стереть даже клыками. — Я не знаю, кем могу быть, — взгляд цепляет стоящую так далеко статую Архонта, — Знаю, что хочу, — слова уже не царапают горло, потому что и не в горле вовсе – где-то глубже, укрытые сотни раз пронзëнной плотью, тысячи раз переломанными костями, — Хочу остаться в Ли Юэ. Служить. Просто самому выбирать, когда стоять до конца, а когда... Он замолкает. Прикрывает устало глаза. — Отступать? — помогает Итэр. Сяо кивает. Когти едва слышно постукивают по острому амулету на груди. — И, может... Может быть, найду Моракса, — сипит он, — Просто узнать, почему он ушëл. Я и раньше спрашивал, но, видимо, он знал, что я не пойму. Теперь хочу понять. Может, если спрошу сам, то услышу не приказ, а ответ... Совет, — исправляется он, потирая ладонями лицо. Мысль – как пульс. Живая, внутри, движется по всему телу. В рëбрах ей тесно, в венах – тоже, будто вот-вот всë тело взорвëтся, но нет, оно верно терпит. Сяо устало выдыхает. Не терпит. Ничего оно не терпит, потому что и терпеть-то нечему, потому что не больно. Страшно до дрожи в коленях, страшно так, как никогда не было, но всë ещë не больно, а если и больно, то точно не так, как обычно. Не так, как когда на плечи падает чужая воля, чужой долг, чужая боль. Он приоткрывает глаза, рассматривая порушенную стену Чичжан – и впервые за долгие, бесконечные годы внутри становится чуть тише. Яксы не жалели о своей смерти. Они выбрали еë сами, потому она была справедлива. А те, кто выбрал ничего – только приказ, только силу, только войну – живут в нëм. Гниют. Рвут изнутри. Он думал, что носит всë это в себе, потому что выжил. Просто потому что ему не повезло увернуться от разлетевшейся на сотни осколков воли павших Архонтов. А теперь понимает – нет. Он носит еë, потому что они не успели стать собой, потому что обезумели, как Архонтка долины Чэньюй, перед властью и непобедимостью Моракса. Не успели умереть по своей воле. Если он не выберет – станет таким же. Гниющим. Несущим только разрушения. Он молчит. Потом едва слышно, почти беззвучно – так, чтобы услышали только Итэр, сырая земля и приближающийся дождь – говорит вслух почти самому себе: — Я не хочу причинять боль, но и не хочу бездумно таскать чужую в себе. Он устало потирает амулет, словно весь дух из него выбили и всë, что в нëм осталось – белоснежные жемчужины на плечах и царапины у висков. Он знает, что способен на большее, чем просто существовать и защищать. В какой момент он понял – неизвестно. Может, когда его несли на спине, может, когда вплетали бабочек в волосы. А, может, когда он сам выдавил из себя чертовски важное «нам надо поговорить», от которого он почувствовал такую силу и власть, какую никогда больше не ощущал. Не ощущал до тех пор, пока не услышал тихие шаги по каменным плитам; пока чужие кончики пальцев не опустились на спину и не очертили лопатки так осторожно, что пришлось вновь прикрыть глаза, чтобы справиться с чувствами. — И не будешь, — тëплое дыхание на спине и возле шеи лезет куда-то прямо под кожу, пробирает до костей, но вовсе не как холодная зима, — У тебя уже отлично получается. Просто ты не замечаешь, как делаешь новый шаг. Так спокойно. Не тревожит даже новый рокот грома – совсем близко, но не ближе чужого касания. — Шаг, — глухо повторяет он, — Я бы не решился. Раньше. Итэр не спорит, не преуменьшает, лишь молчит недолго, ведëт пальцами между лопатками там, где раньше когда-то была фиолетовая атласная лента, но, если Сяо соберëтся с силами, скажет ещë хоть что-нибудь, то, возможно, она на спину и не вернëтся. — Я бы тоже, — тихо признаëтся Итэр, — Я бы никогда не понял, насколько для меня важно остаться, — чужое дыхание едва ощутимо согревает кожу, — Спасибо. Сяо жмурится на секунду – не до искр перед глазами, не до боли, просто стискивает в себе всë то, что завыло от этой чистой благодарности. Он приоткрывает глаза и наконец поворачивается к юноше, тут же сталкиваясь с золотыми глазами напротив. — За что? Он примерно знает. Просто хочет услышать. Итэр едва заметно щурится, делает полшага назад, рассматривает внимательно его, будто знает, что адепт не сомневается в ответе, знает, что его вопрос – просьба. Юноша пожимает плечами: — За то, что дал полюбить Тейват. Эфемерная улыбка в золотых глазах считывается легко. Он терпеть не мог любезности среди смертных, всё это бесконечно-долгое хождение вокруг да около, попытка подстроиться и угодить. Это «спасибо» – другое. Наверное, самое искреннее из всех, что он когда-либо слышал; настолько честное, что Сяо не выдерживает, отводит взгляд первым, упираясь им в крошечные тёмно-серые круги на каменных плитах. Он так не сможет. Сказать «спасибо» так, чтобы в него моментально поверили, как и он сам сейчас. Но этого, кажется, и не нужно – Итэр слегка склоняет голову вбок, смотрит своими невыносимыми золотыми глазами, понимает всë прекрасно. Потому что никогда не подстраивался под него – действительно понимал. Не всегда и не во всëм, но понимал. Он бездумно рассматривает каменные плиты, словно где-то среди сколов и трещин можно укрыться, но дождь всë же добирается и до его щёк и плеч, разбивается тëплыми каплями о холодную кожу. Приходится коснуться чужого локтя – позвать – и наконец сдвинуться с места, отходя вместе с юношей к дереву. Вроде легче. Вроде проще дышать. Сказать что-то ещë невозможно, словно после таких слов он ещë пару лет не сможет говорить, но надо. Потому что ничего не изменилось. Потому что чëртов механизм будет разрушен через пару дней, и потом возможности не будет. Он усаживается у корней деревьев, и Итэр молча опускается рядом – ближе, чем обычно, слегка задевая чужое плечо своим, но так, может быть, даже лучше. Проще. Намного проще скользить взглядом по тонким чертам лица, чем отвернуться. Он говорит так осторожно, словно слова вот-вот порвутся с хрустом, как крылья цикады. — Я не знаю, чего хочу дальше, — сипит адепт, подтягивая ноги к себе и скрещивая руки на животе, — Но не хочу, чтобы всë кончилось через неделю. Итэр не смотрит на него. Выглядывает серые, расплывчатые горы среди ливня, вздыхает едва слышно, прежде чем наконец повернуться и слегка сползти чуть ниже. — Я тоже. Но нам, — он мешкает, словно подбирает нужные слова, но тут же качает головой, отбрасывая эту идею, говорит так тихо-тихо, что внутри всë скрипит и ломается, — Нам с тобой одного «хочу» не хватит. Этого хватило для тебя и меня, но не хватит... для нас. Сяо не сразу отвечает. Моргает медленно – будто каждое слово, которое он мог бы сейчас сказать, слишком велико для его голоса. — Я знаю, — тихая ломкость в голосе – впервые не то, из-за чего он переживает, — Знаю. Итэр слегка запрокидывает голову, скользит по нему взглядом, и от этого всего не хочется сбежать. Вырвать себе что-то из внутренностей или пронзить голову прямо сейчас мокнувшим возле курильницы Коршуном, чтобы не слышать ответа – может быть, но не сбежать. Сквозь листву прорывается пара капель, разбивается о чужие вытянутые ноги. — Я продолжу путешествовать по Тейвату, — медленно говорит Итэр, сам боится, боится настолько, что подрагивают не только чужие, но и собственные пальцы, словно перенимают чужие откровения, — Я отправлюсь в Нод-Край и встречусь с Царицей. Я никогда не подниму оружие против Люмин, даже если умру сам, — в чужом голосе свозит тоска, и Сяо даже не моргает, — И никому не позволю это сделать... даже тебе. Сяо коротко кивает. Это правда. — Я знаю. Не потребуется, — медленно отвечает он, — Слепо следовать приказам у меня больше не получится. Итэр криво усмехается. Не смешно ни капли – видимо, от переживаний. — А я никогда не покину Ли Юэ, — после долгого молчания наконец говорит он, — Буду дальше охотиться на демонов столько, сколько потребуется. И им, и мне. Чужие губы растягиваются в трогательной улыбке, и Сяо отводит взгляд. Он сам не знает, сколько времени себе потребуется, чтобы истребить то, что не пропало за столетия. И так странно, так тяжело каждый раз уточнять, ещë тяжелее – одëргивать себя от мыслей о долге и судьбе. Тяжело, но так невыносимо приятно, как не было очень давно. — И всë равно... — слова не складываются, Сяо видит, знает, прекрасно чувствует это. Потому что трудно. До дрожащих пальцев трудно делать вид, что между ними не стоят законы мира, что между ними не висит бесчисленное множество вопросов. Потому что Итэр не откажется от Люмин, а он – от Ли Юэ. — Я не прошу тебя остаться, — сипит адепт. От светлых, влажных волос пахнет лимонной цедрой. Итэр коротко улыбается, прежде чем кивнуть: — Как и я не просил тебя идти со мной. Даже если то приглашение звучало как просьба, ты бы мог уйти после... правды. — Я не ушëл. — Как и я, — уже тише отвечает юноша, перебирая пальцами мягкую траву. Сяо сглатывает. Воздух тёплый, пахнет камнем, дождём и ускользающим, почти неслышимым эхом чьего-то давнего выбора. — Почему мы не ушли? Итэр пожимает плечами, и тонкая чëрная ткань мажет по коже. Слова такие простые. Лëгкие по своей сути, но всë равно давят на плечи, на виски. Сяо знает, что не ушëл, потому что было слишком много вопросов, с ответами на которые приходили только новые, куда более серьëзные задачи и осознания – теперь же он мог спросить что-то напрямую, Итэр дал на это разрешение, когда не ушëл после просьбы поговорить. Дал, и всë же, зная, что ответы на руках, уходить не хочется. — Может быть, мы просто не умеем прощаться? — будто сам у себя кусочек сердца отломал. Юноша опускает взгляд, затем – голову, сползает ещë ниже, возится, касаясь виском зелëного узора на предплечье вместо ответа, которого, кажется, ни у кого не было. — Может, — тихий голос почти тонет в разбивающихся каплях, — Нам и не нужно. Сяо устало вздыхает. Они прощались десятки раз не зная, увидятся ли в следующий, ещë сотня пережитых прощаний – в редких снах. Сейчас... Иначе. Может быть, потому что точно знают: да, увидятся. — Я ненавидел прощаться, — продолжает Итэр, — Всë равно уйду с Тейвата, зачем все эти церемонии, — он медлит, перебирает траву пальцами, и Сяо взгляд не может от них оторвать, словно вот ещë чуть-чуть, и они действительно найдут в траве ответы на вопросы. Лëгкие и простые, так, чтобы не пришлось задерживать дыхание, чтобы хотя бы немного умерить грозу в груди, — Теперь знаю, что не уйду. Думал, что знание о том, что у меня много времени здесь, сделает всë немного проще. Не нужно будет торопиться и спешить. В итоге, — ладонь слегка подлетает в воздух, прежде чем упасть на траву и замереть, — В итоге отпускать ещë сложнее. Он прислушивается к своему дыханию, смотрит внимательно на светлую макушку у плеча так, словно видит впервые. От откровений внутри что-то шатается. Итэр, может, и не погряз в одиночестве так сильно, как он сам, но в каждом слове – борьба, в каждом вдохе – попытка сказать то, что чувствуешь. — Ты же знал, что это будет сложно, — когти осторожно подцепляют кусочек коры на светлых волосах, безжалостно отбрасывают еë куда-то вбок, прямо под дождь, — Выбор – только начало. Дальше – сложнее. Юноша кивает. — Да. И всë равно остаюсь. И на Тейвате, и... здесь. — И тебя это не пугает? — слишком резко, слишком быстро, слишком честно. Потому что его – пугает. — Ещë как. На выдохе, такое хрупкое и знакомое, что Сяо лишь кивает, отводя взгляд в сторону. — Так почему? — Просто этот страх не сильнее желания попробовать остаться рядом. Сяо не сразу отвечает. Он слушает. Слушает, как капли скользят по траве, как сердце стучит не в груди — в чужом дыхании рядом. Смотрит. В золотые глаза, потом – на горы, на статую Архонта; на небо, на тучи, на пролетающие мимо капли дождя. Видимо, если он всë ещё тут, если все слова, что сказал, не унëс вместе с собой лемнискатой... Видимо, у него примерно также. Оттого страшнее. Ставки повышаются, усилий надо больше, но дело не в этом, совсем не в этом. — Так много «если», — вытаскивает из горла адепт, словно застрявшую рыбную кость. Слишком, слишком много, всë не продумаешь заранее. Он даже не знает зачем это сказал – и без того было сказано так много и такого важного. Но оно лезет откуда-то из позвоночника, из лопаток, где когда-то были крылья, а сейчас – память осторожных касаний. Может быть это они так разговорили его? Вот это тëплое дыхание у плеча, там же – чуть жëсткие, пыльные от дороги волосы, от которых пахнет долиной, цедрой лимона и страхом. — Например? Он сам не замечает, как склоняется чуть ниже – не сильно, но так, чтобы все слова затерялись где-то в пыли и лимоне, где-то в общем страхе, который не превратился в демона, так и остался просто страхом, с которым можно и хочется мириться. — Если я не справлюсь? — почти беззвучно, так, чтобы никто и никогда этого не услышал, чтобы это всë осталось там, где хочет он – в чужой памяти без лица и имени, просто голосом, чтобы если что-то дальше пошло не так, то Итэр спустя столетия забыл его лицо, забыл того, кто так жалко боялся признать всё это вслух и просто – боялся, — Если снова стану тем, кто разрушает? Тем, кто просто подчиняется. — Уже нет, — уверенно и без улыбки в голосе – она затерялась где-то в траве, дереве и ветре, — Даже сейчас не подчиняешься. Говоришь. Выбираешь. В конце концов, сохраняешь то, что дорого, — юноша протягивает руку, запястьем без ленты ловит несколько тëплых капель, — Включая свои новые принципы. Звучит уныло, но обратной дороги нет. В этом и прелесть. Сяо смеëтся. Почти. Где-то между выдохом и всхлипом, слишком коротким, чтобы стать смехом, но достаточно искренним, чтобы почувствовать, как стало немного легче. Совсем чуть-чуть, но этого уже достаточно, чтобы не сойти с ума. Адепт выпрямляется, чуть запрокидывает голову, упираясь затылком о дерево и рассматривая мрачное небо. Итэр смотрит ещë немного, – убедиться, что всë в порядке – прежде чем опустить голову и прикрыть глаза, словно это может удержать их в моменте чуть-чуть на подольше. Сяо рядом. Не говорит, не двигается, дышит настолько тихо и незаметно, что будто и не дышит вовсе. Итэр вновь касается травы, топит кончики пальцев в податливой почве, касается Тейвата и Сяо одновременно – и не верит, что может быть частью чего-то такого. Хрупкого, важного, чего-то, что наполовину состоит из него самого, хотя ещë полгода назад он просто был. Просто помогал, просто путешествовал, гостил в благосклонном Тейвате и думал о какой-то ерунде. О еде, о Чайнике, о море, много-много о Люмин, но никак не о том, что так тоже может быть. Выбор – общий, один на двоих, но оттого и страшнее, чем раньше. Потому что если вдруг развалится, раскрошится, разобьëтся, как капли о каменные плиты, то виноваты будут только они. Никакой судьбы и никаких отговорок – прямое, как линия; ясное, как солнечный день. — Вот значит, — чужой голос уже не ломкий, не дрожащий, самый обычный и с ноткой недовольства длинным дождëм; Итэр едва слышно вздыхает – Сяо прав, сегодня и так было сказано невероятно много, — Почему ты Чайник решил обустроить? Он чувствует, как адепт поворачивает голову в ожидании ответа. — Вроде того. Вслушивается в чужое спокойное дыхание, приоткрывает наконец глаза, цепляя взглядом Коршун у до сих пор горящей курильницы. — И что, — медленно спрашивает он, — Правда в стиле Ли Юэ? Итэр пожимает плечами, подтягивая к себе ближе ноги. — Для начала достаточно просто посмотреть. Он слышит, как шуршит кора дерева под чужим кивком, и вновь прикрывает глаза, решая больше не впускать к себе в голову ни одной мысли до тех пор, пока дождь не кончится. Для начала и правда достаточно.