Когда море высохнет, а камни истлеют

«Пусть же живём мы долго, И пусть даже в тысячах ли — Вместе глядим на луну.»

Су Дунпо, «Вода течёт к востоку».

— «Свет луны на тысячу ли»? — хохочет Сянь Юнь, одобряюще кивая на протянутый подарок, — Я и не подозревала, что ты увлёкся классической литературой. В таком случае подобрала бы для тебя что-то более подходящее. Паймон гордо смеëтся, хлопая со всего маху юношу по спине, и впервые еë удар кажется не таким уж и сильным – должно быть, несколько слоëв одежды, состоящих из рубахи глубокого изумрудного цвета и накинутого поверх неë тëпло-коричневого кафтана, сильно смягчали удар. — Думаю, представится ещë не один шанс, — улыбается коротко Итэр, переглядываясь с довольной феей. Когти адептки тихо стукают по стеклянным линзам, когда женщина с интересом поправляет красную оправу. Раньше та была пустой, но, видимо, проникнувшись человеческой культурой окончательно, Сянь Юнь всë-таки решила вставить бесполезные линзы, отчего блеск в еë глазах казался тусклее, но Итэр точно знал, что он никуда не делся. Мягкий шëлк в пальцах дразнит, но юноша терпеливо усаживается за стол, чтобы чуть позже легко стянуть ткань с деревянной коробочки и наконец рассмотреть подарок от адептки. Все присутствующие в интересе поворачивают голову в сторону, когда где-то среди домов слышится жуткий грохот. Итэр знает, что через мгновение за ним последуют такие же громкие извинения Сян Лин перед отцом, так что когда они звучат, юноша едва сдерживает прорывающуюся наружу улыбку, а подхихикивающая рядом Паймон никак не улучшала ситуацию. Куда-то к щеке прилип назойливый взгляд, и Итэр возвращает всë внимание их небольшому столу, тут же пересекаясь взглядом с удивительно молчаливым сегодня Чжун Ли. Найти подарки для кого-то настолько древних, как эти двое, было крайне сложно, так что пришлось обратиться к старым-добрым традициям Ли Юэ, которые ещë ни разу не подвели, и принести с собой несколько лунных пряников. — Ноша путешественника по другим мирам слишком тяжела, чтобы строить столь долгосрочные планы, — наконец-то подаëт голос Чжун Ли, привлекая к себе внимание всех троих, — А мир – слишком непостоянен, тебе ли не знать. Уверенность в твоëм голосе не может не вызывать уважения. Итэр легко ведëт плечами, улыбаясь бывшему Гео Архонту. Были его слова похвалой или упрëком, он не понял, но ответить что-то надо. Он бросает неуверенный взгляд на Паймон, и та тепло улыбается, легко кивая в ответ. Пальцы скользят по шëлку, не решаясь открыть подарок. — Не думаю, что моë путешествие продолжится, — делится Итэр, бросая взгляд на неработающий, застывший во вчерашнем дне порт, — Так что планами стоит обзавестись. Иначе зачем оставаться? — Вот как, — понимающе кивает Чжун Ли, пряча улыбку в чаше с вином, — В таком случае, добро пожаловать. Когда он возвращает внимание мужчине, тот уже не смотрит на него, не замечает благодарной улыбки и уж точно не видит чего-то щемящего в рëбрах, предпочитая вместо этого насладиться нежным ароматом османтуса. Итэр покачивает в руке чашу с плавающими в ней лепестками. Медленно, размеренно, так, как прямо сейчас жил весь Ли Юэ, затаив дыхание на закате перед тем, как на небо заступит виновница сегодняшнего торжества – истрëпанная жизнью луна, которой жители страны всегда так рады осенью. Лëгкая улыбка сама собой касается губ, когда из-за угла доносится низкий, хриплый смех, отчего-то вечно сопровождающий опаздывающую мадам Пин. Причина еë довольного смеха легко ковыляла рядом, покачиваясь из стороны в сторону и рассматривая своим бездумным взглядом всех присутствующих – Гоба хоть и не осознавал происходящего, но, видимо, служил не только причиной смеха женщины, но и грохота на кухне Сян Лин, которая уже мчалась вслед за сбежавшим помощником. Итэр вновь легко улыбается, поворачиваясь к Сянь Юнь, пока мадам Пин и Сян Лин обсуждали Гобу: — Кажется, мы виделись в тот год, когда я посетил Лунную Охоту впервые? — интересуется он, рассматривая нефритовую шпильку в чужом высоком хвосте. Сегодня они действительно выглядели с ней как ученик и наставница – оба с волосами, собранными в высокий хвост, а собственная рубашка идеально совпадала по цвету с одеяниями женщины. Не хватало только красных очков, но Итэр давится смешком, представляя себя в чëм-то подобном. Сянь Юнь улыбается в ответ, оставляя наконец в покое подаренные юэбин и открытку, коротко кивая. — Кажется, да. — Паймон помнит, какой важной ты тогда была! — встревает радостно фея, всегда питающая слабость к разговорам о прошлом, — Тогда ещë никто даже предположить не мог, что ты решишься остаться в Гавани. Даже ты сама. — Думаю, то же самое можно сказать и о вас, — с гордостью усмехается адептка. Прохладный, солëный ветер мягко тянется от моря, лижет щëки и шуршит лежащими на круглом столе листьями бамбука, которыми женщина так заботливо и слегка неуклюже постаралась насервировать тарелку с угощениями. Свобода. Тишина. Такая необходимая с тех пор, как он умудрился вырваться из Нод-Края на несколько дней как только из одного из трактатов, который тренировался писать на вечерних занятиях каллиграфии, узнал, чем является Лунная Охота для жителей Ли Юэ. В конце концов, вернуться сюда в октябре было его обещанием, так что ему удалось совместить приятное с... что ж, не менее приятным. Итэр обводит взглядом раскинувшийся над ними клëн, чьи гранатового цвета листья то и дело норовили упасть кому-то в тарелку, но никто не был против. На улицах совсем мало людей, и не работающая, а громко извиняющаяся перед мадам Пин Сян Лин была лишь очередным тому подтверждением: — Правда-правда, наставница, мне так неловко! Должно быть, Гоба снова Вас узнал, вот и рванул прямо из ресторана, — тараторит в стороне девушка, вновь приковывая к себе внимание всех присутствующих. — Нет нужды извиняться, я всегда рада старым друзьям, — Итэр чувствует, как внутри что-то тоскливо скулит от того, каким тоном женщина говорит об этом, — К тому же, Лин-эр, если ты так беспокоишься, думаю, мои друзья не будут против, если ты присоединишься к нам за столом и последишь за Гобой. Мадам Пин кивает в сторону их круглого стола, и один лишь Итэр не успевает сделать вид, что не подслушивал. Уличëнный двумя парами глаз и ещë одной – бездумной, Итэр неловко приподнимает руку, чтобы помахать сомневающейся подруге и кивнуть стоящей рядом с ней адептке. Когда Сян Лин наконец усаживается между Паймон и мадам Пин, а Итэр берëт в руки палочки, чтобы сдержаться от такого неуместного сейчас похлопывания Гобы по голове, он невольно ловит себя на мысли, что наверняка девушка даже не осознаëт, в какой компании сидит. Юноша с интересом обводит взглядом любезничавших Моракса и Владыку Песен и Скитаний, следит за тем, как Хранительница Облаков, будучи хозяйкой дома, внезапно гостеприимно относится к смертной девушке и с теплом улыбается Богу Очага. Итэр невольно бросает взгляд на Паймон, на свои руки; и сердце, мысли, дыхание – всë сразу – радостно спотыкается, когда где-то совсем рядом слышится долгожданный шелест ветра. Якса тоже, кажется, спотыкается, причëм не сердцем или чем-то ещë, а до смешного банально ногой о каменный выступ, но что такое неудачно положенная плитка по сравнению с тысячелетним воином? И когда Итэр ловит довольный, изучающий новые одежды взгляд яшмовых глаз, когда адепт совсем не так пугливо, как несколько месяцев назад, направляется к их столу без задних мыслей о том, что, возможно, он здесь лишний – тогда Итэр понимает, что всë-то Сян Лин знала, в какой компании она сидит. Может, она не знает о том, что Итэр недавно перевалил за первое тысячелетие своей жизни, а прямо сейчас она рассказывает анекдот бывшему Гео Архонту, но зато точно знает, что не выбивается из их круга, что она не лишняя по одной простой причине – все, кто здесь был, является частью Ли Юэ. Итэр мог бы усомниться в этом как-нибудь в другой раз, но не под оценивающим и довольным взором адепта, который, после всех любезностей и бесконечных извинений за опоздание, наконец усаживается между ним и Паймон. — Привет, — тихо говорит юноша, пока все остальные были заняты обменом подарками с мадам Пин. Сяо долго моргает в ответ. — Ты пришëл. — Раньше тебя, между прочим, — любезно подмечает с улыбкой Итэр, — Хотя это ты сюда меня пригласил. — У скверны нет праздников. — Зато теперь есть у тебя. Они привычно бодаются взглядами, но Итэр отводит взгляд первым, потому что иначе этого никто из них не сделает – так и просидят весь вечер, пялясь друг на друга. От количества закусок и блюд взгляд разбегается по всему столу, и теперь, когда все были в сборе, можно было наконец подумать о том, что положить к себе в тарелку. Запечëнная утка с дымком, фаршированная рисом и бобами тыква, засахаренные лимонные цукаты, больше похожие на застывший в моменте и разрезанный на сотни кусочков слиток мëда. Ко всему этому великолепию прибавляется и небольшая тарелка с рисовыми шариками, которые захватила Сян Лин с собой с кухни. Стол ломился от блюд – видимо, то было отдельным праздником для Хранительницы Облаков. Итэр прикрывает глаза, покачивая сам себе головой. Нет. Просто Сянь Юнь, просто Чжун Ли, просто мадам Пин. Просто Итэр. Он наконец с интересом открывает свою коробку с подарком, и умилительная улыбка сама по себе растекается на губах. Итэр поднимает взгляд на самодовольно улыбающуюся Сянь Юнь, и в голове нет ни одной шутки или усмешки. — Красные шнуры, — глупо озвучивает Итэр, вытаскивая из коробочки красные толстые нити, сплетëнные в цветы с тремя лепестками. Паймон рядом тихо охает, хлопая в ладони, когда в коробке находится ещë один цветок поменьше, явно предназначенный для неë. Якса рядом тихо хмыкает, не без интереса рассматривая длинный шнур с цветками и красной кисточкой на конце. — Раз уж остаëшься, — наигранно-скромно отзывается Сянь Юнь, тут же рассказывая подробнее, весело улыбаясь, — Я видела вас на Дуаньу и заметила, что ты теперь предпочитаешь совсем другую одежду. — Ты уже тогда поняла? — искренне удивляется Паймон, требовательно протягивая другу руку и перебирая пальцами в просьбе отдать еë часть подарка. Женщина гордо фыркает, складывая руки на груди. — Разумеется, — наверняка ведь лукавит, но Итэр проводит пальцами по красной кисточке и понимает, что у него язык не повернëтся обвинить в чëм-то женщину, — Как неуважительно считать, что адепты не в силах подмечать изменения в мире раньше, чем смертные. — Не стоит искать поводов для обиды, шицзе, — медленно говорит якса, и юноша с интересом бросает на него взгляд, предвкушая наконец на практике с другими увидеть то, как сильно адепт изменился и кем теперь он является, — Это ещë одна традиция, которую он с уважением поддерживает. — С опозданием подмечать изменения? — уточняет на всякий случай Сянь Юнь, укладывая острый подбородок на сцепленные друг с другом когтистые пальцы. — Недооценивать. Недовольное фырканье заглушается смехом женщины и девочки, и Итэр ещë раз проводит пальцами по красному шнуру. Он бы с радостью повязал его вместо шнурка в волосах, но распускать волосы за столом, возможно, было чем-то неприличным – он не знал наверняка, но уже научился ориентироваться в темноте сложных, запутанных традиций. На пояс прицеплять тоже не решался, и без того одеяния были всех цветов подряд, поэтому всë, что ему осталось – аккуратно задвинуть крышку коробочки и помочь Паймон завязать белые волосы в короткий хвост, чтобы под одобряющим взглядом адептки повязать на него красный шнур. Итэр с интересом бросает взгляд на вновь затихшего Сяо, который внимательно наблюдал за общением Чжун Ли и Сян Лин, но не влезал. Мешать яксе собираться с силами и вычислять удобный для вступления в разговор момент Итэр не собирается, но в груди приятно тянет от ожидания – думать, что Сяо пришëл без подарка для него, было бы безумно глупо, но вручать его адепт не спешил, значит, у них были ещë какие-то планы на вечер, что лишь сильнее распаляло неуëмное любопытство. Испытав судьбу ещë пару раз в попытке найти где-то у яксы подарок, юноше приходится мириться с мыслью, что его он оставил на Ваншу до нужного момента. Якса наверняка отметил такое пристальное к себе внимание, но, раз до сих пор не нахмурился недовольно и не спросил что-то вроде «и что?», значит, действительно был занят – и Итэр понимающе отворачивается от него к вопящим на заборе чайкам, которых уже пыталась испепелить взглядом Сянь Юнь. Судя по галдежу птиц, получалось у неë так себе. Рука не успевает потянуться к лежащему в тарелке изюму – еë опережает Паймон, радостная заявившая, что берëт птиц на себя, и Итэр щурится на довольную подругу, не решаясь прямо за столом вступить в борьбу с ней за право на кормление чаек, хоть и очень хотелось. — Мы с тобой, кажется, встречались, — широко улыбается Сян Лин, поворачиваясь к яксе. Сяо бегает коротко взглядом по лицу девушки, но всë же осторожно кивает, постукивая когтями по колену. — Как раз на Лунной Охоте, — медленно отзывается он. — Я помню, как ты похвалил моë блюдо! — тут же выпаливает девушка, отбрасывая все любезности и аккуратную поступь в сторону адепта, — Такое не забывается. Блюдо. Сяо невольно бросает взгляд на сидящего рядом Итэра, который уже боролся палочками с крабами и явно не вникал в суть разговора. Видимо, придëтся справляться самому. Взгляд сам возвращается к казавшимися огромными глазам явно воодушевлëнной девушки, потом – к тому, кого сейчас называли Гобой. И вновь – к слегка растерявшейся единственной за столом смертной. — Я слышал, — невольно начинает он, — Ты так и не победила в том конкурсе. Очень жаль. Сян Лин легко отмахивается, улыбаясь шире прежнего, и Сяо моргает, терпеливо пережëвывая слишком жëсткую для него чужую улыбку. — Пустяки! Зато в тот год я узнала, что Гоба – не просто мой самый близкий помощник, а это куда ценнее, чем победа, — заявляет без капли сожаления девушка, и не удивиться чужой честности тяжело, — Но я всë равно благодарна тебе за оценку, она меня вдохновила на ещë целую кучу блюд. Сяо вновь медленно моргает. Вдохновил? Он и не знал об этом. И Итэр тоже никогда не говорил. Должно быть, он теперь обязан наведаться к девушке и попробовать что-то из этих блюд. Сяо почти обещает это вслух, но всë же просто кивает, не найдя сил для большего. Однако этого, кажется, достаточно для Сян Лин, которая вновь тепло улыбается, прежде чем вернуться к горячему спору с Сянь Юнь об использовании механизмов в готовке. Когти постукивают по колену, и Сяо не может перестать смаковать этот разговор – такой короткий, но почти идеальный. Было бы лучше, если бы он ответил какой-то любезностью, но для начала, должно быть, сойдëт. Взгляд наконец цепляет огромное количество блюд на столе, и ребристые, явно праздничные красные палочки неспешно тянутся к рису и бобам, которые уже должны были пропитаться тыквенным привкусом. В Гавани шумно всегда – даже в такие тихие вечера, когда все люди сидят по домам и отмечают Праздник Середины Осени в семейном кругу. Сяо невольно обводит взглядом всех присутствующих. Кроме Сян Лин, ни у кого из них не было настоящей семьи, но они всë равно сидят здесь в ожидании сумерек и луны. Он не понял приглашения, не понял, почему праздник происходил здесь, в городе, а не как всегда на горе Аоцан вместе с до сих пор отшельничающими адептами. Где-то здесь, в аромате сладкого вина и в жарком споре смертной и адептки, затерялось что-то ещë; что-то, чего не видел он и о чëм упрямо молчал Итэр. Может, не так важно. Может, эти праздники устраивались для того, чтобы не искать в них глубокий смысл. Просто жить. Каждый раз, когда на горизонте маячила Шень Хэ, хотелось в тысячный раз восхититься мастерством и строгостью Сянь Юнь. В каждую редкую встречу с этой девушкой еë духовная энергия казалась всë крепче и крепче – Сяо почти уверен, что готов похвалить эту смертную. На его памяти, никого более целеустремлëнной за последние несколько десятков лет он не встречал, а это точно говорило о чëм-то. Шень Хэ улыбается кончиками губ, когда Итэр с гордостью рассказывает ей о том, как Сянь Юнь вручила красные шнуры и ему, а потом поднимает взгляд своих невыносимых золотых глаз, склоняет едва заметно голову вбок, и Сяо почти качает головой в ответ, но вовремя осекается, двигаясь чуть ближе к юноше и севшей по его другое плечо девушке. Может быть, ему действительно было сложно понять людей, но некоторых и вовсе невыносимо – например, Бай Чжу, который гнался за бессмертием; Е Лань, которая хоть и была смертной, но была поразительно сильно похожа на него самого; Люмин, чьи замыслы для него всë ещë были тайной, потянутой мраком. Или, например, Шень Хэ. Он, адепт, всеми силами пытался стать ближе к смертным, а она, смертная – стать адепткой. Иронично. Было бы даже смешно, если бы не наводило на мысли о том, что, может быть, невозможно быть довольным своей ролью в этом мире. Или что судьба любит поиздеваться – тут уж как посмотреть. — Прошу прощения, Паймон, но я вынуждена отказаться, — отзывается с нотками беспокойства в голосе девушка, когда фея настойчиво подкладывает ей в тарелку несколько крабов. — Тебе до сих пор нельзя ничего, кроме еды адептов? — любопытствует Итэр, — И при этом работаешь в ресторане. Вот это выдержка. Сяо тихо хмыкает. И не поспоришь ведь. — Нет нужды терпеть, если не чувствуешь желания, — настолько мягко, насколько это было возможно для такой девушки, как Шень Хэ, говорит она, — В мире тысячи вещей, которые куда прекраснее, чем минутное удовольствие от еды. Внезапный укол вины бьëт куда-то под дых, и когтистая ладонь с зажатыми палочками замирает над тарелкой. Подумать только – смертная, а говорит такие вещи. Мадам Пин вновь низко смеётся над принесëнным Сянь Юнь чайником. Сяо прекрасно знает, что слова девушки не были укором в его сторону, однако аппетит отчего-то моментально теряется. Он успел забыть, что нужно соответствовать, что рядом со смертными нужно держать какую-то планку. И мысли – вихрь, вернувшийся на былое место где-то между рëбер. Не друг он смертным, нечего было и пытаться. — Согласен, — внезапно соглашается Итэр, и Сяо переводит на него мрачный взгляд, но найти золотые глаза так и не успевает – чужие палочки навязчиво подкладывают в его тарелку несколько рисовых шариков, отрезая любые пути к тактически верному отступлению, — Например, двухминутное. Паймон тут же смеëтся и активно кивает, ловя улыбку друга. Шень Хэ тоже коротко улыбается в ответ и не собирается спорить, вместо этого поворачиваясь к наставнице и вникая в их спор. Красное дерево невозмутимо клацает в чужих тонких пальцах, и Сяо невольно щурится, когда тарелка оказывается до краëв набита всем подряд так, будто Итэр даже не смотрел, что ему накладывает. Впрочем, может, правда не смотрел – уже подхихикивал Паймон, которая довольно быстро приковала всë внимание очередным рассказом о Нод-Крае, который вчера Сяо слушал перед сном. Тягучее, мягкое воспоминание о вчерашнем вечере и гуцине накатывает неожиданно, и он поворачивается к уже ждущему его золотому взгляду, словно Итэр слышал его мысли даже сквозь громкий смех мадам Пин и грозный – Сянь Юнь. Видеть адепток такими расслабленными было чем-то неестественным, странным, от этого хотелось отвернуться, словно бы то был не всего лишь смех, а что-то неприличное, но сидящий рядом Итэр смеëтся тихо, и Сяо даже со своим исключительным слухом не может услышать разницу между смехом смертных, адепток, бывшего Архонта и Итэра. — Здесь шумно, — практически одними губами говорит якса. Юноша моргает в ответ, забавно оглядывается украдкой, прежде чем наклониться чуть ближе и снова подбадривающе улыбнуться: — Попробуй юэбин, — отзывается он вместо ответа, — Я у Янь Сяо заказывал. Пышный, с вырезанным сверху иероглифом «удача» пряник выглядел довольно привлекательно, но якса не уверен, что у него вообще в желудке существует столько места для еды, а в груди – для воспоминаний о редких проведённых вместе праздниками середины осени с другими яксами. Он поднимает сомневающийся взгляд на ожидающего юношу, не уверен, что стоит что-то говорить. Но ведь он для этого сюда и пришëл. Чтобы говорить. Не только с Итэром, но с ним всегда – в первую очередь. — Я никогда не пробовал их, — медленно и также тихо тянет якса, всматриваясь в золотые глаза напротив, — Однажды я подарил юэбины Босациусу. Их принято делить, но он съел все разом. С другого конца стола кто-то давит предательский, слишком тихий на фоне остального громкого разговора женщин смешок, и пара яшмово-золотых взглядов стремительно подлетает над столешницей, сталкиваясь с едва заметной паутинкой в уголках карих глаз с красным узором – Итэр теперь знал, что то было узором, а не киноварью. — Прошу прощения, — тут же спохватывается Чжун Ли, и его едва ли слышно сквозь гомон реакции женщин на рассказ Паймон, — Мне крайне неловко, просто я внезапно вспомнил эту чудную историю. Приятно знать, что Лунная Охота исполняет своë главное предназначение. Сяо мешкает, постукивает когтями по палочкам. Думает. Все тысячи лет их с Мораксом жизни до сих пор жили в песнях, пословицах, обращениях, книгах, легендах. Сяо никогда не лелеял таких же глупых надежд, какими был одержим Бай Чжу, уж тем более не мечтал о чьëм-то воскрешении, однако если у него есть даже такая скромная возможность, как вернуть погибших якс сюда, за стол, обсудив их, то он не может не воспользоваться ею. Он скучал. По всем яксам. Особенно сильно – в такие дни, когда принято вспоминать близких. Сяо тихо вздыхает. Традиции Ли Юэ ему нравились, потому что всегда были кстати. Когда ощущение потери и горечи доходило до опасной отметки, как раз вовремя начинался праздник, который поможет утопить тоску в сладком вине. Он действительно скучал – это не было секретом. Но никогда – никогда – не задумывался над тем, что скучает кто-то ещë. Попросту не видел, как и не видел очень многих вещей, пока однажды в его жизнь не постучалась прекрасная в своей неожиданности, резкости и нежности весна. Никогда – над тем, что в этом мире остался кто-то ещë, кто хранит о них память, кто ценит, держит, не может отпустить, кто помнит, каково это было и как это всë закончилось. Сяо бросает взгляд на сидящего рядом Итэра, но тот даже не пытается тактично отвернуться или сделать вид, что не слушает их. — И что же, — неуверенно бормочет адепт, возвращая взгляд терпеливо ждущему Чжун Ли, — Босациус сказал тогда? Мужчина задумчиво хмыкает, постукивая указательным пальцем по чаше. Каждый раз спрашивать у него что-то о прошлом было до крайнего неловко – Сяо не знает как работает коррозия и, возможно, только что надавил на самое больное место, но отступать было уже поздно. Он едва тихо вздыхает. Почему он никогда не мог разглядеть в Мораксе того чуть ли не единственного, кто мог хотя бы в праздник разделить с ним прошлое, которого для них двоих, казалось, было слишком много? — Кажется, ему было стыдно, — с эфемерной улыбкой отзывается Чжун Ли, с тихим стуком опуская чашу на стол и терпеливо дожидаясь момента, когда Сянь Юнь прекратит свои возмущения, а Паймон вновь вернëтся к рассказу. — Конечно, ведь по такой логике, он и с Вами должен был поделиться, — улыбается Итэр, откладывая палочки на подставку. Чжун Ли терпеливо качает головой. — Не думаю, что Босациус когда-либо воспринимал меня как кого-то, кто стоял выше. Как владыку и командира – разумеется, — медленно говорит он, переводя взгляд с яксы на юношу и обратно, — Однако даже тогда казалось, что мы с ним наравне. Не было ни панибратства, ни неуважения, просто с ним было крайне легко. Сяо с чувством кивает, наклоняясь чуть ближе и жадно глотая чужие воспоминания. Те, которых никогда не было ни у него самого, ни в песнях, ни в легендах; которые сохранились лишь у самого Босациуса и, как оказалось, у Моракса, который вовсе не был против поделиться. Воспоминания, которые помогали заново узнать того, кого ты не видел уже пять сотен лет и с кем словно мог вновь встретиться сейчас. — Так что, Сяо-эр, — после недолгой паузы продолжает мужчина, улыбаясь краями губ, — Вся его вина была рождена исключительно для тебя. Извинился ли он после? — Босациус не извинялся, — легко отзывается адепт, — И дело не в гордости. Просто он никогда не совершал ошибок. — Рад слышать, что то была единственная и главная ошибка в его жизни, — почти смеëтся Чжун Ли, и Сяо почти смеëтся в ответ. Оба проглатывают смех вместе с безграничной тоской, запивая всë это османтусовым вином, которое так умело стирало собой все ненужные чувства, оставляя томиться на корне языка лишь самые сладкие и терпкие. — Только не будь мне дядей, — довольный своей сказанной шёпотом шуткой Итэр подцепляет кончиками пальцев тонкий нож для пряников, но, поймав непонимающий, хоть и восхищëнный взгляд яшмовых глаз, тут же исправляется, — Я имею ввиду, не будем повторять главную ошибку Босациуса, — нож мягко тонет в тесте, разрезая юэбин пополам, — Он был бы тобой недоволен. Сяо выдыхает резко в смешке, но не собирается спорить, вместо этого принимая половинку пряника. Их осталось совсем мало – ещë полчаса назад забитая доверху тарелка внезапно оказывается пустой, и найти тому причину якса может только после того, как наконец отвлекается от чужой изумрудной рубахи, выныривая обратно в мир громкого смеха, шумных разговоров и нескончаемого звона посуды. — Кажется, кому-то придëтся подвинуться. Сидящая рядом Паймон бесцеремонно толкает адепта локтëм, и тот даже не успевает возмутиться поведению феи – все возмущения застревают где-то в горле, когда взгляд сумбурно сталкивается с Ху Тао и Син Цю, которые, кажется, уже вернулись откуда-то вместе со стульями. Приветствие так и не срывается с языка, как и возмущения, потому что Итэр незатейливо касается локтя и тянет на себя, пробуждая от странного наваждения. Одного круглого стола категорически мало для компании, которая росла с приходом кого-то нового. Кажется, примерно о том же думает и Паймон, которой приходится едва ли не впечататься в адепта, и Итэр, который хоть и не имел ничего против сидеть так близко, но даже чашу держать в таком положении было безумно неудобно. — Сян Лин, можно ведь и стол взять у тебя? — бормочет Чун Юнь, пока все разговоры прерываются попытками устроиться удобнее. — Можно-можно, но не представляю, как нам их соединить! — При всëм моëм уважении, Алатус, к вашим традициям иметь круглые столы, именно поэтому я отдаю предпочтение прямоугольным, — шепчут весело на ухо, и адепт невольно улыбается кончиками губ в ответ, — Я схожу, а потом что-нибудь придумаем, — уже громче говорит Итэр, отстраняясь от яксы и поднимаясь на ноги, пока одна половина стола вновь возится, но теперь уже в попытке выпустить юношу. Возвращается Итэр не один, и Сяо на мгновение думает, что, возможно, юноша просто прихватил вместе со столом какого-то бедолагу, который за ним сидел, однако смутно пробившееся воспоминание заставляет напрячься и метнуть взгляд в сторону по-прежнему безмятежного Моракса. Чужое появление не только не напрягает бывшего Гео Архонта, но и вызывает заинтересованность в карих глазах. — Вот это толпа, — бесцеремонно заявляет пришедший юноша, опуская свою половину стола на пол, — И Вы, сяншэн, даже не пригласили меня? — Не знал, что ты в Гавани, — отзывается Чжун Ли, приглашающим жестом указывая рукой с чашей на один из пустующих стульев, — Полагаю, с твоей помощью у нас достаточно места, чтобы ты мог к нам присоединиться. Итэр выглядит слегка недовольным, когда его оставляют не у дел, так ещë и стол ставят не туда, куда нужно, так что дотащить его приходится уже без участия Тартальи. Уже потом, когда юноша наконец возвращается на своë прежнее место и считает жизненно важным не сокращать расстояние между их стульями, продолжая ненавязчиво касаться его плеча, Сяо в изумлении понимает, что, кажется, он один за обоими столами был против компании Фатуи на празднике. Он в ожидании поворачивается к Итэру, но рыжий юноша усаживается между ним и Шень Хэ, лишая яксу последней возможности украдкой спросить, откуда у Итэра привычка подбирать странных людей с улицы, как бездомных собак, которые потом могут откусить тебе половину руки. Чужие ярко-голубые – такой цвет вообще существует в природе? – явно подмечают его недовольство, и Тарталья выглядывает из-за плеча юноши, говоря то, что Сяо приводит если не в бешенство, то хотя бы в тихий ужас: — Я не знаю, кто ты, но не смотри на меня так, словно я сейчас проглочу вас всех целиком. Кто-то из смертных внезапно громко хохочет, и Сяо метает быстрый взгляд в сторону Ху Тао, чтобы убедиться, что смеялись не над словами Чайлда. Сяо недовольно щурится и единственное, что позволяет ему взять паузу и хорошенько подумать, прежде чем что-то сказать – чужая ладонь на колене. Внезапно мыслями он вновь оказывается где-то там, на террасе Чиван, на которой произошло так много странных и важных вещей; в тот день, когда это странное и важное произошло впервые – когда Итэр внезапно заступился за него. Сяо поднимает взгляд на наблюдающего за ним и терпеливо молчащего сейчас юношу, но слова из горла не идут. Впервые – не потому что тяжело, а потому что так много, что даже не знаешь, с чего начать. Как он только мог подумать, что Итэр рядом – это потеря свободы, а не еë эволюция? — Просто не понимаю, почему ты здесь, — ровно тянет якса, сталкиваясь взглядом со ощетинившимся юношей, а потом вновь переводя внимание на Итэра, наспех очерчивая взглядом чужую бледную, местами шелушащуюся после ветров Нод-Края кожу, — Ты уверен, что стоит? — Уверен, — мягко отзывается юноша. Взъерошенный раннее Тарталья внезапно не лезет в их переглядки, лишь ëрзает на стуле неуверенно, одëргивает пару раз красный шарф на шее. — Я обещал, что мы с тобой обсудим Нод-Край, когда мы с Паймон вернëмся, — расплывается в улыбке Итэр, не отнимая руки и поворачиваясь к юноше, который тут же охотно кивает болванчиком несколько раз, — Боюсь, мы вернулись ещë не окончательно, так что пока наш договор ещë в силе. Сяо не может сдержать короткой улыбки, которая тут же тонет в сладком вине, оседает на губах лëгкими лепестками османтуса. — Как подло, — смеëтся Тарталья, который ещë несколько минут назад выглядел так, словно вот-вот набросится на кого-нибудь с водяными клинками, — И всë равно хочу послушать. Ты уже был в Нашгороде? — Был, — довольно кивает Итэр, — Проездом, не успел зайти ни на один из адресов, что ты передал мне, но случайно встретил Тевкра. Он меня узнал, представляешь? — Тевкра! — радостно улыбается во все тридцать два юноша, хлопая ладонью по столу и игнорируя вздрогнувших рядом Ху Тао и Сян Лин, — Господи ты, Боже мой, как же я соскучился по нему. И как он? Мы, конечно, обмениваемся письмами, но ты же знаешь, какими могут быть эти несносные дети... Внутри что-то ëкает предательски, болезненно, тоскливо, когда он не сдерживается, чтобы поднять наконец взгляд на широко улыбающегося Итэра. — Он очень хотел, чтобы я передал тебе какие-то «закрутки», — с ломаным акцентом пытается повторить чудное слово прямиком из Снежной Итэр, вызывая беззлобный хохот у предвестника, — Но мы с Паймон спешили, так что в другой раз. Что это за «закрутки» и почему их не могли отправить по почте, Итэр действительно не успел узнать. Он совсем забыл, каково спешить в путешествии и делать сотни дел за один день. Сидя здесь, за столом, за которым осталась ровно половина присутствующих, а сама столешница была опасно заставлена угощениями, которые принесли с собой Син Цю, Чун Юнь и Тарталья, Итэр, кажется, снова начинал забывать обо всех заботах, о широком недавнем росчерке шрама на груди и о том, что завтра днëм им с феей вновь возвращаться в нескончаемую гонку за луной – той самой, которая наконец почтила Ли Юэ своим присутствием. Была ли Лунная Охота совпадением или чьим-то промыслом, Итэр не знал наверняка и не хотел гадать об этом сейчас, сидя перед светящимся изнутри Тартальей. А ещë он не знал наверняка что означает «Господи ты, Боже мой», но совершенно точно знает ту смесь отчаяния и радости, что сквозняком свистела в чужом голосе. В деревянной коробочке, принесëнной Тартальей, что-то стучит, когда предвестник возится с ней в попытках открыть. Внутри – отдающие терпкой сладостью знакомые плоды, которые Чайлд настойчиво суëт под нос. — Я шëл от Влада. Хотел поздравить его с праздником, угостить финиками, — рассказывает юноша, широко улыбаясь, — Но он уже умотал куда-то вместе с Надей, поэтому, полагаю, можешь взять в качестве благодарности за приглашение. Якса тихо вздыхает где-то за плечом, и юноша коротко улыбается ему, пересекаясь взглядом. Он не мог не пригласить Чайлда с собой – до того уныло тот сидел на ступенях перед закрытым «Народным Выбором» с этой коробочкой на коленях. — Я не люблю финики, — смущëнно чешет щëку Итэр, когда Тарталья норовит вытряхнуть из деревянной коробочки несколько плодов ему на тарелку, — Но можешь угостить Паймон. Или Сяо. — Обойдусь. — Я тоже обойдусь, — охотно соглашается Тарталья, явно не спеша разбрасываться своим богатством с адептами, — А ты, путешественник, если будешь так привередничать, в Снежной будешь уходить из гостей голодный. — Переживу, — смеëтся Итэр, подставляя чашу под бутылку с вином в руках яксы, — Я фанат орехов и медовых лепëшек. — Медовых лепëшек? — переспрашивает Сяо почти над ухом, заставляя вздрогнуть от неожиданности. — Ну, да, — он поворачивается немного к адепту, приподнимает руку с чашей чуть выше так, чтобы та стукнула о горлышко бутылки с вином в лëгком намëке, что ему пока хватит наливать, — Я хоть почти не готовил раньше, но там и не нужно быть гением, чтобы замешать муку с мëдом, маслом и посыпать всë сверху маком. Сяо моргает медленно в ответ, и Итэр неуверенно улыбается. Говорить о чëм-то, что осталось так далеко и хранилось только им и Люмин, до сих пор странно. Однако, кажется, суть праздника как раз в том, чтобы вспомнить, как это было когда-то давно. Вспомнить, оглянуться, увидеть, что как раньше уже не будет – и понять, что, может быть, и не надо. Запечëнная утка была ничуть не хуже мяса павлинов, юэбины даже вкуснее и насыщеннее, чем медовые лепëшки, а молчащий в любопытстве и надежде услышать что-то ещë Сяо с чашей османтусового вина уж точно был лучше, чем любая компания занудных учëных на любом напыщенном пире. — Ну, будем! — чаша с вином в руках предвестника под осуждение адепта на иностранную традицию стукается об их. — За твоë здоровье, — с улыбкой тянет Итэр, думая о том, что, может быть, за их небольшой круглый стол уместится не только ещë парочка друзей, но и несколько покрывшихся пылью, уличëнных лунным светом воспоминаний.

- - -

— Не могу дождаться твоего подарка. Не знал, что ты мне что-то приготовил. Сяо морщится от боли, когда чужая рука почти до хруста сжимает его собственную. Моракс с поста Гео Архонта ушëл, так что кому молиться, чтобы они вдвоëм не свалились кубарем со слишком крутой крыши террасы Юйцзин, Сяо не знал. А ещë не знал, что Итэр, оказывается, может захмелеть. Хоть и до не стоящих на ноге пьяниц ему всë ещë было далеко, но не хотелось испытывать удачу – он и так истратил все еë запасы, которые бережно хранил в течение последних сотен лет. Истратил, впрочем, на то, чтобы сейчас осторожно помочь юноше наконец усесться на ярко-жëлтой черепице. Так что, в целом, не так уж жалко. «Хорошее вложение», как часто любят говорить торговцы за деловыми разговорами на террасе Ваншу. — Не знал? Ты мне чуть ли в рукав нос не засунул, когда я пришëл. Приходится отпустить чужую ладонь и осторожно опуститься рядом с юношей. Пробежав взглядом по крыше ещë раз и убедившись, что чтобы с неë упасть, нужно хорошенько постараться, он наконец поднимает взгляд к лицу крайне довольного юноши и выдыхает за весь этот невероятно долгий вечер. — Пришëл, — кивает Итэр, наклоняя голову вбок, — И, кажется, тебе понравилось. Сяо легко ведëт плечами, переводя взгляд на раскинувшуюся под ними Гавань. И Бисерный паром, и лес Гуюнь, и Драконий хребет – всë как на ладони. Над ними – величественный Нефритовый Дворец, служащий вечным напоминанием о том, что если Ли Юэ когда-то и был его, то теперь это осталось в прошлом. Его Ли Юэ теперь возится рядом, стаскивает с себя коричневый кафтан, чтобы накинуть его на плечи обоих и напоследок качнуться, толкая незатейливо его в плечо и заставляя подыграть и легко качнуться в бок вместе с юношей. — Понравилось, — всë-таки отвечает адепт, поправляя мягкую ткань на своих плечах и удерживая еë между пальцев, — Кроме этого предвестника. — Всегда будут люди, с которыми тебе не нравится общаться, — улыбается кончиками губ юноша, вытягивая и скрещивая перед собой ноги, — С ними тоже надо будет управляться. — Начинать всë равно стоит с малого. — Уже начал, — и вновь лëгкий толчок в плечо, — И отлично справляешься. Мягкая, привычная тишина, которой так не хватало последние месяцы, усаживается рядом с ними на крышу. Стоит голове адепта устроиться на его плече, а тëмно-зелëным волосам почти слиться с изумрудной рубашкой, как Итэр послушно устраивает щëку на чужой макушке, обращая взгляд к казавшейся такой огромной луне. Если он завладеет еë мощью, если загребëт всë это великолепие древней силы себе, сможет ли он обменять это на то, чтобы они до окончания времëн сидели на этой крыше? Возможно, стоило спросить у Моракса, он ведь всë знает. Итэр потупляет взгляд, мажет щекой по мягким волосам, от которых тянет горечью горных трав и совсем немного – лимонной цедрой. Если присмотреться, то можно было увидеть силуэты сидящих возле дома Сянь Юнь друзей. Чжун Ли наверняка был где-то там, слушал очередной рассказ Паймон и задавал странные вопросы, казавшиеся одновременно и снисходительными, и честными. Итэр тихо вздыхает, жадно утыкаясь носом в чужие волосы. — Вы так очаровательно поболтали с Чжун Ли, — бормочет юноша. Сяо, кажется, не спешит спорить с такой оценкой, и это не может не вызвать улыбку. Взгляд очерчивает рассеянные по всему морскому воздуху тëплый свет фонарей, которые цепочкой вели сквозь всю Гавань. Итэр лениво прикрывает глаза, легко вздыхая. — Он... Чжун Ли не вылезает у меня из головы весь вечер, — продолжает бормотать он чужим волосам в надежде, что если говорить как можно тише, то ветер не унесëт его слова обратно к адепткам и бывшему Архонту, — Точнее, то, как он общался со всеми. — О чëм ты? Приходится со страшным разочарованием оторваться от аромата цедры, когда Сяо отстраняется и смотрит с нескрываемым любопытством и совсем немного – с привычной, постоянной тревогой, которую не получается смахнуть с потерявших остроту в свете луны черт лица ни мимолëтным касанием пальцев до мягкой щеки, ни щелчком по длинной бирюзовой пряди. Итэр с некоторым сомнением мешкает, не сразу решаясь продолжить, но, раз уж он сам завëл эту тему, то было бы как минимум нечестно замолкать. Как максимум – пока он не начнëт говорить вслух, эта тревога из яшмовых глаз не исчезнет. — Он же, ну, сам знаешь, кем был когда-то давно, — незатейливо, полушутя продолжает юноша, щëлкая по другой пряди, прежде чем вернуть всë внимание чужим глазам и заглянуть в каждый по очереди, — Но не говорит об этом, например, Ху Тао, которая очень ценит его. Как думаешь, это можно считать за обман? Сяо тихо хмыкает, двигается чуть ближе. Смотрит. Всегда смотрит – так упрямо и долго, что рано или поздно, но обязательно находит то, что ищет. — Для Ху Тао не так важно прошлое господина Чжун Ли. Так что нет, не обман, — когти легко дëргают за край кафтана, поправляя сползшую ткань, — Если я не скажу тебе, что завтракал холодной лапшой, это не будет обманом, потому что тебе всë равно. — Ты завтракал холодной лапшой? — наигранно удивляется юноша, не сдерживая улыбки. Где-то над ними внезапно раздаются приглушëнное радостное пение людей, у моря привычно горланят чайки, а в хижине «Бубу» наконец гаснет свет. Тейват жил. Дышал, вопил, пел, светил, потухал, шелестел – сидел рядом и молчал. Сотни раз за этот вечер Итэр чувствовал на языке не османтус, а слегка кислый и разбавленный виноград. Десятки раз с губ почти соскальзывал чужой – родной – язык. Юноша легко касается чужого запястья с повязанным пятицветным браслетом, который был таким редким гостем поверх тяжëлых перчаток. Недолго думая, он тянет осторожно кожаную ткань с рук адепта, оставляя перчатки где-то под своим коленом так, чтобы не унесло ветром. — Думаешь, мне тоже можно? — невзначай интересуется он, — Молчать, как Чжун Ли. — Можно. Итэр не поднимает взгляд, продолжая молча возиться с цветными нитями, заново повязывая их поверх уже обнажëнной кожи яксы. Запечатлев короткую улыбку на чужих слегка сбитых костяшках, юноша подтягивает к себе ноги и, опираясь локтëм о колено, лениво прикрывает глаза. — Но если я ничего не скажу, разве они когда-нибудь примут меня по-настоящему? В конце концов, я не собираюсь забывать свои корни. Даже если бы захотел – вряд ли вышло бы. Может быть, Сяо и стало гораздо проще говорить, но он всë ещë оставался самим собой, поэтому когда тишина вновь затягивается, Итэр этому почти не удивляется. Мысль, соскочившая с кончика языка – последняя томящаяся в его разомлëнном османтусом разуме, так что, стоило только еë озвучить, как тишина уже не просто сидит рядом, но и пробирается куда-то под скальп, умело заглушая собой все оставшиеся отрывки переживаний. То ли холодный ветер, то ли сорвавшаяся капля дождя холодит кожу на шее, но уже через мгновение светлые волосы осыпаются в чужие руки, и Итэр непонимающе приоткрывает глаза. — Сиди, — командует беззастенчиво адепт, собирая волосы, и юноша медленно моргает в ответ. Шипит только коротко, когда что-то жëсткое впивается в макушку, и якса тут же без слов извиняется, поправляя то, что юноша спутал с холодным ветром. Пальцы легко нащупывают шпильку в волосах, и Итэр поспешно тянется к мечу Нарциссенкрейца, вытаскивая верное оружие из ножен и осторожно поднимая его между ними так, чтобы можно было рассмотреть и неумелый пучок волос, и подвеску в виде луны на конце шпильки. — Я собирался потом отдать, — неохотно тянет якса, явно не желая объяснять как-то свой поступок, и юноша опускает меч на черепицу, постукивая по рукояти пальцами в попытке удержать если не себя, то хотя бы оружие в руках. Сяо растерянно моргает и внезапно хмурится, — Но ты сам напросился. Итэр резко выдыхает в смешке, вновь неверяще щупает подарок в своих волосах. Под луной, под Нефритовым дворцом и в самом центре Гавани он совсем забыл о том, как это принято здесь, в Ли Юэ – отвечать не словами, а делом. Может, то была особенность не Сяо, а всей страны в целом. Может, Сяо и был Ли Юэ, который так сильно полюбился. — Тогда, видимо, моя очередь, — улыбка расцветает на губах сама собой, когда адепт со всей серьëзностью кивает, поправляет деловито шпильку, прежде чем с интересом вернуться на своë место. Ещë при покупке этого ханьфу Итэр поразился тому, что в широких рукавах можно было хранить какие-то небольшие вещи, однако именно благодаря этой странной находчивости жителям Ли Юэ ему удалось до победного конца сохранить в тайне свой подарок, поэтому когда Сяо с любопытством забирает свиток, а тëмные ресницы вздрагивают в удивлении, когда мягких шëлк слишком бережно разворачивается в чужих когтях, Итэр чувствует себя до крайнего довольным. — Шëлк я, кстати, заказывал у Юй Бао, — тянет он с улыбкой, устраивая подбородок на чужом плече и заглядывая в свиток, который, честно говоря, уже не мог видеть, ведь сидел за одной-единственной фразой в течение последних трëх недель. — Спасибо. Такое простое слово, от которого внутри всë кубарем. Должен ведь был привыкнуть, но якса подкрепляет благодарность, которую раньше никогда не выражал вслух, долгим поцелуем куда-то в висок, и хочется уснуть прямо на его плече, наплевав и на луну, и на Нод-Край, и на всë то, что находилось за пределами этой крыши. — Тебе спасибо, Алатус, — говорит он тихо и трясëт слегка головой, заставляя шпильку в волосах пару раз красноречиво звякнуть, адепта – тихо рассмеяться, а себя – сцеловать эти смешки с чужих губ. Жаль, что звук нельзя как-то припечатать к себе или хотя бы потрогать; ещë сильнее жаль, что Сяо смеялся так редко. Однажды Итэр провëл целый день в попытках рассмешить его, но тот либо догадался, либо обладал каким-то особенным – непостижимым – чувством юмора, так что Итэр ничего толкового добиться не смог. Так, только осуждения за особо странные шутки, которые были, вообще-то, вычитаны из лиюэйского сборника анекдотов, который ему так заботливо одолжил кто-то из друзей. Кто именно – Итэр не помнил; не сейчас, когда адепт так осторожно берëт его лицо в свои ладони, что даже самому становится страшно за свою сохранность – неужели настолько хрупкий, раз якса вëл себя так? Когтистые пальцы сами легко находят грубый, распустившийся местами атлас на чужом запястье. Он несколько раз пытался предложить сшить другую ленту, но Итэр постоянно отговаривал. И так умело, что Сяо забывал о ней до следующей встречи, до следующего касания до грубой ткани, под которой всегда была слегка стëрта кожа. — В следующем году обязательно надо будет потушить груши в мëде, — внезапно выдаëт Итэр, когда поспешно разрывает поцелуй с целью поделиться своими мыслями, и Сяо с короткой улыбкой вспоминает о том, сколько чаш с вином тот умудрился осушить за этот вечер. Он осторожно ведëт пальцами левой руки с подточенными когтями по чужим скулам без страха, что они могут ткнуть в золотой глаз, поцарапать кожу, задеть что-то важное, сломать, — Тебе понравится. Особенно если ещë сверху сыр положить. Обычный, не фонтейновский. Ну или тимьяном засыпать – и сладко, и горько. — Обязательно. Итэр деловито отстраняется, смотрит немного, прежде чем мазнуть губами по линии челюсти и уже окончательно отсесть чуть в сторону, поворачиваясь целиком. — Ты когда-нибудь пробовал мясо павлина? Сяо с беспокойством моргает, не рискуя отвечать – вдруг то была шутка. — Серьëзно? — Абсолютно. Мозги были деликатесом. У нас ещë принято было дарить перья съеденного павлина гостям в память о пире. — Я не собираюсь есть павлина в следующем году. Это отвратительно. — И тебе даже не любопытно? — Абсолютно, — беззлобно и с улыбкой передразнивает он юношу. Итэр не теряется, улыбается в ответ лукаво: — Ты когда врëшь, у тебя уши краснеют. На мгновение повисает тишина, и Итэр не моргая следит за адептом, не позволяя себе упустить ни одного движения. И правильно делает – Сяо бросает мимолëтный взгляд вниз, на лежащий между ними меч Нарциссенкрейца, чтобы взглянуть в отражение, и тут же сердито хмурится под довольный смех юноши. Серебряная шпилька в светлых волосах вторит чужому смеху, передразнивает, но, кажется, Итэра это не смущает. — Ты какой-то слишком разговорчивый для того, кто не спал всю ночь и лишил второй стол выпивки, — любезно отмечает недовольный обманом адепт. — Истина в вине, душа моя. От Итэра пахнет чем-то важным. И на вкус он такой же. Сложный, нужный, и сладкий, и горький. Никакого османтуса, никаких медовых лепëшек и орехов – в Итэре ничего простого нет. Даже запахов. Даже касаний. Он не умеет по-простому, и от этого ведëт, потому что в каждом вздохе в поцелуй, в каждом аккуратном касании до спины, в каждой улыбке всего того, что они сумели построить с весны, настолько много, что не уместится не то что в Сяо – на всëм Тейвате и за его пределами. Может быть, уместится в чужом широком рукаве коричневых одежд. Или на стëртой коже под фиолетовой лентой. Или под толстым слоем кожаных перчаток и тонким – цветных ниток пятицветного браслета. Не то что бы между этими двумя вещами была какая-то разница.